Текст книги "Завербованная смерть"

– Как вы только можете думать сейчас о водке? – Глаза ассистентки фокусника наивно распахнулись. – Это же кощунственно…

– Успокойтесь, мадемуазель Гальчевская, – мягко улыбнулся дрессировщик, – мы с вашим шефом говорили, конечно же, не по поводу моей медведицы. Мы вели разговор, как вы верно предположили изначально, именно о шампанском. Его, как вы знаете, надо пить холодным. Теплое шампанское – это нонсенс. И чем дольше мы будем стоять у дверей этого чудесного, на мой взгляд, заведения, тем хуже для него. – Заметалин слегка потряс в воздухе бутылкой.

– И для нас тоже, – добавил Вольдемар, и после этих слов он решительно подхватил свою ассистентку под руку и двинулся навстречу чарующей греческой музыке.

Глава 9

Александр мог предположить все, что угодно, но только не то, что из только что приехавшей цирковой труппы именно эта троица из добрых нескольких сотен кипрских кафе и ресторанов выберет как раз тот, в который он с Вероникой зашли несколько минут назад. В общем-то, до иллюзиониста и дрессировщика Оршанскому не было никакого дела, что же касается юной обворожительной Изольды…

Как говаривал один из его друзей-коллег – всегда нужно иметь запасной аэродром. А еще лучше – несколько. Это касалось, в том числе, и отношений с прекрасной половиной человечества. Как-то еще сложатся отношения с обворожительной, но своенравной и непредсказуемой Вероникой… Да и сложатся ли вообще? Очень может быть, что после этого ужина независимая гимнастка сделает Александру ручкой, и на этом все их встречи прекратятся. Оршанский отнюдь не исключал такого поворота событий. Вероника – девушка независимая, и не только по складу характера, но и финансово. Работает здесь, за бугром, получает неплохие деньги, таких поклонников, как Оршанский, у красавицы Вероники, судя по всему, пруд пруди… Непонятно, по какой такой причине эта местная дива вообще согласилась провести сегодняшний вечер в обществе рядового, по отношению к другим курортникам-россиянам, московского журналиста.

Другое дело – наивная, но отнюдь не менее привлекательная Изольда. Возможно, конечно, что между ней и ее работодателем-иллюзионистом существуют какие-то внеслужебные отношения, но как раз это для Александра никогда не было помехой. Муж, равно как и жена, не стена. Может и подвинуться. А поскольку жить Оршанскому предстояло не в гостинице, а непосредственно под боком у Изольды Гальчевской, то возможности подвинуть эту самую стену возрастали у московского мачо из ФСБ многократно.

Одним словом, светиться перед очаровательной блондинкой в обществе жгучей красавицы-брюнетки Александру было не с руки, поэтому он откинулся на спинку стула, выпав из круга света над их столиком и скрыв свое лицо в тени. Для пущей страховки журналист пригнул голову и стал тщательно листать меню.

– Вероника, – обратился он к своей соседке, – а почему ты выбрала именно этот ресторан? – Во время их недавнего дефиле по улочкам Лимассола Александр произнес такой зажигательный и убедительный хвалебный спич, что воздушная гимнастка была покорена и любезно согласилась перенести их отношения из области «вы» в область «ты». – Признаться, я, как турист, хотел отведать местной, кипрской кухни. А это – почти что русская изба, со слишком шумной и разгульной русской публикой, грязноватыми совковыми скатертями, подозрительными рожами официантов и наверняка какой-нибудь кислятиной вместо прекрасного местного вина. – Не поднимая головы, он с недовольным видом шелестел листами меню. – Может, пока не поздно, поменяем место дислокации? Заказ мы пока что не сделали, официанты к нам не спешат, хотя мы и сидим здесь уже полчаса…

– Не больше пяти минут, – поправила своего недовольного спутника Вероника и отложила меню. У их столика тут же появился молчаливый гарсон. – Здесь прекрасный вид на море. А то, что ресторан русский – это означает только то, что его владелец – россиянин. Если ты внимательно читал меню, то должен был увидеть, что здесь не подают щей, борщей, блинов и квашеной капусты. Кухня – исключительно местная. Плохих «мусаки», «тавва» и «купепкя» я на острове пока не встречала. – Официант почтительно поклонился, отдавая дань уважения гурману киприотской кухни. – И ни один хозяин ресторана не позволит подать посетителю плохое вино. Он скорее себе руку отрежет, чем лишится потенциального клиента, – продолжала Вероника, снисходительно насмехаясь над дилетантизмом Оршанского. – Туризм – это основная статья доходов не только острова, но и каждого гражданина этой страны.

