Читать книгу "Небесконечность"

Между коллегами воцарилась тишина. Евстропов заметно приободрился:

«Мне как раз потребуется месяц составит микстуру, чтобы полушария не жалели об утрате. Ты Круглов, навёл меня на мысль, что можно соорудить цепочку на основе Ламбертовой смеси для восстановления памяти. Попробую-ка я ее запустить задом-наперёд, а?! Ламбертова формула транзитом проходит гипофиз, это как-раз что и требуется. Но знай, если сорвёшься ты, то и мои труды полетят насмарку. А узнаю я твои мыслишки просто, ты будешь в испытуемых. Как тебе план? Если премия за открытие высветится, тебе половина.»

«Так я же помочь хотел, по-человечески!»

«Мне? Ха, мне только если Господь поможет, кроме Него кто ещё забирает мусор из башки и меняет на бриллианты? Ты же можешь только пластик сунуть взамен дырявого ковра, не ахти какая сделка, жульническая, я бы даже сказал. Но мысль в своей сути у тебя весьма содержательная и требует эксперимента, который есть первый шаг для внедрения. Ведь лекарство такое ой как нужно, ты не представляешь – „Забыватель Евстропова-Круглова“. Мы на полпути, тебе уже есть что забывать… Ну не гляди на меня ребёнком! Вот это как раз и забудешь, что меня спасти хотел.»

«Ну ты тогда бумажечку подпиши, что старые вещи, как то: чучело, ковёр и чемодан отдашь, вдруг с моей памятью что стрясётся в ходе эксперимента! Мы взрослые люди, я голову подставляю под твои микстуры…»

«Ах, у тебя одна коммерция на уме, вот где чистить надо, а не у меня под диваном. Так и быть, все сделаю для спасения мира!»

Евстропов надвинул очки, схватил ручку, и каждым своим движением подчёркивая важность события, начал выводить условия договора. Он не особо верил в микстуру, а больше радовался, что Круглов, доцент и будущая звезда кафедры, купил-таки фальшивый лотерейный билетик и минимум месяц не будет домогаться со своим торгом. Профессор успокаивал себя, что может и «Забыватель Евстропова» выйдет ненароком, такое, в теории, возможно. Вновь почувствовав былую высоту профессор украсил лотерейный документ размашистой подписью.

Тонкое тело

По состоянию на начало 2015 года на Земле насчитывается 10 миллиардов

789 миллионов тонких тел.

«Свободная энциклопедия»

– Все подлецы, все. Что же это за мир у нас такой?! Кому верить? Ты знаешь, он в конце сказал, что мы не закрылись. Забыли в спешке. Надо тонкое тело закрыть. Вот так – руки поднимай вверх.

…Конфета? Да, у меня тоже есть… ну давай свою.

Кладет в левый карман и сразу хлопает по другому.

– Не видела мои перчатки? Я ведь в них сюда зашла, ты помнишь?! А, вот! Так, а конфета где, была же ведь только что? Я теперь только зелёный чай пью… Полезно, говоришь? Не-а, у Томы в больнице врачи сказали, что вскрывают, а там чай зеленый запечённый. Я мало его пью – стакан, два в день.

– Это вот я съем, банан хочу, ты мандаринку будешь? Ем теперь, только когда болит, а так нет аппетита. Женщины говорят: ставь на бок свечку. Я говорю им, нет, надо на это место молиться. Про сестру мою знаешь? Да, да говорила, или не тебе? Ну слушай: у меня старшая, Зоя, царство Небесное. Всегда, как соберёмся было вместе, закусочка, чаёк. Зоя мне в шутку: «Женя, я всю жизнь горб гну, за себя, за мужа, света белого не вижу, а счастья мне нет. Уйти от него не могу – сдохнет … пока детей поднимала он кровь сосал, а стариком стал, я виноватой сделалась что он жизнь профукал. А ты, Жень, как птичка, деток не заимела, своего быстренько схоронила и с гуся вода, живёшь-радуешься, в кружки ходишь, «Караван историй» читаешь, телек у тебя не выключается и убрано в хозяйстве: заготовки, холодильник не в запустении. И, сравнить со мной, работала ты семнадцать лет всего. Где ж тут промысел Божий?

