Читать книгу "Делатель королей"

Девушка снова обмакнула в соус ломтик лососины. Они были одни в харчевне. Их стол передвинули поближе к открытой двери, подальше от коптящего очага и залитых соусами и вином длинных столов, тянувшихся вдоль стен.

Повернувшись, Анна посмотрела на улицу. Солнечные блики искрились в ручье. В воде лежали крупные валуны, и крестьянские ребятишки, забавляясь, прыгали по ним, сталкивая друг друга в воду. Хозяйка со служанкой снимали с кустов просохшее белье, поглядывая в распахнутую дверь на принцессу и барона. Слышался нежный пересвист малиновок и отдаленный шум водяной мельницы. Все дышало миром и покоем, ничто, казалось, не предвещало, что Англия вновь на пороге кровавой усобицы.

Анна обратилась к Стэнли:

– Сюда уже не раз приезжали гонцы, и в их числе даже духовник Джорджа Кларенса, с требованием нашего скорейшего возвращения. Однако король все еще никого не принимает, и мы по-прежнему остаемся в Кентербери, так же как Эдуард Йорк по-прежнему обретается в Йоркшире.

– Это не совсем так. Если еще совсем недавно Эдуард уверял, что явился в Англию исключительно ради того, чтобы вступить во владение наследием своего отца, то теперь он уже не скрывает, что основная его цель – возвращение трона. Больше того – он собирает войска, скликает сторонников. Первым к нему прибыл сэр Джон Монтгомери со своими людьми, затем – Стаффорд и множество других. Силы Белой Розы растут с каждым днем, и не сегодня-завтра он двинется на юг, завоевывать столицу.

– Deus adjutor meis![40]40
  Боже, заступник мой! (лат.)


[Закрыть] – Анна испуганно перекрестилась. – А что мой отец?

– Делатель Королей сейчас в Ковентри, где назначил сбор войск Алой Розы. Он не менее Эдуарда стремится увеличить численность своих войск, чтобы преградить Йоркам дорогу на юг. Соратники Уорвика со своими отрядами спешат в Ковентри. Граф Оксфорд ведет войска из Оксфордшира, Монтегю набирает отряды в Бэкингемшире, Нортгемптоне и Лестершире, Кларенса со дня на день ожидают из Глостера.

Делатель Королей собирается, как и ранее, достойно проучить Эдуарда. Только на этот раз дело кончится не трепкой, а головой на пике на Лондонском мосту. И королю Генриху в это время надлежит быть в своей столице. События назревают, и теперь я не поручусь за вашу с государем безопасность в Кентербери. Вас обоих могут схватить или попросту выкрасть люди Йорков, и тогда руки у Уорвика окажутся связанными. Поэтому я и здесь. Разумеется, Кентербери – святое место, но следует помнить, что именно здесь раскроили череп епископу Томасу Бекету. К тому же Генриху надо спешить в Лондон еще и потому, что со времен Вильгельма I[41]41
  Вильгельм I Завоеватель стал королем Англии после того, как склонил на свою сторону лондонцев и короновался в этом городе.


[Закрыть] королем в Англии считается тот, кто владеет столицей и Вестминстером.

Анна ничего не ответила. Склонясь над тарелкой, она напряженно размышляла, но не забывала отдать должное блюдам.

– Весьма похвально, что тревожные новости не лишили вас аппетита, моя принцесса, – заметил барон. – Вы, словно добрый воин перед схваткой, едите за троих.

Анна хмыкнула. «Уж за двоих-то – это точно!»

Она выпила несколько глотков сладковатого красного вина. Стэнли ел не спеша, стальные налокотники явно мешали ему, но, привыкнув к доспехам, он не обращал на это внимания. Под его сине-голубым табаром, когда он, склоняясь через стол, наливал принцессе вина, переливались звенья кольчуги. На темные глаза барона ниспадала седая прядь.

– Сэр Томас, а отчего вы поведали обо всем мне прежде, чем его величеству?

Стэнли прищурился.

– Я мог бы ответить, что, как добрый христианин, чту обет, принесенный Генрихом Ланкастером. Но дело не только в этом. Несмотря на то что вы почти дитя, я считаю вас, принцесса, куда более рассудительной.