– Извините, – вмешался в диалог молчаливый доселе гарсон, – очевидно, вы раньше никогда не бывали на Кипре. – Он мягко улыбнулся, подтверждая тем самым справедливость слов спутницы Александра. По-русски он говорил с сильным акцентом, но вполне сносно.

– Два года назад я некоторое время прожил в Ларнаке, – немного напыщенно парировал Александр, – так вот там заведения, вроде этого, ни у туземцев, ни у туристов особой популярностью не пользуются. Как бы местная купепкя не оказалась такой же безвкусной, как и в Ларнаке. – Он обеспокоенно глянул на свою спутницу.

– Этот ресторан, – Вероника сделала недвусмысленное ударение на слове «этот», – меня вполне устраивает.

– Если господам не нравится находиться среди публики, – снова встрял в разговор официант, понимая, что назревает скандал, в результате которого заведение может лишиться сразу двоих клиентов, – у нас имеются отдельные и очень уютные кабинки за ширмой. – Он указал как раз на то место, где за полотняной стеной устраивались дрессировщик, иллюзионист и его юная ассистентка. – Правда, оттуда вид на море не так хорош, но пейзаж вечернего побережья и лимассольского порта в огнях вас не разочаруют. – Гарсон снова вежливо наклонил голову. – Правда, это будет стоить чуть дороже…

– Н-у-у-у, вариант, в общем-то, неплохой, – произнес Оршанский, немного поразмыслив. И в самом деле, перейдя за ширму, он убивал сразу двух зайцев: скрывался от глаз белокурой Изольды и мог услышать, о чем будет вести разговоры троица. Подслушивать впрямую Александр не любил, предпочитая доходить до истины не такими примитивными способами, а путем создания сложнейших логических цепочек. Другое дело – стать невольным, именно невольным свидетелем разговора… Лишних двадцать долларов того стоили. – Что скажешь, Вероника?

Однако девушка пропустила его вопрос мимо ушей. Она пристально глядела в ту сторону, куда указал официант. Точнее, на тех троих человек, которых чуть ранее заприметил журналист. Она уставилась на циркачей так, как когда-то на этих берегах смотрела на своих невольных собеседников горгона Медуза. И если бы сейчас кто-нибудь из этой троицы встретился с гимнасткой взглядом, то наверняка тоже окаменел бы.

– Хорошо, Александр, – холодно произнесла Вероника, – будь по-вашему. Давайте уйдем из этого заведения и поищем более подходящий для вас ресторан. – Она встала и тоже отступила в тень. Александр последовал ее примеру, в полумраке подошел к гимнастке, осторожно взял ее за локоть и прошептал:

– Вы что, знаете этих людей?

Ответом была сверкнувшая в глазах черноволосой красавицы молния. Понимая, что за следующими его словами может последовать гром, Оршанский только тихо предложил:

– Я понимаю, что эти типчики, – он выразительно глянул на Вольдемара Жозеффи сотоварищи, – мало у какого человека вызовут симпатию. Однако будет не очень удобно уходить вот так, сразу. Давайте воспользуемся предложением гарсона, уединимся в отдельной кабинке, избавимся от этой намозолившей глаза публики и просто проведем с тобой наедине в тишине прекрасный вечер, который ты согласилась мне подарить. Когда мне еще выпадет такое счастье? – Он со всей щенячьей нежностью и покорностью, на какую только были способны его артистические способности, смотрел на Веронику, и сердце неприступной красавицы дрогнуло.

– Хорошо, Саша, – она подарила ему многообещающий взгляд, – только ради вас. И будете развлекать меня весь вечер.

– С удовольствием, – радостно подтвердил Оршанский, следуя за гарсоном по темному проходу между столиками. – Я буду читать вам стихи и петь дифирамбы, – он незаметно сунул в карман официанту десять долларов и тихо прошептал: – Пожалуйста, мне нужен букет, достойный этой дамы.

