Текст книги "Фея Хлебных Крошек"
![](/books_files/covers/thumbs_240/feya-hlebnyh-kroshek-43050.jpg)
Автор книги: Шарль Нодье
Жанр: Литература 19 века, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
– Для убийцы! Ты, дитя мое, – убийца? – вдруг резко перебила меня Фея Хлебных Крошек. – Ах, Боже мой! Любовь до такой степени пьянит меня и кружит мне голову, что я совсем забыла, для чего пришла сюда! Теперь уже все в Гриноке знают правду. Сэр Джеп не умер, милый мой Мишель; он знает, что ты спас ему жизнь, состояние и все налоги, какие он собрал на острове Мэн. Оцепенение, в которое он впал, когда увидел, как ты сражаешься с полчищами негодяев, не помешало ему оценить выказанные тобою чудеса храбрости. Лишь только сэр Джеп пришел в себя, он послал в город людей, которые обошли все улицы, извещая о твоей невиновности, а теперь о том же объявляет и шериф. Послушай-ка, как бьет в ладоши народ! Сэр Джеп ни за что не позволил бы мне опередить его, однако давешний недуг снова дал себя знать, а может быть, следователь и врач, которые, насколько мне известно, намерены на славу прокутить полученное ими вознаграждение, пригласили его позавтракать вместе с ними. Ты невиновен, Мишель, ты свободен, и я не имею на тебя никаких прав, правом же предъявить к тебе гражданский иск – ты это прекрасно знаешь! – я никогда не воспользуюсь! Итак, располагай по собственному усмотрению своей рукой и судьбой, а мне верни портрет, если ты не хочешь исполнять легкомысленно данное мне обещание.
В самом деле, я был свободен. Шериф сбежал, констебли исчезли, а Ионафас, до тех пор сидевший на верхней ступеньке эшафота, завернувшись в саван, в котором он вскоре надеялся унести мой труп, теперь, по-прежнему не расставаясь с моим смертным покровом, удалялся, удрученный второй за нынешний день неудачей.
– Портрет я вам возвращаю, Фея Хлебных Крошек, – отвечал я с улыбкой, – ибо моя сумасбродная страсть к прелестной принцессе, которую я никогда не увижу, плохо согласуется с чувствами, приличествующими супругу. Обещания же мои я сдержу совершенно свободно: перед Богом и людьми я беру вас в жены, Фея Хлебных Крошек, потому что обещал вам это, потому что уважаю в вас особу достойную и ученую, а также потому, что люблю вас.
Я очень боялся, как бы от этих слов Фея Хлебных Крошек не совершила один из тех невероятных прыжков, которыми она меня так часто изумляла и посредством которых выказывала свою особенную радость. Опасения мои не оправдались: она осталась на месте, сделавшись как будто еще меньше, – и меня потрясло то нежное и страстное чувство, что выразилось в ее увлажнившихся глазах…
– Нет, нет… – подхватила Фея Хлебных Крошек, проворно прикрепляя своими изящными пальчиками цвета слоновой кости медальон к цепочке. – Нет, ни в коем случае! Он останется у тебя навсегда! Я не смогу быть уверена в твоей любви, если не буду знать, что ты любишь меня и такой, какой я была в молодости!
Я наклонился к ней, чтобы запечатлеть на ее челе торжественный поцелуй, который освятил бы нашу свадьбу, и подал ей руку, которую она тотчас гордо обвила своей маленькой ручкой, как то и подобает новобрачной.
– Чудо! Чудо! – закричали зрители. – Жених вдовы царя Соломона женится на Фее Хлебных Крошек!
– Не слушай их, – шепнула мне Фея Хлебных Крошек. – Вдова царя Соломона – это не красота, а мудрость, а если я сумею подарить тебе немного счастья, то выйдет, что ты не так сильно ошибся, как они воображают…
Я пожал ей руку в знак того, что всем доволен и что глупые насмешки, которыми нас встречает толпа, нимало не унижают мое сердце. Напротив, своим уверенным видом я показывал насмешникам, что горжусь любовью этой бедной старой женщины, ибо чем же еще и гордиться, как не совершеннейшим из чувств, прошедшим испытание разумом и временем?…
Через несколько шагов на углу узкой улочки мы столкнулись с другой новобрачной четой: Коллом Сисшопом, мастером-конопатчиком, и Фолли Герлфри, самой хорошенькой из гринокских портних; вид этой свадебной процессии снял с моей души последний груз. Впрочем, я бросил взгляд на невесту и нашел ее весьма хорошенькой!..