…Ах, Зоенька, так ты и ушла с вопросом, я тебе ответить не сумела. Что ответить? Не я всё планировала! Еще у меня младшенькая, Тома, в деревне теперь живет, убежала с города. Младшая, а всегда за меня вступалась, ее пацаны боялась пуще нас с Зоей. Она и денег мне давала несколько раз, но я не слепая, я-то вижу! Тома смотрит на меня – я тут, я там, я в Египет, я к ручьям. …Ой, напомни, я про святые ручьи потом расскажу… и Тома бы в Египет хотела – как она радовалась, я зажигалку ей привезла: сфинкс, изо рта огонь. Нет бы Томе высказаться, что я живу не по средствам, что сироток из приюта не беру, даже собак не беру в дом. А ну их, одна шерсть – не выметешь. …Ни разу, слышишь, ни разу ни словом, ни намеком, я бы заметила. И так бывает: Томка позвонит и платье предложит или вон, сапоги отдала, ей сын из Франции вез, а она мне отдала, каблук ей высок. А в тот Новый Год звонит поздравлять, и, на тебе: «не знаю, что тебе дарить – возьми пять тысяч, купи что хочешь». Сын её обеспечивает, а здоровье-то, здоровье ни к чёрту какое. Но такая сестра! На пять тысяч она могла таблеток себе купить, или в платную сходить на приём… в Царицыно хороший доктор в платной, я тебе говорила? Ладно, после…

…Но на Зою я не в обиде, упаси Боже! Когда мы с ней Томку в больнице навещали, на соседней койке женщина без руки лежала, всё на нас глядела, мне аж беспокойно делалось. Как мы засобирались, однорукая меня с Зоей подзывает и при людях, там в палате еще двое, такое говорит: «ангел над тобой вьётся, не улетает с твоей полянки». …Я это всем у нас рассказывала, ты была тогда? … Ой, у тебя перышко на воротнике, да, вот здесь, здесь… Ангел, говорит, над полянкой, а женщину эту я раньше не знала! А Зоя, старшая, тихо отвечает женщине с одной рукой – я всегда это знала, сон мне снился, все как там: ангел и полянка. Это Зоя-то! Сон у нее … и всё время молчала, ни мне, ни Томе. Знаешь, если мне ангел приснится, я сразу тебе позвоню, нашим расскажу, тут и там, и по ручьям! Ещё женщина Зою одной своей рукой схватила и наставляет: берегите вашу сестру, не обижайте, дружите. Это нам-то, когда каждой за пятьдесят уже было… О, у тебя за спиной мужчина с компотам присел, только не оглядывайся, не смотри на него. Это зять Сорокиной, похож он на зятя… Должно быть приличный, Сорокина-то Алевтина, гуманитарий. Я вот и думаю, может ей про ангела рассказать и про моих сестёр, Алефтина может описать, в наши «Районные ведомости» от неё там каждый месяц заметку ждут. Резко пишет, но никого не обижает нарочно, другие статейки хвалебные, а Алефтину держат как собаку на привязи – лает, но не кусает.

…Не крутись, говорю. Никуда он не ушёл, допивает. У него живот… наверное гастрит. Нет, не ожирение, тогда и морда пухлая и отдышка, у него просто живот. Но Алефтину, думаешь, просить стоит? Да вдруг напишет какую критику, карма будет, или про сестер ляпнет, что неудачницы. А они удачницы – у каждой по даче, а у меня своей нет. Томкина дача, это картошка: и на себя и на неё заготавливаю, она там раз за лето появляется. Зоина дачка, там я редиску, морковь, свеклу, ну и зелень, книзу в этот раз сажала, ничего даже на вкус, но Зое не понравилось. Горькое гордые не любят, я заметила! Дачи ихние, а хозяйничаю я, так Бог распорядился… Да, про ручьи, женщины говорили, они мускулы накачивают, приезжают туда в Белгородщину, обделённые, надо вот Томе поехать, чтобы не хворала духом и сражались.