Гарсон почтительно слегка наклонил голову.

Глава 10

Как и обещал, Оршанский баловал свою спутницу стихами, которые знал в изобилии еще с университета. Вероника, в свою очередь, – благодарными и обнадеживающими улыбками, чередуя их с многозначительными вздохами телесного томления, а ресторан – прекрасной местной кухней и винами. А уж когда, словно по мановению волшебной палочки (невидимому жесту Александра), в самый пик поэтических од гарсон преподнес Веронике роскошный букет местных цветов, фантастического, острого благоухания, черноволосая красавица, как показалось московскому сердцееду, была готова пойти за ним куда угодно.

– Да при чем тут медведица-мама, рыдающая над могилкой своей дочери? – Из-за полотняной ширмы в интимную беседу влюбленных ворвался грубый голос дрессировщика. Компания за стеной пьянела явно в очень ускоренном темпе. – Если вам, моя очаровательная богиня, интересно, и для того, чтобы успокоить ваше доброе сердце, я скажу, что у всех медведей, выступающих на арене, нет родителей. Поэтому плакать над Антоном Павловичем, кроме меня, никто не будет. Гарсон! Пожалуйста, еще бутылочку такого же. – Заметалин отдал указание невидимому официанту. – Почему нет матери? Есть у нее мать, – ответил он на пока неслышный вопрос Изольды. Видимо, девушка пока отставала от своих спутников. – Только в цирк берут медвежат, от которых мать отказалась. И даже не в цирк. Их еще проверяют на способность к дрессуре. Подвесят медвежонка за передние лапы на метровый турник и смотрят – боится или нет. Если боится – для дрессуры не пригоден. Так что найти для цирка подходящую особь – дело наитруднейшее. Потому я так и прикипел к своей медведице.

– Знаешь что, Саша, уже поздно, а у меня режим, завтра выступления, – напомнила о своем присутствии Вероника, – я, пожалуй, пойду отдыхать.

– Подожди, Вероничка, – жалобно взмолился Оршанский, – неужели пьяные идиоты за стеной испортят нам такой чудный вечер? Да ну их, не обращай внимания. – Александр попытался удержать девушку, с сожалением, однако, понимая, что почти достигнутая победа, давшаяся с таким трудом, неумолимо, как вода, утекает сквозь пальцы. – Посмотри, какое море, красочный порт, южное небо…

 
«Отчего так Росси-и-и-ии бере-о-о-о-озы шумя-я-я-ят,
Отчего белоство-о-о-ольные все-о-о-о понима-а-а-ют…»
 

Слаженно затянул вдруг оркестр местных народных инструментов, поддавшись чьей-то патриотической ностальгии и долларовому поощрению русской души, и посетители единодушно откликнулись на этот призыв хрустально-бокальным звоном.

– Знаешь, насчет ресторана ты оказался прав… – Вероника печально улыбнулась и встала из-за столика. – Извини, но я от всего этого уже успела отвыкнуть.

– Пойдем тогда погуляем. – Оршанскому очень не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался вот так. Вероника, конечно, была права. И то, что в Москве сплошь и рядом, к чему привыкаешь и относишься как к само собой разумеющемуся, в этой части света оказалось неуместным. – Давай пройдемся по набережной… Я уверен, что там тихо и спокойно…

– Нет, – отрезала девушка. – Провожать меня не надо. Во-первых, не хочу, чтобы ты знал, где я живу, – пояснила свой отказ гимнастка, – а во-вторых, боюсь, что ты заблудишься. Хочешь, иди отдыхать или найди место потише. Можешь остаться. Когда-то меня это тоже не раздражало, но теперь… – Мягким движением она усадила Александра обратно за столик, нежно поцеловала его в щеку и ушла по-английски, по-русски, однако, не предложив разделить пополам счет за ужин.

– Слушай, Костя, – донесся из-за стены голос подвыпившего Вольдемара Жозеффи, – давай подойдем к проблеме твоей медведицы рационально. Сдадим ее на мясо. Медвежатина – это же деликатес. Четыреста кило, пусть даже по пять баксов – это же две штуки!