Анна отставила кружку и внезапно ощутила, насколько она устала. Да, она все еще слишком молода, чтобы нести столь тяжкий груз, слишком неопытна, чтобы разбираться в людях, слишком доверчива, чтобы помнить, что любой из приближенных может оказаться предателем и врагом. Ей так хотелось переложить хотя бы часть этого бремени на чьи-то сильные плечи.

Взять хотя бы барона Стэнли… Но ведь и он всего год назад служил королю Эдуарду, а его родной брат по-прежнему ярый йоркист. Неожиданно ей пришло в голову, что Томас Стэнли – верный рыцарь Маргариты Бофор, и с первого взгляда ясно, как сильно барон увлечен этой знатной дамой из рода Ланкастеров. А значит, Стэнли заинтересован в ее возвышении при Алой Розе, к тому же прекрасная вдова графа Ричмонда более чем благосклонно относилась к его поклонению.

И Анна решилась.

– Сэр Томас, вы оказались правы, обратившись ко мне, а не к королю. Ибо несчастный Генрих не уразумел бы из сказанного вами ни единого слова. Его разум снова в расстройстве!

Стэнли застыл с недонесенным до рта куском. Потом медленно отодвинул от себя тарелку.

– Дьявол!.. Простите, ваше высочество, но ничего не могло бы быть более некстати!

Он сокрушенно покачал головой, исподлобья глядя на принцессу.

– Дело в том, что я еще не все сказал, леди Анна. Лондон – эта вавилонская блудница Англии, – разочаровавшись в Ланкастерах, ждет Йорков.

– Как вас понимать?

Стэнли развел руками.

– Все просто. Когда люди бедствовали при Йорках, они хотели Ланкастеров и Делателя Королей. Теперь же они жаждут Йорков. Политика вашего отца привела к закрытию для Англии Бургундского рынка, а следовательно, подорвала его престиж в глазах купечества.

– Неправда! Отец сделал все возможное, чтобы эта торговля восстановилась.

– Так или иначе, именно с Эдуардом, зятем Карла Бургундского, связаны надежды торгового сословия привести в порядок свои дела. К тому же Эдуард IV столько задолжал лондонским банкирам, что вернуть свои денежки они могут только в том случае, если он вновь станет королем. Да, в Лондоне ждут его, и уже не раз королевские бейлифы разгоняли толпы, которые требуют показать им Эдуарда Йорка. И сейчас, когда вас так долго нет в столице, все больше народу бродит вокруг аббатства Вестминстера в надежде увидеть прекрасную королеву Элизабет с сыном и наследником Йорков на руках. В Лондоне хотят смены династий, однако немало и таких, кто считает Генриха VI святым. Если же распространится весть о том, что «святой» – обыкновенный безумец…

Взгляд Стэнли замер.

– Он очень плох? – с дрожью в голосе спросил он.

– По сравнению с тем, как было вначале, ему уже лучше. И все же…

Барон покачал головой.

– И все же ехать необходимо. Мы усадим его в закрытые носилки, а рядом будете скакать вы – принцесса Анна. Вы хороши собой, народ станет глазеть на вас, а не на короля. Вас чтут в Лондоне и как дочь Делателя Королей, и как жену полузабытого и оттого ставшего почти легендарным Эдуарда Уэльского. Одним своим присутствием вы сможете помочь Ланкастерам…

Анна отшатнулась и затрясла головой.

– Нет, нет! Король поедет в Лондон без меня. Он послушен, как дитя. А я… Уже сегодня вечером я собираюсь отправиться в Дувр, а оттуда – к супругу во Францию.

Стэнли загадочно взглянул на принцессу, и она вдруг залилась краской. «Он не может ничего знать! Никто не может знать об этом».

Но барон заговорил совсем о другом.

– Вольно же вам перелетать с одного берега Ла-Манша на другой, миледи. Особенно теперь, когда вы единственная из королевской семьи, кого можно показать англичанам, единственная, кто может исполнить хоть какие-то монаршьи обязанности.