Говорят, будто пока не омоешься в четырёх ручьях, всегда будет казаться, что неудачи дьявол посылает. Ага, вот и ты так думаешь! Тебе в первую очередь к ручьям… я еще раз хочу съездить… нет, ты что?! Сейчас снег, надо чтобы потеплее, они смерть какие холодные. Ну вот, пока не окунёшься неудачи, ну я говорила… А потом тебе глаза открываются, мускулы-то не те что на руках и в коленях, а духовные. Наливаются мышцы, ты идешь биться за Истину и все неудачи… нет, не так… Что ты считала несчастьем, оборачивается удачей. У меня деток нет, как маялась, как рыдала, а у Зои трое и хоть бы один мать родную уважал по-людски, звонят, но не приедут и раз в год. Двое поразъехались, что не отыскать, а дочь Люба на ней трутнем висит, не стряхнуть. Спасибочки, таких детей иметь! Ты на сон жалуешься все время… ага допил он свой компот, теперь худеет. Надо знаешь как? Выпил жидкого, сиди пятнадцать минут ни ешь, ни пей, потом можно салат, основное блюдо в конце, и всегда только половину порции. Это в «Огоньке» за тот год было, июнь… он, надо думать, прочитал тот «Огонёк».

…Нет, оборачиваться нельзя, а то вы взглядами столкнётесь. Что я говорила-то? Сон, сон, спим, годы уходят, а что жизнь? Постоянное путешествие и постоянный экзамен… У Томы сын, Костик, тридцать лет, а на фирме экзамены ему устраивают, мне шестьдесят пять, Бог мне на пенсии тесты дает. А ты что думала? Бессонница это экзамен, и ты его не проходишь, и по-новой сдаёшь. Вот, голову на него повернула – значит не прошла! Он тебя увидел и сейчас сорвёт диету и съест добавку, спешить начнёт, большие куски заглатывать. Что, не правда? Правда! Теперь иди на кассу и возьми нам два томатных сока, только не оборачивайся, гляди под ноги … Нет, не я, ты идёшь – провалилась на экзамене, значит ты, я место буду держать, сейчас со второй группы народ повалит.

…Сколько я тебе должна? У них каждый раз дорожает… держи, пятьдесят, мельче нет. Да прошла, прошла ты экзамен, ни разу не оглянулась! Всегда бы так… и у меня бывает, пересдаю. Самолечением занимаюсь, к врачу сходить мандраж берёт, считай, что этот экзамен я провалила. В ангела слишком поверила, а женщины мне сказали, что я так за спиной его прячусь. Докторов тоже Бог сделал, их бояться нельзя, а я ни в какую. Ст-ра-ш-но! Ну, ты у нас другого теста, ты в огонь и в воду. Раиса Моисеевна такая же, ей всё нипочем. Сколько ты ей дашь? Шестьдесят… ха-ха – шестьдесят семь не хочешь?! Да ты и про шестьдесят с подстраховкой сказала, ей на вид пятьдесят пять. Секрет вот в чём – много путешествует, ей не надоедают эти поезда-самолёты и на Бали летала весной, это другой конец земной планеты. Я гляжу, вокруг неё молодёжь вьётся, у неё чакры хорошие. И никогда не скажешь, что сына схоронила – давно, но всё равно. Любиной одноклассницы подруга тоже сына в армии потеряла, но так она по сих пор воет, пятнадцать лет прошло, а все себя казнит. Я так понимаю, если застрял в прошлом, уже вперёд пути нет. Раиса Моисеевна пример жизни, она правильно ангела поняла… Ой, он к нам с тарелкой идет. Всё из-за тебя, двоечница, теперь сиди и не шевелись, я тебя спасу!

Небесконечность

За свои шестьдесят лет на земле Владимир утвердился в мысли, что жизнь проходится в три главных этапа и каждый из них-словно сама по себе жизнь. Это важное открытие он время от времени доносил до окружающих. Сейчас Владимир делился любимой темой с коллегой из соседнего отдела – Еленой Ванюхиной. Она была так добра, что пригласила мужчину к себе на борщ, как-то услышав от общего приятеля, что Володя обожает горячие блюда. В ее вдовьей жизни уже побывал один любитель; сначала тоже прихваливал еду, а потом крепко ударил по напиткам, поэтому третьего этапа не дождался. А тут такой человек! Все у него распланировано, имя равно отчеству и все на свете учтено.