– Володя! – До Оршанского впервые донесся серебряный колокольчик Изольды. Правда, уже слегка надтреснутый.

– Н-н-не позволю, – решительно возразил укротитель, – и не из чувства гуманности, а потому, что четыреста кило в Антон Павловиче нету. Ты бы сильно разжирел на этой вегетарианской жратве? – Из-за ширмы донеслось бряканье посуды. – Так и медведей кормят такой же дрянью: морковка, яблоки, апельсины, печенье, ну и плюс немного меда.

– Почему так скудно? – поинтересовалась захмелевшая Изольда.

– Потому что медведи – не свиньи, – ответил дрессировщик, – они все подряд не едят. А мясо цирковым косолапым категорически запрещено. Если мишка попробует даже фарш из гастронома, для человека он становится очень опасным. Запросто вместе с костями сожрать может.

– Знаешь что, дружище, – попросил Александр у безмолвно появившегося официанта, – я, пожалуй, задержусь у вас ненадолго. Будь любезен, принеси-ка мне водки. И мяса, – добавил Оршанский, ковырнув вилкой местную фруктово-овощную кухню. – Очень кушать хочется.

– Могу предложить прекрасные рыбные блюда.

– Местного приготовления? – поинтересовался журналист.

– Да.

– Ну, коли уж нет мяса, давай тащи свою рыбу, – благодушно согласился Александр, – тоже белок.

Гарсон удалился, а Оршанский стал внимательно прислушиваться к беседе, стараясь не пропустить ни одного слова. Сделать это в общем-то было нетрудно, так как шум в ресторане усиливался с каждой выпитой рюмкой, и беседы велись хоть и задушевные, но докричаться до соседа было не так уж и просто. Надо было сильно поднапрячь голосовые связки. Троице это вполне удавалось, да и сидели они всего в каком-то метре от журналиста, так что напрягаться ему особенно не приходилось.

– Слушай, Костя, а давай мы твоей медведице напоследок праздник устроим: купим ей бутылочку водки, салатика местного из лопухов… – Жозеффи уже изрядно накачался местным вином, которое, как известно, пьется как сок, а действует как коньяк. – Помню, один дрессировщик собачек своих напоил…

– Убью на месте, – неожиданно злобно прорычал Заметалин, прервав истерический смех Изольды. – И думать не могите. Даже приближаться к медведю с запахом алкоголя. Это, считай, смерть. Как-то в цирке на Цветном то ли униформист, то ли сторож какой пригласил на ночь своих подружек, – зловещим голосом начал свое повествование укротитель, – ну, выпили, как водится, и этот болван решил выпендриться, показать, какой он крутой дрессировщик. В общем, полез в клетку к медведю. И не просто к медведю, а к такому, за которым ухаживал, когда тот был еще медвежонком. Говорят, что униформист этот был для медведя чем-то вроде папы и мамы. Это когда тот был трезвый. А пьяного мишка разодрал мгновенно, а вместе с ним и подруг, от которых тоже разило алкоголем.

– Так мы ж в клетку не полезем, – сопротивлялся иллюзионист, которому, видимо, очень понравилась идея праздничного ужина для мишки, – мы можем ему все это на лопате сунуть.

– Все, хватит об этом, – отрезал Заметалин, – мне, конечно, нравятся твои грандиозные планы и твоя забота об Антоне Павловиче, но одно дело – пьяные собачки, и совсем другое – пьяный грузовик. И фантазии в голове у захмелевшего медведя куда больше, чем в твоей. Уж поверь мне на слово.

– Послушайте, мальчики, – послышался капризный голосок Изольды, – ну что вы все о работе и о работе? Нашли время. И, главное, место, – справедливо заметила она. – Пойдемте лучше потанцуем. Вольдемар, ты меня пригласишь?

Иллюзионист нехотя глянул на свою ассистентку, зато с готовностью поднялся Заметалин. Вот с кем с кем, а с ним танцевать Изольде хотелось меньше всего. От неприятной ситуации ее спас звонок на мобильный телефон. Звонила мама.

– Извините, Константин, как-нибудь в другой раз. – Она категорично выставила вперед ладонь и отошла чуть подальше от столика и громыхающего оркестра.