– О, это уж чересчур, барон! Всего год назад я была никому не известной монастырской воспитанницей, а сегодня вы хотите…

– Не обольщайтесь, ваше высочество. Но обязанности короля Генриха сейчас ничтожны. Необходимо, чтобы его хоть изредка видели на людях, в храмах или на приемах. Все остальное взял на себя ваш отец. Он – истинный государь, принцесса.

Хотел Стэнли этого или нет, но последние его слова прозвучали жестко.

Анна плотно сжала губы. «Видит Бог, тебе хотелось бы находиться на его месте. Но ни ты, ни кто другой, сколько бы раз вы ни меняли цвета роз на своих шляпах, никогда не смогли бы стать им, никогда не сумели бы подняться выше интересов партий и родовых распрей!»

– Если эти обязанности, как вы изволили заметить, столь ничтожны, то не лучше ли мне все-таки постараться ускорить прибытие в Англию принца и королевы с войсками?

Стэнли печально улыбнулся.

– Клянусь раем и адом, миледи, даже ваш отец уже не верит, что Маргарита Анжуйская поспешит на помощь королю.

– Как прикажете вас понимать? Королева Маргарита собрала войска во Франции и, зная о прибытии Эдуарда в Англию, готова двинуться на помощь Делателю Королей.

Барон покачал головой. Теперь в его лице не было больше ничего мальчишеского. Глубокие борозды, залегшие у рта, сразу состарили его.

– Как это звучит на латыни – Duobus certantibus tertius gaudet[42]42
  Когда двое дерутся, радуется третий (лат.).


[Закрыть]. И ваша августейшая свекровь, миледи, придерживается именно такой точки зрения. Она не станет спешить в Англию, а выждет. Либо Эдуард разобьет войско вашего отца и уничтожит Делателя Королей, и тогда она вернется со свежими силами и даст ему решительный бой, либо Уорвик ослабеет в войне с Йорками, и тогда она сможет диктовать ему условия.

– О Небо! Но ведь так она погубит все дело! Если королева не поспешит в Англию и позволит Эдуарду одержать верх, она никогда больше не сумеет отвоевать трон! Нет, мне действительно необходимо быть во Франции, чтобы убедить их помочь отцу разделаться с Йорками.

Стэнли задумчиво потер переносье.

– Что-то не припоминаю, чтобы кому-нибудь удавалось в чем-либо убедить королеву. Что же касается принца, я его почти не знаю, но поговаривают, что он никогда ни на что не решится без дозволения матери. Простите, принцесса, если я ошибаюсь.

Анна прикрыла глаза. В памяти всплыла рука Эдуарда с занесенным хлыстом, она словно заново ощутила ослепляющую боль от ударов в спине и плечах.

– Еще месяц назад я написала принцу Уэльскому. Он не ответил.

– Нет, ответ прибыл. Письмо вашего супруга уже неделю хранится в ваших покоях в Вестминстере.

– Почему же вы не захватили его?

– Но ведь я был уверен, что вы вернетесь со мною в Лондон, миледи.

– И это после того, как я отослала ни с чем стольких гонцов? Однако вы интриган, лорд Стэнли. Не отрицайте, вы хотели воспользоваться этим письмом как приманкой!

В карих глазах барона вновь мелькнул дерзкий блеск.

– Винюсь. Я действительно полагал, что письмо супруга, а вместе с ним и послание отца, что дожидается вас в Вестминстере, также послужат аргументами того, чтобы вы вернулись. Но прошу вас, ваше высочество: верьте мне, я вполне искренен, когда советую вам поторопиться в Лондон.

Анна устало вздохнула. В душе у нее звучали слова, сказанные ею сегодня у гробницы Генриха IV: «Если сможешь – помешай мне!» Внезапно ей стало жутко. Ведь не прошло еще и трех часов с тех пор, как она произнесла эти дерзкие слова, – и все складывалось так, что она не сможет возвратиться во Францию. Стэнли между тем продолжал:

– Вам нельзя сейчас все бросить и устремиться на континент. Больше всего это будет походить на трусливое бегство. К тому же, если мы не сумеем скрыть безумие короля, ваш отец останется в полном одиночестве. Кто встанет рядом с ним за дело сошедшего с ума монарха?