– Так что до середины высшего образования – это первая часть – заканчивал свою мысль Владимир и надувал щеки, остужая очередную ложку с борщем.

Дама удивилась на такое непропорциональное деление, но мужчина дожевал хлеб и пояснил.

– По окончании университета молодежь зеленая, много глупых решений; чуть сильнее ветерок, сразу в канаву сносит. Так что в первые разумные годы надо совершенно определиться что да как, и уже заарканить пару начальников – пусть за меня поборются. А пока у них драка, моя ценность растет! Это достойный финал первого этапа и достигается он, если все эти школы-институты, да безмозглое детство не наделали грехов. Ведь как мы часто видим – балдеет студент и думает, что вторая часть или третья вытащат завязшую в болоте телегу молодости. Кукиш!

Владимир показал, как нынче поучает внука – он оставил ложку и стал резать воздух взмахами ладоней как будто хотел отрубить голову этой подлой юности. Елена изумлялась – она ему не подносила, но воинствующий дух, прыть и отвага так и струились от немолодого коллеги.

– … Поглядишь негодник, в следующей части вкалывать будешь как Кинг-конг с цепями. «Пошел, говорю, прочь от меня!» – заканчивал свои обвинения Владимир.

Про вторую часть мужчина изъяснялся умеренно. По всем признакам он больше уважал вторую половину по той причине, что многому у нее научился, или ожидал чего-то – со второй долькой он еще не рассчитался. Женщина видела аккуратность собеседника и захотела добавить что-то значимое, подчеркнуть торжественность минуты:

– Молодой еще не знает, сколько трудностей ему выпадет в жизни…

На это гость тут же ответил, что старик уже забыл, сколько натворил грехов. Обоим стало ясно, что разговор подходит к третьей и, по-видимому, заключительной части, о которой говорят со вздохами. Но Владимир и не думал хандрить:

– Старость, дорогая моя, не испытывает радости смотря вперед! В этом ее ошибка и в этом же ключ к разгадке. Потому что до седых волос жизнь ты не видишь, а только суета, да безрассудство. А я же хочу результатами многолетнего труда рассчитаться с желаниями, одолевающими с детства. Вот только радости прежней от безделушек нет и знаете, Леночка, почему?

Владимир поднял указательный палец и сделал большие с выкатом глаза. Вид его наводил на мысль о чего-то важном и монументальном.

– Хоть и натворила дел первая и вторая треть пути, не знает старик, что уже был прощен «там»! А как бы знал, то сразу жить стал по-настоящему… Юнец – а это конец первого, начало второго этапа – этот не знает, что ему помогут; что не один он по жизни, нельзя в одиночество верить!

Елену захватывал вираж мысли ее гостя и она не решалась спросить, о чем давно хотела. Но тут не выдержала и проронила вопрос про «Лидочку» – супругу Владимира, с которой тот разводился при входе в так называемый «трети этап». Мужчина громко цыкнул языком, стал намного проще в лице, но решил не сдаваться и отстоять свою правду.

– Тут ведь как?! Лидия – это аранжировка, мелодию я играл, а она делала выкрутасы да взбрыкивания – другими словами, подражала уже придуманной музыке. Ладно, не жалко – только пускай теперь она одна потешается. Глядишь, сыщется новый зритель! Пусть посмотрит вперед, как я вам только что описывал…

– А вы …, Вла-владимир Владимирович, вы … вы, хотите вперед посмотреть?!

Сердце Елены громко стучало.

Птицы

В состоянии покоя, сердце птицы бьется 400 раз в минуту.

В полете, однако, ритм их сердца может достигать 1000 ударов в минуту.

Кафе при вокзале. Посетители, а вернее определить, пассажиры, не расслаблены, часто оглядываются, будто забежали в чужое место. Большие панорамные окна, подаренные кафе вековой историей вокзала, пускают внутрь обильный солнечный свет. Высокие потолки с лепниной, птицы в извилинах сложных ионических колонн. И после потолка еще пространство, так высоко, что не сомневаешься, что кафе для великанов и это для их глаз задумана причудливая лепнина, фреска на потолке, и вселенских размеров люстра.

