Читать книгу "У каждого – два каждых в голове… Стихотворения 2000—2017"

Однажды

Однажды, в одном мире так случилось:

Ушли любовь, надежда и мечта.

Пришли унылость, серость, пустота,

И люди в этой смеси растворились.

И в одночасье мир вдруг стал другим,

Никто уже не мог ходить по краю,

Никто не штурмовал ворота рая,

И в ад не шел, за близким за своим.

И сотни равнодушных матерей,

Детей к груди уже не прижимали.

Пророки наземь бросили скрижали,

А многие разбили – так верней.

Без славы, без свершений, без побед,

Шел днем за днем в проклятом мире этом.

И легкий проблеск света был здесь светом,

И не дарил прозренья этот свет.

Когда же бог, трясущейся рукой,

Хотел вернуть тот мир в свое владенье,

Ему вдруг не хватило вдохновенья.

И он ушел, смирившись, на покой.

Казус

Ты под липою уснула,

В гамаке.

Летний гром ворчал лениво,

Вдалеке.

Я, на всякий случай, вышел

В сад с зонтом.

Я просил: «Греми потише

Добрый гром».

Я просил: «Не плачь ты, небо,

Подожди.

Сну ведь вовсе не способствуют

Дожди».

Прошлогоднюю газету

В руки взял.

Комаров газетой этой

Отгонял.

И когда ты пробудилась,

Через час,

Бог повесил в небе радугу

Для нас.

Я бы из нее скроил тебе

Манто,

Если б не спросила ты:

«Вы кто»?

Помнишь…

Помнишь, когда поплыли

Устои, советы, мозги,

Мы об одном просили:

«Пожалуйста, мне не лги»?

Помнишь, как стыдно было,

Когда скрипела кровать,

Когда находили силы

Друг – другу в глаза мы лгать?

Помнишь? Конечно, помнишь,

Как я лгал я тебе, любя.

Помню, конечно помню,

Как ты лгала для меня.

Тихая гавань

Умирали корабли,

В тихой гавани.

Заржавели якоря,

Ссохлись палубы.

Ожидали корабли

Откровения,

Трех русалок на мели,

И везения.

Песни пели кораблям,

Чайки белые.

Звали к дальним берегам,

Оголтелые.

И они пустились в путь,

Неказистые.

И их приняли на грудь

Волны быстрые.

И у дальних островов

Их покинули.

Корабли уснули вновь.

Так и сгинули.

Мы стареем

Мы стареем, июльской листвою,

Месяц – два и, шурша, опадем.

Мы с тобою калитку закроем

И в предутренний сумрак уйдем.

Мы пойдем по тропинке росистой.

Скрипнут ставни, прощаясь, вослед.

Нам не нужно спешить, быстро-быстро,

Убегая от прожитых лет.

Нам не нужно отмеривать время,

И друзей от врагов отделять.

Нам не нужно прощаться со всеми.

Нам лишь главное – рядом шагать.

Нам лишь главное – верить и верить.

В то, что в нашей с тобою дали,

Нас не будут рулеткою мерить,

В то, что мы ну хоть что-то смогли.

Если этого будет вдруг мало,

Не суди же нас строго, господь.

Мы старались, а как уж там стало,

Ты спиши на союз этот – «хоть».

Холодная

У нее, холодной,

Двадцать две причины,

Быть плохой, негодной,

Лишь бы – без мужчины.

У нее, красивой,

Есть всегда дела,

Чтоб не быть любимой,

С ночи до утра.

У меня, подранка,

В этой жизни есть,

Самогонка банка,

И «холодной» месть.

Об Арабелле, Бладе и психоанализе…

Я ждал там, рядом,

Когда все закончится —

Два новых фильма,

В хорошем качестве,

Пиратами украдены.

О да – Карибы!

Капитан Блад

Ни от кого

Не прячется.

Ему Арабелла,

По самое темечко,

Однажды запала.

Подумаешь – Сабатини,

Писал всякое,

Умер несчастным,

Шли родственники,

Плакали – фарисеи,

А он – не с ними.

Долго ли,

Странно ли —

Несут покойника,

И нет продолжения,

Как через десять

Лет Арабелла

Зовет духовника

И говорит как Блад

Ее бесит.

Такой век,

Психологов не придумали.

Духовник ей: сорок раз

Mеa culpa,

А Арабелла

Бежит по лестнице,

Не бежит, убегает,

Очищаясь,

Как будто.

Сроку ли,

Столько ли,

Обязана,

Встретит его,

В конце лестницы,

Питер – скотина,

Скажет,

И сразу же, снова

Ему на шею повесится.

Хранители

В снежной мешанине под ногами,

Отражений наших не видать.