Анна внезапно всхлипнула.

– Господи, помоги моему отцу!

Стэнли взял ее руки в свои.

– Уповать на Бога вовсе не означает, что следует сидеть сложа руки.

Анна опустила голову. «Если сможешь, помешай мне!» – звучало в ней. Да, все складывалось так, что ей не удастся свидеться с принцем Эдуардом. Она встала. Ее щеки, обрамленные волнами гладких каштановых волос, показались Стэнли мраморными, но глаза сверкали решимостью.

– Я согласна, барон. Я буду сопровождать короля в столицу. Однако при первой же возможности уеду, чтобы умолить супруга поспешить в Англию.

12

Лондон показался Анне серым и призрачным. Сидя в седле, она зябко куталась в розовый шелковый плащ, глядя на крутые темные крыши предместья Саутворк, за которыми возвышался бесконечный лес шпилей и колоколен столицы. Все было зыбким и неустойчивым сквозь пелену моросящего дождя. Анна почувствовала, что ей вовсе не хочется въезжать в столицу.

До Лондона они добрались на удивление быстро. Лорд Стэнли взял на себя все хлопоты по сопровождению их кортежа, и Анна решила, что еще ни разу ей не доводилось путешествовать с подобным комфортом. Казалось, барон не упустил ни одной мелочи. Он хорошо знал дорогу, заранее рассчитал, сколько миль они будут делать в день, дабы продвигаться достаточно быстро, однако не загоняя лошадей и не причиняя особых неудобств разместившемуся в закрытом паланкине королю.

Барон заранее высылал вперед своих людей, и к их прибытию всегда уже был накрыт стол, растоплены камины, согрета вода и, если дело шло к ночи, приготовлены удобные постели. Для Генриха Ланкастера всегда отводилось отдельное помещение, куда он удалялся с Лэтимером, так что короля мало кто видел в дороге. Зато Анна все время была на виду, держась впереди кортежа рядом с бароном Стэнли. Поначалу, правда, она опасалась, что беременность не позволит ей чувствовать себя свободно в дороге, а лорд Стэнли что-то заподозрит, однако, к ее облегчению, все шло превосходно, она прекрасно ела, ощущала себя бодрой и лишь на особо тяжелых участках пути вдруг становилась на удивление осторожной.

За время пути она сблизилась с бароном. Он подробно поведал ей, что происходит в столице, сообщив, что ее дядя-епископ неплохо справляется со своими обязанностями, а ее сестра сейчас пребывает в замке Тауэр, ибо, едва Джордж взялся править в Лондоне, он тут же решил, что особняк Савой более не соответствует его высокому положению, и предпочел переселиться в древнюю королевскую резиденцию. Сейчас он в отъезде, а его очаровательная жена по-прежнему в Тауэре, и не пожелает ли принцесса также обосноваться в стенах этой старой крепости, где они с королем чувствовали бы себя увереннее, чем в недостаточно укрепленном Вестминстере. Но Анна неожиданно возразила.

– Боюсь, леди Изабелла сочтет это ущемлением ее в правах супруги второго протектора. К тому же Вестминстер гораздо более мне по сердцу, чем эта угрюмая крепость.

Лорд Стэнли ответил, что путь к Тауэру короче, чем в Вестминстер, и они скорее смогли бы укрыть короля. Анна упрямо промолчала. Барон больше не настаивал, поняв, что не все ладно между дочерьми Ричарда Невиля и принцессу не удастся уговорить остаться под одним кровом с сестрой.

Перед столицей они сделали остановку в замке Элтем, в семи милях от Лондона, где Стэнли предложил подготовиться к въезду в столицу, а заодно и дождаться сумерек, чтобы в полумраке не столь отчетливо виделось безумное, отсутствующее лицо Генриха.

И вот они уже двигались по Саутворку. В воздухе чувствовался запах торфяной гари, навоза, нечистот – типичный дух предместий. Анна царственно восседала на своем Мираже, сбруя и упряжь которого были украшены серебряными колокольчиками, весело позванивавшими в такт поступи коня. Горячий иноходец то и дело вскидывал голову, фыркал, плясал, порываясь вперед, так что Стэнли приходилось держать его под уздцы, а Анне изо всех сил натягивать поводья, чтобы сдерживать и заставлять идти чинным шагом. Король ехал на смирном соловом мерине.