Возле колонны и обращенная к ней лицом сидит девушка. Несмотря на все элементы в одежде, прическе и макияже, здоровые черты лица выдают в ней жительницу села. Облокотившись на колонну спиной и все время одергиваясь, чтобы держать спину прямо, сидит старушенция в синем платке, в которой хочется угадать мать девушки, но выдает бабку направленность темы. Ее одну только и слышно. Говорит женщина с рвением, а вкупе с желанием казаться расслабленной, понятно, что старушка порадована этой беседе, но и тревожится. Так часто – и рад и полон забот, что радость ускользнет.

Это заставляет синий платок выдавать новые доводы, но сдержанно, без назиданий, которые непременно ввернула бы мать. Старушка боится спугнуть молодую, красивую собеседницу, без которой на их столик не оглядывались бы посетители. Девушка своим тихим голосом старается скорректировать слишком громкий говор старухи, никто ее не слышит, только отчетливо звучат слова синего платка.

– За место надо цепляться, вначале всегда трудно и вертихвостки вылетают. Чего там – ребята не выдерживают. Это первый курс! Поступить – это половина, теперь попробуй удержись. Со второго все проще, дальше как по маслу…

В иной форме красавица слышала это и от матери и от подруг-студенток, но выслушает еще и от тети. Кофе делает девочку веселее и хочется порадовать тетю, покивать ей в ответ, удивиться на ее слова, задать вопрос про учебу. Верояно, молодая душа и вопрошает, но до слуха посетителей доходят только ответы. Синий платок снова облокотилась на колонну, стараясь казаться невозмутимой, но толи жизнь не учила ее актерскому мастерству, толи сама была плохой воспитанницей.

– Не трать времени зря, время разум дает! Нагуляешься, своего не упустишь, с твоими-то данными. Вера Егоровна, тетя твоя двоюродная, два образования имеет, сын в трехкомнатной живет, сама она за городом в хорошем доме. Про тебя спрашивала, когда последний раз с ней созванивались…

Девушка, по-видимому, спросила, кем ей приходится сын Веры Егоровны и синий платок стала загибать пальцы и поднимать глаза к потолку.

– Так ведь троюродный брат, у меня фото его на телефоне! – бабка заулыбалась, протянула девушке трубку, но расслабленность потеряла и снова сидела с прямой спиной, как при разговоре с начальством. Вещала теперь начальница-девушка, но все шифровано, не слышно. Понять можно было только ее взмахи и «окающие» звуки. Синий платок кивала в ответ и боялась перебить. В ней боролись покорность и желание воспитывать молодежь. Однажды женщина уже неудачно поучила и теперь дула на воду. Про любовь в семнадцать лет, про жизнь, которую в этом возрасте совсем не представляют, про заваленные экзамены говорить женщина опасалась. Но более универсальная тема времени, казалась подходящей. Пока длилось оживление собеседницы, старуха невольно вспомнила, что видела под потолком птиц, что те, будто бы на нее смотрели и чего-то ждали. Божьи посланники хотели продолжения наставлений. Оторванная от родительского гнезда девушка могла соскочить с надежной дороги, но тут такая встреча – разве не с тем, чтобы сказать юной что-то важное?!

Две птицы сорвались с высокого карниза и паря вниз заслонили солнце за окном.

– Пока впустую тратишь время, что-то во вселенной меняется со скоростью света, – проговорила воодушевленная старуха.

Девушка растерянно улыбнулась, прошептала что-то совсем уж неслышное и стала спешно прощаться. Птицы, оказавшиеся обыкновенными воронами, уселись на соседний стол и стали проворно склевывать остатки чье-то еды.

Откровение с прицелом

Паша силился разгадать тактику директрисы, но не понимал куда дует ветер. В целом, погода была весенняя и отпущенный на волю ветер резвился и убеждал не принимать ничего всерьёз. Софья Никаноровна была под стать погоде, и казалось, то она на парит на дальней стороне, то уже в Пашином пространстве. Он двумя вопросами спросил, чтобы замаскировать один главный. Не получилось, и София Никаноровна на оба ответила по-разному, но с лёгкостью. Чего допытывался Паша, так это узнать, с каждым ли новым сотрудником директриса проводит встречи в кафе? На прежней работе в ресторан, помимо директора, приглашались все из офиса и до кучи пара смежников, которых остальные едва знали в лицо. Здесь, в «Ла Приме» встреча тэт-а-тэт и разговор пока о новом продукте, к которому Паша придумал этикетку и рекламную концепцию.