– Не скрываешь ли ты от меня чего-нибудь? – спросила Фея Хлебных Крошек с некоторой тревогой.
– Нисколько, добрый мой друг, – отвечал я с восторгом. – Колл – умелый и честный рабочий, и я радуюсь тому, что красивая и нежная Фолли будет с ним счастлива!
– По правде говоря, я тоже на это надеюсь! – отвечала Фея Хлебных Крошек.
Глава двадцатая,
повествующая о том, каков был дом Феи Хлебных Крошек, и о поэтической топографии ее парка, достойного садов Аристоноя,[139]139
В повести Франсуа де Салиньяка де Ламота Фенелона (1651–1715) «Приключения Аристоноя» (изд. 1699) описан идеальный сад – скромный, но содержащий все, что нужно человеку.
[Закрыть]описанных господином Фенелоном
Мы приблизились к тому месту во внешней ограде арсенала, где должен был находиться домик Феи Хлебных Крошек, о котором она рассказала мне несколько лет назад. Все мои прежние попытки найти этот домик оставались безуспешны, что, впрочем, ничуть не удивило меня, когда я его наконец увидел, ибо располагался он в таком глухом закоулке, что стал заметен лишь после того, как Фея Хлебных Крошек коснулась его своей палочкой. На мгновение я остолбенел, но не дал словам, пришедшим мне на ум, сорваться с губ, дабы не обидеть неподобающим замечанием эту почтенную женщину; самое подлое дело в мире – это унижать бедняков, но верх неблагодарности и низости – унижать бедных людей, которые дали нам приют.
Однако я еще не объяснил вам, сударь, причины моего смущения. Вы, конечно, видели среди детских игрушек – а может быть, сами имели в детстве и, значит, хорошо помните, ибо такие вещи не забываются, – прелестный маленький домик из лакированного картона, со стенами, крашенными охрой и берлинской лазурью, с тремя неподвижными окошками, с карнизами из серебряной бумаги и крышей из шифера, нарисованного простодушным художником, который явно совестился вводить зрителей в обман излишним правдоподобием. Вы видели это невинное здание, не стоившее ни бессонных ночей архитектору, ни тяжких трудов каменщику и плотнику, видели вы и окружающий его скромный сад из шести деревьев, которые предприимчивый художник соорудил из заточенных с одного конца спичек и покрыл листьями из зеленой тафты, нимало не зависящими от смены времен года. Точь-в-точь таким же в первую минуту показался мне и домик Феи Хлебных Крошек, и таким же предстанет он и вам, если в один прекрасный день вы намеренно или случайно попадете в Гринок. Я все-таки не смог сдержать своего удивления.
– Боже правый, Фея Хлебных Крошек! – воскликнул я. – Неужели вы всерьез полагаете, будто мы сможем войти туда? Сам желтый карлик, относительно существования которого расходятся мнения критиков,[140]140
«Желтым карликом» назывался сатирический журнал, выходивший в Париже с 15 декабря 1814 г. по 15 июля 1815 г. Авторство многих язвительных антимонархических статей «Желтого карлика» хранилось его редактором Кошуа-Лемером в тайне; известно, однако, что среди них был друг Нодье, драматург Ш.-Г. Этьенн.
[Закрыть] не нашел бы там для себя достаточно места!
– Ты всему удивляешься, – весело возразила Фея Хлебных Крошек, – это не пристало человеку, призванному жить в мире воображения и чувства – единственном, в котором могут вольно дышать люди с такой душой, как у тебя.
Доверься мне, ибо только две вещи приносят счастье: вера и любовь.
Тут она схватила меня за руку, пригнулась и через входную дверь ввела меня в элегантную и просторную комнату, в тысячу раз превосходившую те пределы, какими я поначалу очертил наше жилище в своем уме. Осмотревшись, я тотчас заметил, что кровать в комнате только одна.
Фея Хлебных Крошек, привыкшая угадывать мои мысли, тотчас поняла, о чем я думаю, и, отворив следующую дверь, показала мне столь же удобную и изящную спальню. Я не мог опомниться от изумления.