Было решено, что в Лондон Генрих въедет верхом, ибо при въезде в Сити ему придется совершить церемонию принятия из рук лорда-мэра хрустального жезла. Это обстоятельство беспокоило всех, знавших о безумии Генриха, но уклониться можно было лишь в случае прибытия короля по реке.

Однако Лэтимер предупредил, что Генрих панически боится воды и может начать буйствовать при виде речных волн. Сошлись на том, что поскольку Генрих абсолютно не мог править конем, то барон Стэнли, как лорд-камергер двора, будет идти впереди, ведя в поводу лошадей короля и принцессы.

Анна покосилась на Генриха. Облачившись в серый бархат, он послушно держался за луку седла. В молодости он был неплохим наездником и сейчас машинально держался в седле. На голове короля была большая шляпа с широкой тульей и круглыми валиками полей, расшитых золотыми зубьями, наподобие короны. Шляпа, казалось, была чрезмерно тяжела – король сутулился, голова его клонилась, и было похоже, что он дремлет. Это всех устраивало.

Дождь сеялся мелкий, как мука. Анна ежилась в прилипшем к плечам плаще. Ее одели как можно пышнее, чтобы отвлечь внимание от короля, а самым ярким в ее гардеробе оказался розовый легкий плащ. Несмотря на великолепие переливающихся складок, струящихся, покрывая круп коня едва ли не до земли, он оказался слишком легок, и Анна дрожала в нем как осиновый лист.

В воздухе висела зыбкая мгла. Они медленно двигались среди темных деревянных домов Саутворка, а впереди шли лучники, освобождая кортежу дорогу. Анну поразило малолюдье. Не было обычно стекавшейся к приезду монарха толпы, лишь нищие жались к обочинам и клянчили милостыню. Но даже ремесленники не бросали работу, чтобы приветствовать кортеж венценосца. Кузнецы продолжали стучать молотами у горнов, лавочники толковали с клиентами у своих навесов, клерки пробегали мимо, верховые сторонились, хмуро поглядывая на процессию. Анна чувствовала кожей – Стэнли был прав, и в Лондоне вовсе не рады возвратившимся Ланкастерам.

Они миновали прямоугольную готическую башню Саутворкского собора и по Лондонскому мосту, который никто не потрудился украсить к приезду монарха, пересекли Темзу. Далее начинался Сити. Уже совсем стемнело, но барон все еще не приказывал зажечь факелы, и поэтому встреча с лордом-мэром и его шерифами произошла в полусумраке. По традиции, король получил таким образом право на въезд в старейшую часть Лондона, и лорд-мэр, в знак того, что временно слагает свои полномочия, вручил монарху хрустальный, украшенный жемчугом жезл, сохранившийся еще с англо-саксонских времен. Жезл вручался символически, и король тут же должен был его вернуть, но сейчас произошла заминка.

Мэр стоял перед королем в своей роскошной пурпурной мантии, а король Генрих, казалось, по-прежнему продолжал дремать в седле. Вокруг послышался ропот, и Анна понудила Миража придвинуться боком к лошади короля и негромко приказала:

– Бери!

Генрих послушно принял жезл и так и остался сидеть с ним.

– Государь, а теперь – верните.

Король приподнял голову и стал рассматривать жезл. В это время кто-то зажег факел, его пламя заиграло на украшениях рукояти, и все увидели, с каким детским любопытством Генрих исследует блестящую регалию. Ропот стал громче. Мэр в недоумении протянул руки.

– Отдай! – резко, словно псу, приказала Анна, и Генрих, вздрогнув, уронил жезл. Тот упал в грязь, вокруг загалдели.

– Плохой знак! – слышалось в толпе. – Король уронил жезл Сити! Не долго ему властвовать здесь…

Анна сжала зубы и пустила Миража вперед. Конь короля тронулся следом, направляясь вверх по склону в глубь города.