– Я редко с нашими сотрудниками говорю вне офиса, – произнесла бизнес леди мимоходом и быстро приложила губы к кофе, словно удерживала за зубами аппетитную фразу, которой хотела посмаковать прежде чем с ней расстаться, – Но вот в чём проблема?! Всегда нужны новые ходы, верно Павел?

Специалист по маркетингу кивнул в ответ и отпил из своей кружки, так как не имел что ответить. Но и не требовалось, София Никаноровна развивала идею с новым подходом, а Паше казалось что разговор про Новый Год и сейчас он станет главным по корпоративу.

– На тот Новый год я надралась, что цветы вяли в радиусе…

Паша не понял, толи услышал это, или сам договорил. Ей лет сорок пять, но как директору не солидно перед всеми…

София нащупывала трамплин с которого речь польётся, но для этого и собеседник должен пошевелиться, для начала, захотеть помочь.

– Подбираюсь ко входу и знаю там стражи, по обе стороны… Это железные ребята, они никогда не пускают, если пройдёшь на два-три шага вперед сразу окликнут, и не поглядят что женщина, намертво так схватят и кидают назад. На мороз, в дождь, да им по барабану! Пусть хоть чёрт с вилами меня поджидает за дверьми, всё равно швырнут наружу. Такой вот клуб!

¬¬– Это у нас в городе такой? – Паша так прочно держал взгляд на директрисе, что видно было что по клубам он эксперт и сейчас слышит что-то из ряда вон. Не заметив реплики, София Никаноровна затянулась и продолжала не меняя темпа.

– Кто эти верзилы? Ни в одном месте нет такого правила, чтобы женщину толкать, и эта подлость наводит меня на мысль, что сами охранники и есть владельцы заведения, или сильно в доле. Очень вольное поведение, вызывающее! На них сотни жалоб, и как об стенку горох. Но думаешь к ним меньше от этого ходят? Наоборот! Что таинственное, то и тянет. Вот вопрос – как им удалось сделать, что ноль информации о зале, который они охраняют, но все доподлинно знают, что там распрекрасно? Главное, все верят, что там вообще что-то есть! Эти истуканы молча стоят, на вопросы не отвечают, своим видом не показывают… да ничего не показывают. Никто даже не видел, как они в сортир ходят, какие-то био-роботы. Вот Паша, где успех! Теперь думай, свежая голова, соображай. Этикетка хорошо, ролик твой неплохой, но это миллион раз было! А что в том клубе за проходом в зал, ни хрена никто не знает.

Паша состроил изумлённое лицо и пробовал высказать удивление, а Софья Никаноровна поняла, что для удивления время не пришло. Она закурила, не предложив Паше сигарету. Речь женщины потекла от одного поворота судьбы к другому, и её не заботило, что Паша слушает, порой не удерживая нижнюю губу. Но было удобнее говорить и не запинаться при виде сотрудника, чем пытаться угадать, что у него на уме. Начальница знала, поговорив так минут пять, развернет крылья птица-спонтанность и продолжать станет легче, слова перегонят своих судей и создадут особый мир. Туда отправятся жить скопленные за полгода неуверенность, тревоги о новых работниках, которые лучше неё, способнее и отстают только по времени, а придёт час они воспрянут, развернуться и обнаружат несусветную гору ошибок. Об этом надо сказать Паше, иными словами, не равен час и он однажды воспользуется, так что наработки надо передавать. Софья Никаноровна вспомнила свою руководительницу и посмотрела на Пашу её глазами, может и говорила теми же словами – богатый опыт, о котором ни строчки в конспектах студентов, и ни единого намёка от их именитых преподавателей. Софья перешла к рассказу о семье, в повествовании следовало избегать подробностей, а только давать знать, что там было не гладко, что требуется сочувствие. Чтобы Паша если не сказал, то по крайне й мере в уме начал давать советы, как будто двадцати пятилетний парень знал хоть йоту о чём говорит, а у самого него никогда бы не получилось поступить как сам советует. Никогда! Уже в его глазах читалось – «с вашими деньгами другого можно было взять»…