– Поскольку я поверила твоему обещанию, – сказала Фея Хлебных Крошек, входя в комнату, предназначенную мне, – но не хотела обречь тебя на существование, мало подобающее твоему возрасту, не вознаградив тебя радостями учения и усладами ума, я устроила здесь на скопленные мною деньги библиотеку по твоему вкусу. Если я не ошиблась насчет авторов, пленявших тебя в первые годы учения, ты найдешь здесь всех своих друзей.
С этими словами она открыла дверь в кабинет площадью в несколько квадратных футов, где на красивых полках стояли мои любимые книги в роскошных сафьяновых переплетах.[141]141
По другой сказке Нодье, «Бобовый Дар и Душистая Горошинка» (1833), где герой благодаря доброй фее также получает в свое распоряжение прекрасную библиотеку, состоящую из наилучших книг, мы можем судить о том, какие книги приготовила для Мишеля Фея Хлебных Крошек: «Приключения хитроумного Дон Кихота Ламанчского», шедевры «Синей библиотеки» в знаменитом издании г-жи Удо, самые разные волшебные сказки с прекрасными эстампами, собрание «Любопытных и занимательных путешествий», из которых самыми достоверными были путешествия Робинзона и Гулливера, превосходные Альманахи, полные забавных анекдотов и непогрешимых сведений о фазах луны и днях, благоприятных для сева; бесчисленные трактаты о сельском хозяйстве, садоводстве, рыбной ловле удочкой и сетью и искусстве приручать соловьев, написанные слогом простым и ясным» (Il écait une fois… Contes littéraires français du ХII–XX-émes siècles. M, 1983. P.375).
[Закрыть]
– Это еще не все, – сказала она, толкая следующую дверь из кипарисового дерева, – вот плотницкий инструмент, пожалуй лучшей работы, нежели тот, каким ты пользовался у мастера Файнвуда, а на верхних полках – неплохой набор математических инструментов. Если ты настолько усовершенствуешь свои познания, что тебе захочется обновить этот набор, мы обновим его, ибо те шестьдесят луидоров, которые ты дал мне взаймы, принесли большие проценты. Ты совсем как ребенок, тебе все внове! – воскликнула она с улыбкой. – Не перебивай меня своими восклицаниями. Поразительными, бедный Мишель, тебе должны были показаться не те вещи, какие ты видишь в моем доме, но обрушившиеся на тебя жестокие испытания, а ведь их ты перенес безропотно! Теперь тебе предстоит так же легко свыкнуться с участью скромной, но приятной, которая переменится сразу же, как только ты этого захочешь, но не прежде. Есть люди _ однако тебя, Мишель, я к их числу не отношу, – для которых непрерывность заурядного благополучия становится по прошествии недолгого времени более мучительна, нежели превратности бурной жизни и муки честолюбия. Если же ты способен довольствоваться своим нынешним состоянием и радоваться плодам своих рук, ты достигнешь высшей мудрости и сможешь обойтись без меня – ведь, судя по тому, как давно я уже живу на свете, отпущенный мне срок скоро истечет. – Ты огорчился, друг мой, ты плачешь, – значит, ты любишь меня?…
– Ах, Фея Хлебных Крошек, кого же еще мне любить на земле, как не великодушное существо, осыпающее меня столькими благодеяниями?…
– Это слово не подходит к нашим отношениям, – сказала она растроганно, – но раз ты не побоялся неосторожно коснуться самых деликатных струн моего сердца, я теперь же начну единственный грустный разговор, какой нам с тобою предстоит. В двадцать один год ты, должно быть, ждешь от брака не тех радостей, какие сулит тебе союз со мной. Я это чувствую, и ты напрасно будешь стараться меня разубедить: ведь я читаю в твоей душе так же ясно, как и ты сам. Сохрани свою чистоту в предвкушении счастья, которое я, возможно, тебе готовлю; по крайней мере, ты вправе ожидать этого от моей предусмотрительности: ведь с тех пор, как ты появился на свет, я только и делаю, что забочусь о тебе. Люби эти черты, какими была наделена я в юности, люби этот портрет – единственный источник очарования, каким я могу тебя пленить, и не тревожься о прочих своих обязательствах передо мной. Забудь о порывах моей чересчур легкомысленной старости, которая не помешала мне безумно влюбиться в хорошенького ученика гранвильской школы. Мое чувство к тебе сильнее материнского, но не менее целомудренно. Обстоятельства, которые ты скоро узнаешь, погасили в моем сердце последнюю искорку разожженных тобою страстей, и отныне единственное мое желание – чтобы однажды ты испытал толику счастья от обладания существом с душой Феи Хлебных Крошек и чертами Билкис; природа столь многообразна и прихотлива, что на свете случается и такое.