Путь через Сити показался Анне бесконечным. Тем временем дождь усилился, короля пересадили в носилки, и они смогли двигаться гораздо быстрее. Полумрак города, шипение гаснущих под дождем факелов, стук закрываемых на ночь ставен, глухой недружелюбный гул столицы – все это действовало на Анну удручающе.

Горожане указывали на нее, толкуя насчет ее мокрого насквозь облачения и того, что король рядом с нею еще более жалок. Кто-то в толпе съязвил, что она-то хоть и хорошенькая, но всего лишь принцесса Ланкастеров, а вовсе не королева, и неизвестно, станет ли ею когда-либо.

Выехав на Стрэнд, Анна пришпорила коня и галопом помчалась к Вестминстеру. За нею последовал весь кортеж, прохожие сторонились и чертыхались, когда их забрызгивали грязью.

Во дворе Вестминстера царила суета. Епископ Невиль встретил принцессу на ступенях, широко раскрыв объятия.

– Дитя мое, да ты промокла и вся дрожишь! Кто надоумил тебя в такую непогоду вырядиться в эту хламиду?

Анна пробормотала сквозь зубы приветствие и, предоставив Стэнли и Лэтимеру позаботиться о короле, поспешила в свои покои.

Важная Грэйс Блаун, выстроив придворных дам, собралась едва ли не речь произнести, когда Анна раздраженно ее оборвала:

– Вы что, не видите, в каком я состоянии? Велите лучше принести сухую одежду, легкую закуску и подогретого вина с корицей.

– Но разве вы не собираетесь отужинать в большом холле? Там уже все готово.

Анна лишь вздохнула. Она была слишком утомлена. Единственное, чего она хотела, – добраться до постели.

В огромном, выложенном изразцами камине полыхали сосновые бревна, уложенные высоко, как в погребальном костре. Анна сбросила плащ, потом сняла громоздкий головной убор с мехом, жемчугом и вуалью и облегченно встряхнула тяжелой гривой волос. Принесенное служанкой в чаше подогретое вино она несколько минут держала в руках, согревая озябшие пальцы, потом, обжигаясь, немного отпила, откусила от медового пирожка. На какой-то миг Анна расслабилась, глядя на огонь.

«Я дома, – подумала она, глядя на мрачную роспись стен. – Я у себя. Это моя опочивальня».

В покое было тихо. За витражами окон барабанил дождь, пучки свечей отражались в глянцевом полу, как в водах озера. От стен веяло холодом. Даже собак, которые обычно оживляли пустоту покоев, сегодня не было. Тускло мерцала позолота на мебели.

И вдруг Анна остро почувствовала, что это вовсе не ее дом, что она здесь чужая, как и везде, где ей приходилось останавливаться. Вокруг нее чужие лица, праздные, равнодушные, лицемерные. И постоянное одиночество и пустота.

Ее отец, единственный, кто был ей защитой, всего себя посвятил борьбе за трон для Ланкастеров. Для Ланкастеров, которые даже не протянули ему руку помощи. Отец ее мужа безумен, со свекровью они враги, сестра предала ее, муж сестры стал изменником, а супруг… Она уже решила, как поступит с ним. Она солжет. Единственный огонек, что станет согревать ее жизнь, – дитя от возлюбленного. И она сохранит это дитя. Завтра же она потребует, чтобы начали приготовления к отъезду. Дорог каждый час!

Анна внезапно вспомнила о письме Эдуарда, торопливо встала и подошла к резному секретеру. Писем, прошений и петиций накопилось больше, чем она ожидала, но из всей этой кипы она выбрала лишь два пергамента: с красной розой на сургуче от Эдуарда и с медведем – от отца.

Письмо герцога Уорвика она решила прочесть первым и уже взялась было за печать, как вдруг ее охватил страх. Не приведи Господь, окажется, что отцу по-прежнему ничего не известно… Она знала, насколько Уорвик доверял Кларенсу, как хотел видеть в нем сына и союзника. Герцог мог сам связать себя по рукам и ногам – по словам барона Стэнли, он отправил Кларенса за помощью в Глостершир и Уилтишир, а также для того, чтобы договориться с лордом Пемброком, сторонником Алой Розы, который держал свои отряды в Уэльсе и обещал явиться по первому же зову Делателя Королей.