Отделавшись от родительницы короткими «нет», «да», «все хорошо», «устроилась прекрасно» и «кормят замечательно», Изольда сунула телефон в сумочку и, глянув на покинутый столик, увидела, что дрессировщик склонился поближе к Жозеффи и по-заговорщицки что-то ему шепчет. Секретностью, впрочем, здесь и не пахло. Мужчины сидели друг против друга, небольшой наклон над столом не слишком их сблизил, и чтобы расслышать собеседника, им приходилось говорить настолько громко, что в паузах музыкальных гоцаний Изольда вполне отчетливо различала обрывки фраз.

– …в этом ресторане попробовать? – это ее патрон Жозеффи.

– …не договаривались… – пренеприятный тип Заметалин, – …я за твои деньги покупаю и перевожу… не мое дело…

– …все время я? – От возмущения Вольдемар даже обронил бокал. Правда, пустой.

– …что ты – обаятельный…

В душе Изольды снова заерзал червячок сомнений: речь явно не о шампанском. И не о медведице – уж ее-то не надо было закупать и перевозить. Тогда о чем? Непонятные полунамеки и тайные перешептывания мужчин немного беспокоили ассистентку иллюзиониста, но захмелевшая голова соображала медленно, мысли то и дело петляли, перескакивая, словно белка, с одного на другое, а торчать в нескольких метрах от столика и открыто пялиться на собеседников было нетактично. Утро вечера мудренее, решила Изольда и вернулась в компанию уже изрядно подвыпивших мужчин.

Глава 11

Оставшись в одиночестве, Александр не долго переживал свою неудачу. Покорить в первый же вечер женщину, сверх всякой меры избалованную мужским вниманием, – дело весьма непростое, и кавалерийским наскоком такую задачу не решить. Тут, и Оршанский это прекрасно понимал, потребуется длительная, хорошо продуманная осада. Другой вопрос – будет ли у него для этого время? Он ведь, в конце концов, не на отдых сюда приехал, а на работу, с которой, между прочим, его могут отозвать в любое время. В его командировочном удостоверении срок пребывания указан не был.

А спустя всего каких-то пять минут после ухода Вероники Александр и вовсе почувствовал себя почти счастливым человеком. Баланс был явно в его пользу.

Первое: идти в ресторан, чтобы там битых два часа читать стихи, угождать, восхвалять и, вообще, извиваться, будто угорь на сковородке, и все это только для того, чтобы надеяться, что в очень отдаленной перспективе он получит свои пятнадцать минут удовольствия… Второе: Оршанский не мог припомнить, когда ему удавалось вот так посидеть вечером, одному, в ресторане, в свое удовольствие… Просто заскочить для того, чтобы на скорую руку пообедать – это одно. Банкеты, свадьбы-юбилеи, друзья-подруги – это другое. А вот так – молча, без натужных тостов, шуток и речей, без перекура после третьей, без пошлых анекдотов – после пятой, а тихо, в свое удовольствие, в отдельной кабинке – это совсем другая песня. И третьим, что согревало душу журналиста, словно терпкая «Коммандора», было то обстоятельство, что, послушав достаточно разговоров троицы за стеной, Александр сделал вывод, что из всех артистов, с кем он уже имел честь столкнуться в той или иной мере, к этой троице стоило присмотреться особо. И сделать это можно было только через Изольду.

Дрессировщик, собственно, как и Оршанский, был бы не прочь перевести свои отношения с прекрасной блондинкой в более интимную плоскость. Изольда же, в свою очередь, относится к Косте-укротителю со скрытой неприязнью, влюбленно, с юношеским благоговением, смотрит в рот своему Жозеффи, получая в ответ лишь слабые знаки расположения. Одним словом, вклиниться в этот классический треугольник ему, матерому женскодаву, будет не так уж и сложно: поддакнуть, похвалить, где-то позволить поплакаться в жилетку, вовремя шепнуть ласковое ободряющее слово… Этой техникой Александр владел в совершенстве. А уж через девушку надо будет выходить на этих подозрительных типов. С такими руками и аппаратурой, как у этого иллюзиониста, не только любой секрет через границу перетащишь, а и небольшую ракету запросто спрятать можно.