Я хотел упасть на колени; она удержала меня и. смахнув слезу своей длинной манжетой, сказала:
– Ладно-ладно! Из-за тебя я чуть не забыла отдать некоторые приказания насчет свадебного обеда, который, впрочем, будет сервирован всего на две персоны, ведь этот вечер нам с тобой подобает провести вдвоем. А ты покамест, – добавила она, приподняв шелковую портьеру, – прогуляйся по нашему саду. Он не слишком велик, как ты мог заметить еще снаружи, но устроен так искусно, что, гуляй по нему хоть целый день, ты никогда не окажешься дважды в одном и том же месте!
Портьера за мной закрылась, и, погруженный в грезы, я углубился в сад Феи Хлебных Крошек; я был так поглощен собственными мыслями, что поначалу вовсе не глядел по сторонам, однако число ветвившихся передо мною тропинок было так велико, что я побоялся заблудиться и решил впредь обращать на окружающую местность больше внимания. Прежде всего меня поразили восхитительно теплый воздух и на редкость чистое небо, какими я не наслаждался в Гриноке даже в самые прекрасные летние дни, ибо климат там холодный, а солнце блистает во всем своем великолепии не больше двух-трех недель в году; однако явление еще более удивительное заставило меня скоро позабыть о чудесах погоды; неведомо какое счастливое искусство – возможно, давняя искушенность во всех человеческих науках – помогло Фее Хлебных Крошек сделать так, что в ее волшебном саду прижились самые редкие растения тропиков и Востока. Тут были олеандры, усыпанные ярко-красными кимвалами, гранатовые деревья, покрытые пурпурными цветами апельсиновые деревья, ветви которых склонялись к земле под тяжестью серебряных цветов и золотых плодов, алоэ, стебли которых, гибкие и стройные, точно мачты корабля, увенчивались роскошными соцветиями, пальмы, верхушки которых раскрывались навстречу благоухающему ветру, словно зеленые веера. Между этими изысканными растениями – и тысячами других, чьи имена были мне толком не известны, текли под растрепанными балдахинами вавилонских ив бесчисленные прелестные ручейки, берега которых поросли самыми очаровательными цветами, какие только существуют в мире. Не подумайте, что песок, по которому эти ручейки стелились хрустальными лентами или ниспадали брильянтовым водопадом, был усыпан теми ровными мелкими камешками, что служат постелью нимфам. Нет, повсюду взор мой натыкался ни больше ни меньше – клянусь вам! – как на опалы с огненными переливами, аметисты, чистые, словно ясное небо, карбункулы, сверкавшие так же ослепительно, как те, что окружали портрет Билкис; тут только я понял, отчего Фея Хлебных Крошек обращала на них так мало внимания; впрочем, вполне естественно, что постичь это способен лишь тот, кто побывал в садах Феи Хлебных Крошек.
Позвольте мне упомянуть еще об одной пленительной черте сада, быть может безразличной большинству смертных, но особенно драгоценной для меня, памятующего о моих первых увлечениях и первых радостях. Вечная весна, царившая в саду Феи Хлебных Крошек, привлекла туда те элегантнейшие и любезнейшие создания, которые Господь еще не соизволил наделить душой; я говорю о великолепных бабочках, населяющих пустыни и ласкающих цветы обоих полушарий. Я знал их почти всех по описаниям, читанным в ранней юности, или по картинам, нарисованным художниками, но тут я впервые в жизни видел, как они сближаются и удаляются, преследуют друг друга, парят и кружатся в воздухе, шумно трепещут крыльями или уносятся вдаль, соперничая своей ослепительной расцветкой с венчиками в виде алых чаш, колоколов, шлемов, рожков, роз, звезд и солнц, которые свешивались кругом со всех ветвей. О божественная щедрость творения! О возвышенное очарование взора! Зрелище, достойное украсить сновидения великодушного человека, предававшегося перед сном добродетельным размышлениям!