Софья Никаноровна все еще надеялась, и чем дальше, тем меньше, что парень, таки, ввернёт свой совет. Посмотрит по сторонам, придвинется, чтобы походило на шепот, и расскажет что-то в духе свободы выбора при богатых возможностях. Но никакого выбора, Пашечка, нет! В твоих бизнес книжках он описан, и на семинарах по эффективности вознесён в зенит, дескать, это локомотив, тянущий поезд мечтаний, выбор что-то наподобие добавочной стоимости к картошке, когда на цену накручивают еще две цены и всё равно выходит недорого. Из-за дешевизны и доступности, выбором затравили умы целой армии, пришедшей завоёвывать и класть к ногам реальность. Но когда армия потерпит крах и будет корячится в агонии, станет понятно насколько выбор был преувеличен в цене. Сладкую картофелину и гнилую завернули в одинаковую фольгу и присвоили похожее имя. Сладкая, ошибочно именуемая выбором, растягивается в улыбке и приглашает выбирать в магазине, или что-то посмотреть в кино, найти из тысяч книг свою. Но такие предпочтения далеко не выбор. Но вот гнилушка в обертке … да, про неё все молчат, так как сами съели и не хотят, чтобы об этом узнали. Выбирать не из чего, а берёшь, что дают. Вот это как раз и поймут Паши, Кристины, Светы и Софье Никаноровне чудится, что откроется им правда куда скорее, чем однажды ей самой. И по венам их задвигается убежденность в своей устойчивости проказам судьбы, в неотвратимости событий, которые перековав под себя человека, вставят его в прежний паз, чтобы изнашивался медленнее и бил более прицельно.

– Вы психологию изучали? – заглядывал в лицо Паша, и Софье Никаноровне пришлось выпустить дым чтобы скрыть секундное замешательство. Вероятно, молодой человек недавно познакомился с пособием, что-то про умение задавать вопросы. Пролетая над сутью неизвестной книги, ум начальницы нащупал безопасную высоту, до которой не долетали любители бизнес изданий.

– О, ещё какие курсы! Могу тебе посоветовать, вот в записной книжке, сейчас открою. Мартин, немец долговязый, тебе понравится, нордическая школа… – не позволяя заглянуть в свой блокнот она стала продолжать о скандинавских юнгистах, о рациональной сути и своей иррациональной жизни. Но ни к месту заданный Пашин вопрос отложил долгожданный взлёт и пришлось топтаться на скучной теме балласта личности в контрастном социуме и предлагать Паше повторить выпивку, дабы отпрыгнуть от скандинавов к русскому безответному вопросу. Русский вопрос позволял многочисленные, если не сказать, бессчетные вариации нисходящих истин, все из которых стекались к бордюру бытия и затем плескались вдоль него, силясь изобразить волну. Но Софья Никаноровна плавала в вопросе как окунёк в весеннем пруду.

– Потому что нет выбора, Пашенька! Дай возьму у тебя эту оливку, мои что-то по столу разбежались. Нет… нет, говорю, выбора! Пошёл Мартин подальше, он тебе нарасскажет про волю и силу и силу-волю. Но если этот верзила не может толком встать утром после пятого будильника, воля его крошится еще не засохнув. Мне его девка шептала на кофе-брейке, как юнгиниста домкратами с кровати снимают, чтобы на лекции о воле не опаздывал. Ох, мы с ней так оторвались! Катя, наша, Катюшка! Она в кофеёк коньячок капала, милый человек, никогда не забуду. Люди – это самое что ни на есть золото Паша, без них, кофе, это горькая жижа.

В последней фразе женщина почувствовала подъёмную силу и загадала, чтобы только подчинённый не влез с какой-нибудь экзистенциальной чепухой. В ту минуту Паша сидел, блаженно очумев от разоблачения немца и ожидая, что сейчас произойдёт главное из-за чего его пригласили. И он видел, что беспрецедентное предложение готово сорваться с языка директрисы. Но та свинтила на рекламную паузу, прием, которым телевизионщики ломают кайф от просмотра и заставляют ум сквернословить. Она стала нахваливать тот клуб и что однажды ей удалось пройти мимо истуканов.