Снова город меряем шагами,

Фонари следят опять за нами,

Путь неблизок. Только бы не спать.

Город растопырили кварталы,

Улицы висят на волоске,

Песнь проспекта рядом прозвучала,

Пусть автомобилей ночью мало,

Но звучат покрышки в такт тоске.

Сколько нас таких по переулкам,

Коротает ночи напролет?

Чьи шаги метнутся в арке гулкой,

Кто звенит бутылкой или втулкой,

Кто упорно в никуда идет?

А потом вернемся мы с рассветом,

Кто к себе домой, а кто к чужим,

Осенью, весной, зимой и летом,

Мы не любим говорить об этом,

В городе себя самих храним.

Хамское

Бывают, знаете ли, бабы.

У них всегда всегда все на мази.

Они всегда безбожно правы,

У них и шторы – жалюзи.

Они во всем познали меру.

И этой мерой мерят всех.

У них повадки и манеры.

У них провал – всегда успех.

Они – эксперты, профи, гуру.

Не потому что так и есть,

А потому что, как микстуру,

Хлебают чашей полной лесть.

У них нервишки крепче стали.

У них сердца, что не открыть.

И как они такими стали

Им очень хочется забыть.

Пусть нет ни мужа, ни ребенка,

Но ночью снится каждый раз,

Как беззащитного котенка,

Убил безжалостный «КАМАЗ».

По кромке мира

Я иду по кромке мира этого,

По границе сущего и зримого.

Чехардою – звезды за кометами,

В центре небосвода недвижимого.

Шаг за шагом. Дрожь в подвздошной области.

И глаза закрыть все время хочется.

Если хоть на миг поддаться робости,

В тот же миг все для меня закончится.

Надо просто выстоять и выдержать,

Не скользнуть за кромку мироздания,

Ведь воздастся все тому, кто выживет,

От рожденья и до угасания…

Если бы Маяковский с Есениным писали в соавторстве

Березка склонилась,

Родная,

И дальше, громом ракитным,

Вдаль унеслась, тройкой,

В кабак,

В слободу,

К цыганам.

Она сказала:

Все же,

Какой он красивый,

Боже!

Черемухой пахли

Руки,

Рабочего с Красной Пресни.

В каждой трубе

Водосточной

Поет о Руси мне

Флейта.

Есть лысые,

Есть кудрявые,

Не каждый Сергей —

Владимир.

Когда я найду

Другую,

Скажу: есть на свете

Ленин —

Кумир неграмотных

Негров.

Постой, Шагине,

В сторонке.

Пусть кто то мне скажет —

Хокку,

А я скажу —

Маяковский.

Мне все подтвердит

Есенин.

Ведь он – не Владимир —

Спорим?

Пятнадцатая буква алфавита…

Пятнадцатая буква алфавита,

С тех самых пор к душе моей прибита,

Как гвозди все куют не из железа,

А из того, что кузнецу полезно.

У кузнецов есть дух и добрый молот,

И я – давно не ковок и не молод,

Но верующий в то, что на рассвете,

Меня обнимут все же руки эти.

И от зеркал, пугаясь, я – в сторонку,

Бегу, храня себя и ту девчонку,

Что стала главной буквой алфавита,

Что там? Друзья, спасибо, что налито!

Не грусти, родная…

Не грусти, родная, не грусти,

Лес весной опять зазеленеет,

Солнце тебя ласково согреет,

Дома, на работе и в пути.

Не грусти, родная, и не плачь,

Души ведь податливы как губка,

Все плохое впитывают глубко,

А потом попробуй-ка достать.

Не грусти, родная, улыбнись,

Все пройдет, останется лишь эхо,

Радостного искреннего смеха,

Так уж бог устроил нашу жизнь…

Мне б идти…

Мне б идти по асфальту,

до самых костей.

Громким криком, кричать ее имя.

Мне б людей отличить

От врагов, от друзей,

И лечить мои раны,

Не с ними.

Мне б чуму рифмовать

С криком боли в ночи,

Забывать, отдавать, покоряться.

Мне понять бы, про то,

что кричи – не кричи,

А не с теми бы надо мне знаться.

Отсмеются друзья,

Развернется земля,

И вдогонку помчится за ними,

И тогда во вселенной останусь лишь я,

Громким криком кричать ее имя…

Вот на минутку…

Вот на минутку покажется,

Ценит и верит,

Любит.

А кто-то в башке куражится:

Беги, исчезни,

Погубит…

Вот неожиданно прыгнет

Имя ее на уста,

А кто-то шепнёт:

Не выйдет!

Не для тебя!

Не та!

И ты бежишь по осени,

Мимо – осины и сосны.

Одни – прямо очень желтые,

Другие – зеленые,

Просто.