Я провел бы так целый день без развлечений и без воспоминаний, если бы голос Феи Хлебных Крошек не позвал меня на наш скромный пир; к моему удивлению, оказалось, что я нахожусь совсем рядом с домом. Добрая старушка вышла встретить меня с факелом, и тут только я заметил, что наступил вечер и я уже давно черпаю пленительные впечатления из собственной фантазии, а не из чувственных ощущений.
Я возвратился в дом. Рядом с маленьким столиком, накрытым просто, но так опрятно, что один вид его пробуждал аппетит, пылал в камине чистый и яркий огонь, ибо, по мнению Феи Хлебных Крошек, к вечеру на дворе похолодало.
– О каком холоде вы говорите, друг мой? – воскликнул я, придя в себя. – Никогда еще я не видел такой мягкой весны, такого восхитительного лета!
– О! – отвечала она. – Влюбленные и поэты забывают в моем саду обо всем на свете!
Прежде Фея Хлебных Крошек никогда не упускала случая разрешить любое, даже самое ничтожное, мое сомнение, если только это могло сделать меня образованнее или счастливее, однако с тех пор, как мы встретились с нею в последний раз, она постоянно пропускала мимо ушей мои недоуменные возгласы и отказывалась отвечать на мои пытливые вопросы.
«Значит, так тому и быть, – решил я. – Возможно, мучающее меня тщеславное желание все знать и все объяснить есть не что иное, как признак слабости нашего ума и суетности наших стремлений – единственного, что препятствует нам вкусить на земле ту законную долю блаженства, какая отпущена нам Провидением? Что мне причины и источники добра, если я ощущаю его следствия, и какое право имею я осведомляться о них с глупым и надменным любопытством, когда все убеждает меня, что я рожден, дабы наслаждаться моей жизнью и моими фантазиями, не задумываясь об их происхождении? Роковое влечение открыло Еве врата смерти, Пандоре – сосуд со всеми бедствиями рода человеческого, а знатной владелице замка, чье имя я забыл, кровавый тайник Синей Бороды! Если бы мне нужно было узнать то, чего я еще не знаю, Фея Хлебных Крошек, которая это наверняка знает, просветила бы меня. Меж тем мои вопросы огорчают ее – не столько потому, что она боится расслышать в них оскорбительное недоверие, сколько потому, что она опасается утвердиться в своих подозрениях насчет легкомыслия и несостоятельности моего ума.
С этой минуты я больше не задавал вопросов. Я принял свою жизнь как она есть.
Глава двадцать первая,
из которой можно узнать, каковы самые разумные способы приятно проводить время, имея сто тысяч гиней, а может быть, и больше
Ах, рассказы Феи Хлебных Крошек обладали такой огромной привлекательностью, что вам никогда не наскучило бы их слушать! Однако я с некоторой тревогой заметил, что ее слова, жесты, движения утратили ту шаловливую и подчас потешную резвость, какая так часто восхищала меня в бытность мою школьником. Впрочем, супруга моя не сделалась ни серьезной, ни суровой, и мягкая степенность ее речей нимало не уменьшила их любезной прелести, однако беседы наши приобрели направление несколько более торжественное и возвышенное, чем в достопамятные дни ловли сердцевидок и кораблекрушения возле британских берегов. Я предположил, что она либо отдает этой сдержанностью дань нашему брачному празднеству, либо полагает, что пора размышлений, в которую я вступил после моего совершеннолетия, обязывает ее сообщить новую форму своим мудрым наставлениям. Я подумал, что, пожалуй, наше нравственное существование в самом деле разделяется надвое, и, становясь мужчиной, ребенок переходит от радостных обольщений детства к суровым убеждениям зрелости, а подумав так, спросил себя, можно ли сказать, что обучение мое окончено.
Я в этом сомневался, ибо полагал, что превратности моей юности были недостаточно многочисленными и разнообразными и не позволили мне узнать жизнь со всех сторон и во всех ее проявлениях. Я сожалел о том, что не испытал ни довольно бедствий, ни довольно преуспеяния, чтобы чувствовать себя совершенно уверенно в любом жизненном положении. Я знал, что отныне мой главный долг на земле – составить счастье Феи Хлебных Крошек. Не знал я другого: что именно я могу сделать для того, чтобы составить счастье Феи Хлебных Крошек, однако сердце мое разбилось бы от сознания, что она несчастлива.