– Но что интересно, я планов не имела туда соваться. Но проходя мимо, думаю, а была – не была, я пьяная, даже если кинут об пол, только завтра боль подтянется. И шагнула, потом еще один шаг. И замерла, не могу поверить, как всё происходит. Оглянулась, посмотреть видят ли меня остальные. Нет, в клубе своя жизнь, а я словно невидимка. И охрана эта железная, смотрят перед собой и взгляд, как будто сквозь меня. Ну явно делают вид, что не замечают – ни один, ни другой. А я датая, мне до фонаря, я и ещё шаг цокнула. Погромче. И что ты думаешь? Нет их внимания, отключили био-роботов. Тела стоят, глаза открыты, а реакции никакой. После следующего шага я их прошла, и чтоб увидеть их морды, мне надо было уже поворачивать голову. И я смотрю то на одного, то на другого, как курица головой кручу, но меня не берут. И ты Паша, должен мне верить – поклянись, что поверишь!

Если бы была предложена клятва на крови он и тогда бы не колебался, но Софья Никоноровна уже продолжала.

– Я встала как вкопанная. Не из страха, ни-ни… Стою и не верю, вот не верю, и всё! Как так, оба смотрят на меня и делают вид, что не видят. Но есть язык тела, есть наконец, дыхание. С меня вся выпивка спала, и я слышу как сопят эти придурку, как пялят глаза, пытаясь показать что ничего не происходит. Тут к ним, толи из незнания, толи хотел чтобы ему накатили по башке, двинулся какой-то мужик и его-то они сразу приняли и отправили отдыхать в стонах. Я онемела, не верю – не знаю, кто я, что наделала, что меня пропустили. Тут, Паша какое дело: пустить, да, пустили. Но теперь мне надо ногами двигать, двигать в ту заветную залу, нестись пока не очухались. Но я силу такую только во сне испытывала, когда надо бежать, а не можешь. Было у тебя такое? Да, ну вот и я во сне так видела, и тут тоже приклеилась и сдвинуться не могу. Я ни в привороты, ни в какие гипнозы не верю, никто меня не прошибёт, но изнутри-то не пускает. И тут музыка послышалась, ни та в клубе, никак вообще не та. Я уже интернет перерыла… Непохожая из того зала лилась. Я стою и думаю, что ещё пара секунд и мое онемение сделает меня видимой, бугаи схватят меня, и вслед за тем борзым отправят отдыхать на полу. И когда эта мысль во мне укрепилась, а я на шпильках, меня много сил повалить не потребуется. И в этот самый момент в мои ноги вернулась сила, но запрыгала я не к источнику музыки, а назад, в мрак клуба, и бежала как в школе тридцатиметровку. Вот со школы, ей Богу, так быстро не носилась.

Начальница замолчала, ожидая будет ли Паша осуждать ее опрометчивый поступок.

Паша стал смотреть по сторонам, задвигал по столу руками, желая, и не решаясь высказаться, это обидело начальницу которая как раз ждала его скоропалительных выводов. Он таки собрался с духом, заговорил, и итогом его путанного рассуждения оказалось, что Софья Никаноровна не умеет принимать дары судьбы, отказывается от того, что ей по праву дано.

 
В стройных постах
На сигнальных огнях
Машут призывно, собирают к заре:
Солнцу и небу приказ был
Давать!
С первых времён заведённый закон…
 

– Этот французский поэт ЛеВотрасьен передал суть, пояснил Паша и продолжил:

 
Вручают вам в руки, вы пятитесь вспять
Надевают гирлянду, вы поспешно бежите наружу
Жизнь до краёв, Вашего у вас не отнять
И от любви защищаетесь,
Считая, что это не нужно.
 

– Так твой Латрасьен понял как это лечить, или стишком одним отделался? – Софья Никаноровна затянулась новой сигаретой. Собеседник ответа не знал, но видом своим демонстрировал что жалеет ее, что вместо желанного она выбрала привычное.