Однако возвращаться назад Оршанский не спешил, справедливо рассудив, что окончательные выяснения отношений у подвыпившей сегодня троицы еще впереди. Кто с кем разделит ложе, если такое вдруг произойдет, а кто будет окончательно отвергнут навсегда – этот вопрос еще предстояло узнать. Поэтому расставаться с троицей Александр не спешил и, дождавшись, когда его соседи за ширмой наконец напились-наелись, двинулся за ними, стараясь оставаться незамеченным. Сделать это было легко. Несмотря на довольно поздний час, на ночной прохладный променад вывалила довольно густая толпа народа, в том числе и не совсем трезвого. По улицам от одного ресторана до другого перекатывалась многоязыкая разноголосица, мелькали японцы, арабы, редкая темнокожая братия, проститутки всех мастей и полов. Туристы знакомились, цокали языком, общались, зачастую применяя только один известный всем язык – размахивание руками, фотографировались, отпугивая ночных обитателей неба яркими всполохами фотовспышек. Молодые парочки стыдливо уединялись в почти черную тень маслин и цитрусовых деревьев, пожилые англичанки бодро отплясывали феерический танец прямо под окнами какого-то ресторанчика, а шебутные славяне громко и совершенно не стесняясь в выражениях подыскивали новые словосочетания, чтобы наиболее красочно описать прелести этого прекрасного средиземноморского курорта.

Беззаботно болтая о всяких вздорных пустяках, троица в сопровождении Оршанского медленно дефилировала в сторону цирка.

На площадке, которую, судя по всему, из года в год отводили именно для этих целей, местные рабочие уже успели возвести полотняный купол цирка шапито. Во многих жилых трейлерах горел свет, из некоторых доносились песни, кто-то с задушевной, всеобъемлющей русской тоской нежно перебирал гитарные струны, провозглашая:

 
Поговори хоть ты со мной,
Гитара семиструнная…
Вся душа полна тоской,
А ночь такая лунная…
 

Правильно: чем артисты российского цирка отличаются от просто российского артиста или от русского человека? Приезд – это повод и святое дело. А ночь и в самом деле была такой светлой и лунной, что любовь, вперемежку с тоской, просто фонтанировала через край.

Любезно распрощавшись с дрессировщиком, Изольда и Вольдемар неспешно направились к своему временному жилищу.

– Знаешь что, – донеслось до Александра, который, до рвоты насладившись дружеской идиллией, уже собирался составить компанию своему позабытому в одиночестве клоуну, – я, конечно, для тебя не авторитет, но твоя дружба с Заметалиным – это просто неуважение ко мне. Прошу меня от этого избавить.

«Однако! – подумал Оршанский и спрятал обратно в карман сигареты и зажигалку. – Все самое интересное, оказывается, впереди!»

– Послушай, ты мне еще не жена, – раздраженно откликнулся на реплику Изольды иллюзионист, – а уже начинаешь выдвигать условия? Или ты думаешь, что если я тебя распиливаю на арене, то ты имеешь право пилить меня в остальное время? – Жозеффи попытался отшутиться, но ассистентка была настроена на решительное объяснение.

– От того, жена я тебе или просто помощница, аморальность этого типа не станет меньше, – менторским тоном произнесла Изольда.

– Это ты про то, что Костя хочет сдать медведицу на мясо? – снова попытался забалагурить свою пассию Вольдемар. – Так это же шутка.

– Володя, выбирай: или он, или я.

«Вот те на, – подумал притаившийся неподалеку Оршанский, – а с виду так и не скажешь, что их отношения настолько серьезны. Да и девчушка-то – палец в рот не клади…»

– Вот что, Гальчевская, – теперь стальные нотки зазвучали в словах иллюзиониста, – цирк – это не Большой театр. Цирк – это одна большая семья. Любишь ты своих коллег – не любишь ли, это – семья. Запомни это слово. И если в театре из-за сплетен и интриг тебя в крайнем случае просто снимут с роли или переведут во второй состав, то здесь можно и с трапеции «случайно» сорваться. Или поди, вон, накорми Антона Павловича бифштексом, и завтра любимая медведица Заметалина без зазрения совести позавтракает своим же лучшим и единственным другом, господином дрессировщиком. Можно и в нашем ящике слегка похимичить, а послезавтра я живо разделаю тебя бензопилой под орех. Так что давай-ка играть по принятым правилам, – сухо закончил отчитывать свою нерадивую ассистентку Вольдемар и стал ковыряться в замке.