Словно угадывая мои мысли, Фея Хлебных Крошек отвлекла меня от них звонким смехом, и ее живые блестящие глаза, в которых стояли слезы, взглянули на меня с таким восхитительным выражением нежности, сострадания и любви, что я не смог отказать себе в удовольствии схватить ее прелестную ручку и запечатлеть на ней поцелуй.
В то же мгновение из-за двери послышалось тихое ворчание, весьма красноречивое и весьма мелодичное.
– Ну наконец-то! – сказала Фея Хлебных Крошек, с непостижной прытью бросаясь к двери. – Мне кажется, я узнаю этот благозвучный голос; я убеждена, что к нам пожаловал элегантный мастер Блетт, первый конюший нашего друга сэра Джепа Мазлберна.
Это в самом деле был мастер Блетт, иначе говоря, опрятнейший и любезнейший в мире черный пудель,[142]142
Появление черного пуделя – пародийная отсылка к «Фаусту» Гёте, где в облике этого животного Фаусту впервые является Мефистофель; в такой же пародийной форме «фаустианские» мотивы обыгрываются в новелле «Любовь и чародейство» (1832), где герой вызывает дьявола, а приходит к нему (по совершенно земным причинам) девушка Маргарита, влюбленная в его друга.
[Закрыть] чья шерсть завивалась в широкие кольца, словно ее только что обработали щипцы модного парикмахера, а лапы были облачены в желтые сафьяновые башмаки с золочеными шнурками и в перчатки из буйволовой кожи а-ля Криспен.[143]143
Перчатки а-ля Криспен – перчатки с раструбами, вошедшие в моду в XVII веке.
[Закрыть]
Это был мастер Блетт собственной персоной, с бесконечным изяществом обмахивавшийся своей украшенной султаном шляпой.
Поскольку мастер Блетт явился с поручением к моей жене и пролаял свою небольшую речь на том собачьем наречии острова Мэн, которое я со вчерашнего дня еще не успел изучить в совершенстве, я не стал вникать в его слова особенно глубоко. Впрочем, по правде говоря, сделать это мне было бы крайне затруднительно, ибо говорил он с небольшим акцентом, а главное, с такой поразительной быстротой, что поспеть за ним не удалось бы ни одному стенографу.
Закончив свою речь, мастер Блетт, до того стоявший подбоченившись – впрочем, с большим достоинством, – протянул правую лапу вперед и отдал Фее Хлебных Крошек бумажник, форма, цвет, размеры и все прочие приметы которого были мне хорошо знакомы, – бумажник бальи с острова Мэн, который я защищал с такой яростью и за который едва не заплатил такой дорогой ценой.
Затем мастер Блетт отвесил Фее Хлебных Крошек глубокий поклон, степенно простился со мной и стал отступать к двери, не поворачиваясь, однако, к нам спиной, как и подобает псу-дипломату, сведущему в серьезных делах и знакомому с посольским церемониалом.
– Отлично-отлично-отлично, – сказала Фея Хлебных Крошек с пленяющей меня веселостью, откинувшись на спинку кресла. – По крайней мере, той ночью, ты, как видишь, страдал недаром!
– Клянусь вам, Фея Хлебных Крошек, я не понимаю ни единого слова из того, что вы говорите!.. – отвечал я.
– Ты прав, дитя мое, – согласилась она, – прости мне мою рассеянность. Я тебе сейчас все объясню. Прискорбный случай, приключившийся с тобой, напомнил мне, что остров Мэн с незапамятных времен принадлежал одной из ветвей моего рода и что вследствие такого досадного преимущества, как долголетие, я вправе претендовать на наследство; впрочем, я мало дорожила этой землей из-за угрюмого и злобного нрава ее обитателей; однако обстоятельства заставили меня переменить решение, и, так как я была уверена, что успею воспрепятствовать твоей казни, я употребила оставшееся время на то, чтобы послать своего поверенного к бальи и предъявить грамоты, удостоверяющие мои права. Они оказались столь несомнительные, что почтенный сэр Джен без малейшего колебания отдал мне свой годовой доход, а именно сто тысяч фунтов стерлингов в надежнейших бумагах, – уточнила она, перебирая векселя и банковские билеты, – те самые сто тысяч гиней, которые ты спас из когтей бандитов.
И Фея Хлебных Крошек залилась еще более заразительным смехом, чем прежде.