И кто-то хрипит,

Заплеченно,

Словно бы за плечами:

«Она ведь бывала венчана,

Только, дружок, не с нами».

А за рекой, желанная —

Только бы до подушки.

А за плечами слышится:

«Это ведь не игрушки»…

Девочка

Девочка ложилась спать, ложилась.

Гладила ладошкой простыню.

Думала: приснилось – не приснилось?

Думала: люблю, иль не люблю?

Девочка будильник колотила,

Рано утром, около семи.

У подъезда зонт она раскрыла,

Опасаясь вымокнуть в пути.

Капучино, черный, капучино.

Не проснуться. Кофе – три в одну.

Позвонить? Отсутствует причина.

Да и сердца стук – не по уму.

Девочка стояла и качалась

На перилах выцветших моста.

И не важным все вокруг казалось.

И душа ее была пуста.

Обхватили, потянули руки.

Он?! Не он! Чужой! Это – чужой!

Высота сжимала сердце мукой

И звала тихонько за собой.

Женщина ложится спать, ложится.

И за стенкой дети мирно спят.

И пора в объятьях раствориться,

Тех, что ее бережно хранят.

Я стал другим

Я стал другим. Я стал не прежним.

Мне стало, правда, все равно,

Чьи там колотятся надежды

В мое закрытое окно.

Чьи там мечты стучатся в двери,

Чьи грезы лезут в дымоход —

Мне – все равно. Я свято верю,

Что мИнет все и обойдет.

Я улыбаюсь, когда слышу

Призывный звон колоколов.

Мой бог зачах. Он еле дышит.

Мой бог серьезно нездоров.

Я знаю, где-то есть калитка

Куда-то в кущи райских кущь,

Туда, где воет Брамса скрипка,

Где бог почти что всемогущ.

Искать ее, друзья, лениво,

Поскольку тот кромешный свет

Не будет никогда мне милым,

Да и калитки этой нет.

Васятка и гуси

Царит обычный вечер в доме скорби —

Таблетки, шмон, овсянка на воде,

Кутузов Бонапарту дал по морде,

И Нострадамус шепчет: «Быть беде».

Все – суета сует, и безнадега,

Главврач сегодня запретил смотреть,

«Дом-2», весь спорт, канал, тот, где про бога,

И шоу, где пытаются попеть.

И лишь Васятка холодно спокоен,

Сидит на табурете у окна.

Он ждал и ждет. И дальше ждать настроен.

Васятка смотрит в небо, где луна.

Ехидный санитар, Авдей Марусин,

Бывало, спросит, как-то невпопад:

«Ну что, Васятка, прилетели гуси?»

«Да нет, никак, родимый, не летят».

Васятка верит твердо, что однажды,

Увидит в небе стаю гордых птиц,

И для Васятки только это важно,

В круговороте дней, лекарств и лиц.

Спит скорбный дом. Храпит Барак Обама.

И Ким Чен Ыну храп мешает спать.

А Папе Римскому опять приснилась мама,

И он обнять пытается кровать.

Васятка спит, как моль, без сновидений.

Но и во сне надеется и ждет,

Что главный гусь – творенье из творений,

Его к себе однажды призовет.

Откроем тайну – все так и случится.

В один из дней, однажды по весне.

Придут к Васятке его гуси-птицы,

И примут в стаю вольную к себе.

Потом ехидный санитар Марусин,

На пепелище, черный и нагой,

Васятку спросит: «Прилетели гуси?»

«Конечно прилетели, дорогой».

Крыжовник

Крыжовник.

Ягод – сто двадцать три.

Хочешь – ешь,

Хочешь – просто смотри.

Тарелка зеленая.

Крыжовник ем,

Хотя недавно

Просто смотрел.

Крыжовник.

Ягод, без двух —

Сто семь.

Как будто не было,

Шестнадцати совсем.

Хотя, извините,

Очки возьму,

И все сочту снова.

Зачем? Потому.

Крыжовник – не шутка.

Не то что кокосы.

Тут надо считать

И считать

Без вопросов.

И почему вышло,

Без двух – сто семь,

Я право и сам

Не пойму совсем.

У старой скалы

У старой скалы на закате,

Тебя я не встретил когда-то,

Напрасно полуночи ждал.

У тихой реки на рассвете,

Я смыл ожидания эти,

И прочь налегке зашагал.

Мелькали недели и годы,

В смешении красок природы,

Я видел лишь светлую грусть.

В смешении лиц и улыбок,

Надежд, поражений, ошибок,

Я думал одно лишь: «Вернусь».

Пускай скала станет старее,

Пускай голова поседеет,

Однажды вернусь я опять.

Туда, где не встретил когда-то,

Туда, где прекрасны закаты.

И стану полуночи ждать.