– Я не хотела тебе говорить, – доводы факира не произвели на Изольду никакого впечатления и она выложила свои козыри, – но твой так называемый коллега, друг, «член нашей одной большой и общей семьи» и, я так понимаю, на ближайшее время наш родной брат – приставал ко мне. И неоднократно. С первого же дня моего появления в труппе.

– Ну а как еще может реагировать мужчина на красивую женщину? – Вольдемар явно не был настроен сегодня на скандал. – И потом, лично мне нравится, что на тебя пялятся мужчины. Значит, есть на что посмотреть! Куда как хуже, если на твою жену никто не заглядывается. – Не прошло и десяти минут, как великий иллюзионист, маг и чародей, наконец справился с нехитрым механизмом замка и распахнул дверь трейлера.

– Я тебе еще не жена! – раздраженно бросила Изольда. – И он, к твоему сведению, не заглядывался на меня, а действовал совсем по-другому!

Вольдемар плотно прикрыл за своей ассистенткой дверь, и голоса стихли. Впрочем, с другой стороны фургончика было приоткрыто окно, и Александр, непонятно по какой причине, скорее, из простого человеческого любопытства, решивший дослушать душещипательную сцену семейного скандала до конца, стал потихоньку пробираться в хозяйственную зону шапито. Спустя минуты две Оршанский присел недалеко от клетки со сладко похрапывающей медведицей и приготовился стать свидетелем бурной финальной сцены околосемейного скандала. В том, что конфликт завершится непредсказуемым катарсисом, Александр ни минуты не сомневался: в трейлере с грохотом падало на пол что-то металлическое, вдребезги разлетелись несколько тарелок, очевидно, из факирского реквизита, затем бумкнуло что-то деревянное…

«Интересно, а где иллюзионист держит свою бензопилу?» – не без ехидства подумал Александр, но до этого страшного оружия дело в трейлере не дошло. Из приоткрытого окошка донеслось несколько влажных всхлипываний, и через минуту Оршанский увидел страстно прижимающуюся друг к другу парочку. Финал был скомкан.

«Жизнь, как всегда, банальна», – разочарованно подумал журналист, поднялся во весь рост и с удовольствием потянулся, разминая немного затекшие от сидения на корточках ноги.

– Эй ты, а ну стой! – Александр услышал за спиной грозный окрик дрессировщика и обернулся. Тот, путаясь в ночном халате, соскочил со ступенек своего временного жилища и довольно проворно побежал к разведчику, огибая по дороге многочисленные агрегаты и нераспакованные тюки с инвентарем. – Я говорю, стой там, где стоишь! – Голос укротителя не предвещал Оршанскому ничего хорошего.

Александр живо представил себе неприглядную картину мордобития, причем он заранее знал результат поединка и то, что за этой схваткой последует. А поскольку портить отношения с кем бы то ни было в планы фээсбэшника не входило, даже с таким мерзким типом, как Заметалин, Оршанскому оставалось только недолго думая развернуться, легко перемахнуть через невысокую ограду и задать хорошего, но достойного стрекача, через несколько минут смешаться со все еще прогуливающейся плотной толпой туристов, а спустя еще некоторое время с самым беззаботным видом как ни в чем не бывало войти в жилище покинутого им одинокого старого клоуна.

– Извини, – Игорь Вениаминович с трудом оторвал голову от подушки, – трое одного не ждут, – и снова бессильно упал в объятия постели. Глянув на неприбранный стол, Александр догадался, что кроме старого клоуна номером два и три сегодня выступали две опустевшие бутылки из-под «Столичной».

Оршанский смел в пакет остатки закуски, бесполезные теперь бутылки, разложил предусмотрительно приготовленную заботливым Игорем Вениаминовичем раскладушку, матрац, свежий комплект белья и через минуту сладко спал, не обращая внимания ни на крики извне, ни на убийственный комариный писк многочисленных кровососов.