Я закрыл лицо руками и некоторое время сидел молча.
– Сто тысяч гиней, Фея Хлебных Крошек! – проговорил я наконец. – Сто тысяч гиней дохода! О, если бы вы владели этим богатством, когда выкупали мою жизнь у подножия эшафота, я бы не принял вашего предложения! Такая богатая наследница, как вы, не может быть женой простого рабочего, не имеющего ни средств, ни надежд.
Фея Хлебных Крошек бросила на меня печальный взгляд и принялась кусать себе губы.
– Ты сказал это не для того, чтобы меня обидеть, Мишель, – проговорила она взволнованно, – мне горько слышать твой упрек, но я постараюсь его забыть. Нет-нет, великодушный юноша, который трижды отдал мне все свои сбережения и пожертвовал всем, вплоть до своей свободы, лишь бы заставить меня принять эти благодеяния, не способен подумать, будто, согласившись стать ему всем обязанной, я погрешила против правил деликатности. Я не заслужила этого обвинения. Меж тем если он погнушается принять от меня жертву в сотню раз меньшую, чем та, какую сам приносил мне, вверяя в мои руки последние остатки своего состояния, это будет равносильно такому обвинению. Вдобавок эти деньги принадлежат тебе по праву, ибо мне ни за что не пришло бы в голову предъявить свои права на владения бесполезные и забытые, если бы не чудесное происшествие, которое сделало тебя законным обладателем этого бумажника. Наконец, тебе следует знать, – сказала она уже совсем уверенно, – что твое собственное состояние ничуть не меньше, а может быть, даже и больше, чем мое. Причем я имею в виду вовсе не состояние твоего отца и дяди, хотя, судя по доходящим до меня известиям, предприятия их уже давно процветают, а заведения приносят великолепный доход.
– Значит, оба они живы! – воскликнул я со слезами радости на глазах. – Слава Богу!
– Слава Богу теперь и во веки веков! – отвечала Фея Хлебных Крошек. – Они живы, и, если все пойдет так, как я задумала, ты очень скоро их увидишь. Пока же ничто не может тебе помешать жить в достатке, ибо они наказали мне, лишь только я разыщу тебя, предоставить тебе все необходимые средства, но мало этого: одна лишь только прибыль от того золота, которое ты так милосердно вверил мне, уже превзошла, если я не ошибаюсь, все надежды, какие ты когда-либо мог питать. Не вдаваясь в подробности, скажу тебе лишь одно: я вложила твои деньги в торговлю, и каждое плавание того большого корабля, на котором ты намеревался отплыть вчера и который раз в неделю будет бросать якорь в Гриноке, приносит сто тысяч гиней дохода. Таким образом, в несколько дней ты станешь богаче меня, ибо самой мне незачем вкладывать деньги в подобные предприятия, ведь обладание лишним золотом нисколько меня не прельщает.
Поначалу я не обратил внимания на мудрые слова, увенчавшие эту удивительную речь; известие об огромном и неожиданном богатстве, стать обладателем которого я не мечтал даже и во сне, оказало на мой ум действие завораживающее и ошеломляющее. Тщетно пытался я свыкнуться со своим новым положением; вспоминая прежние представления о собственном будущем, я не умел связать их с той будущностью, какая открылась мне теперь, не мог вообразить, какие занятия, согласные с моей натурой и характером, смогу я себе приискать. В конце концов я стал размышлять вслух.
– По правде говоря, – лепетал я слова столь же путаные, сколь и мои мысли, – подобные происшествия непременно должны переменить наше положение в обществе. За вас, Фея Хлебных Крошек, я радуюсь, ибо вы призваны играть роль, достойную вашего происхождения и вашей мудрости, за себя же тревожусь и с изумлением размышляю о том великолепии, до которого меня внезапно возвысило Провидение. Вам-то, усвоившей в юности привычку к богатству и почестям, и пристало научить меня, как следует нам поступить с нашими сокровищами, дабы показать всему миру, что мы достойны владеть ими.
– Вопрос твой не такой уж простой, но я попытаюсь ответить на него, раз ты этого хочешь, – отвечала Фея Хлебных Крошек, насколько я мог заметить – ибо я едва смел поднять на нее глаза, – с довольно грустной улыбкой. – В самом деле, есть несколько способов распорядиться большим состоянием, причем, не стану скрывать, способов вредных куда больше, чем полезных. Люди, как правило, видят в нежданной милости фортуны повод насладиться праздностью, предаться покойным радостям, какие сулит роскошь, выставить богатство напоказ толпе, которая уважает его, ибо полагает, будто удовольствия, им даруемые, превыше всех даров природы. Если такая жизнь тебе подходит, ты волен ее избрать. Завтра у тебя появятся великолепные дворцы, изысканная обстановка, сияющие позолотой экипажи и гордые кони, готовые доставить тебя в любой уголок твоих обширных владений; художники наперебой будут посвящать тебе свои творения, поэты станут сочинять стихи в твою честь, вельможи своим любезным обхождением внушат тебе, что ты им ровня, друзей же у тебя объявится бессчетное множество. Наконец, ты впервые узнаешь прелести жизни изнеженной и совершенно праздной, узнаешь довольство, какое доставляет человеку уверенность в том, что он может ничего не делать.
– Ничего не делать, Фея Хлебных Крошек! О нет, не в этой уверенности черпает душа истинное удовлетворение! Господь не для того дал мне сильные и ловкие в работе руки, чтобы я позволил им прозябать в подлом бездействии. Что станется со мною, если однажды Господу будет угодно лишить меня тех милостей, какими он осыпает меня сегодня, а я забуду свое ремесло и сладостную привычку каждый день заниматься трудом, который меня укрепляет, радует, иногда делает мне честь и никогда не наскучивает? Я сделаюсь предметом презрения для честных людей и жалости для мудрецов! Мне в сотню раз спокойнее отказаться от надежды стать богачом, тем более что это не составит особого труда. Ведь надежда эта посетила меня совсем недавно!
– И прекрасно, дорогой Мишель! – радостно воскликнула Фея Хлебных Крошек, захлопав в ладоши. – Учти к тому же, что перемены в твоем образе жизни ввели бы в заблуждение лишь тебя одного, если бы ты был так глуп, чтобы упасть в подобное ослепление. Сколько бы ты ни прятался в роскоши, словно шелковичный червь в коконе или гусеница в позолоченной куколке, те, кто были знакомы с тобою прежде узнают тебя в новом обличье, и зависть, вызванная твоим внезапным возвышением, не замедлит превратиться в тайную ненависть, которая будет скрываться в сердцах самых усердных льстецов за ложными изъявлениями приязни. «Кому принадлежит, – спросят одни, – эта роскошная карета с колесами, окованными серебром и вздымающими такие высокие столбы пыли?…» «Как, – ответят другие, презрительно пожав плечами, – разве вы еще не знаете? Это один из трех или четырех сотен экипажей – по экипажу на каждый день, – в которых плотник Мишель разъезжает со старой зубастой карлицей, смешной уродиной – той самой, что целую сотню лет просила милостыню на паперти гранвильской церкви. Подходящая парочка, чтобы давить бедных горожан; недаром говорится, что самым непомерным тщеславием отличаются люди низкого происхождения!» Иными словами, ты променяешь скромную репутацию почтенного рабочего на репутацию богатого глупца; а хуже этого только прослыть человеком без сердца. Но если в сладострастниках и лентяях богатство лишь обнажает низость и беспомощность, человеку умному оно помогает представить в самом ярком свете его способности, а гению – его права на славу. Вклад человека в жизнь общества не ограничивается трудом его рук. Своим богатством и умением он влияет на богатство и процветание нации. Он принимает участие в создании законов и управлении государством. Он вершит правосудие в трибуналах или держит бразды правления в королевских советах, а наивернейшим средством для получения любой должности во всех странах служит золото. Если ты беден, твои умения и познания позволяют тебе одержать лишь считанные победы, которые останутся неведомы миру и никогда не прославят твоего имени; если же ты богат, нет такого поприща, которое не было бы открыто для тебя и на котором ты не смог бы снискать еще при жизни популярности среди современников, а после смерти – славного места в истории. Ионафас вот-вот погубит себя собственной гнусной скупостью, и его банк лишится хозяина. Председатель суда уже десять лет как потерял рассудок из-за глупости и гордыни, и лишь только его поймают на очередном извращении закона, стоящем жизни немалому числу честных граждан, так тотчас уволят. Многие депутатские места еще не заняты, многие министерские посты вот-вот освободятся. Выбирай.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.