Анна сломала печать, развернула свиток – и поразилась еще до того, как прочла хотя бы слово. Никогда в жизни Уорвик не писал столько. Обычно он ограничивался несколькими отрывистыми фразами. Это письмо было не таким.

«Дитя мое, я полагаю, что ты получишь это послание уже будучи в Лондоне. Я мог бы отчитать тебя за упрямство и за то, что ты не внемлешь моим советам, а остаешься в Кентербери, в ту пору как вам с королем следует как можно скорее воротиться в столицу…»

Руки Анны задрожали. Отец ничего не знал о безумии Генриха. Значит, и второе ее послание не достигло цели.

Уорвик писал далее:

«Но могу ли я журить мою девочку, когда сам выказал слабость и нарушил данное слово? Ты поймешь, о чем я пишу, но постарайся простить своего неразумного отца, моя принцесса. Бывают минуты, когда человеку слишком тяжело, когда он настолько несчастлив, что утрачивает власть над собой.

Да, я нарушил слово, Уорвик изменил себе, но, как известно, arcus nimium tensus rumpitur[43]43
  Чересчур натянутая тетива лопается (лат.).


[Закрыть]. Я не выдержал. Прости меня. Ведь если не ты, мой ангел, то кто же еще пожалеет старого, больного Атланта, раздавленного непомерной ношей».

Анна читала, не узнавая отца. Словно бы не его рука начертала эти строки. Разве это он – сильный, никогда не жалующийся, никогда не доверяющий своих мыслей бумаге. Уорвик, составивший это послание, был совершенно другим человеком.

«Прости меня, Анна, прости за то зло, что я причинил тебе, выдав за Эдуарда Ланкастера. Я хотел сделать тебя счастливой, могущественной, ослепительной. Мой план оказался постройкой на песке: твой муж – сущее ничтожество, ты несчастна, и я глубоко сомневаюсь в том, что Ланкастерам удастся удержать трон».

Строки расплылись перед глазами принцессы. Не было ничего ужасней, чем сознание, что Уорвик заранее обрек себя на поражение, за которым не последует ничего, кроме смерти.

«…Ты молода, но я чувствую в тебе ту силу, что пламенела и во мне во дни юности. Твоя сестра – а я люблю вас обеих, как частицы моего сердца, – никогда не приносила мне столько радости, сколько ты, Анна, и благослови тебя за это Господь. Горько сознавать, что я так ошибся, выдавая тебя замуж. Но я заклинаю тебя, дитя мое: что бы ни случилось, держись за Джорджа и Изабеллу, они твоя родня, и только они помогут тебе, а отнюдь не Ланкастеры, которым я в безумии своем отдал тебя.

Прощай, Анна. Я не берусь предсказывать, что сулило нам провидение, но всегда помни, что твой отец до конца исполнил свой долг. Письмо это сожги. Надеюсь, это послание не слишком огорчило и встревожило тебя. Кто знает, может, мы еще свидимся, если Богу будет угодно.

Храни тебя Иисус Христос и его Пречистая Дева, дитя мое, а я молюсь за тебя и Изабеллу, и, если смерть настигнет вашего старого отца, знайте: последние мои помыслы были о вас».

Анна рыдала, как ребенок, от бессилия, нежности и ярости. Она не могла успокоиться и все прижимала к груди шуршащий пергаментный свиток.

Скрипнула дверь. Анна была готова послать в ад любого, кто потревожил ее в столь поздний час, но оказалось, что это ее пес – Соломон. Дог, словно приплясывая, пересек зал и, повиливая хвостом, стал кружить вокруг принцессы, тыкаясь мордой ей в лицо и колени. Анна невольно улыбнулась и погладила огромную голову пса.

У Соломона были глаза разного цвета, именно это порой придавало его свирепой морде совершенно плутовское выражение. Он радостно заглядывал хозяйке в лицо, тихонько поскуливал, совал голову ей под руку, добиваясь ласки.

– Ты лукавый бес, – улыбаясь сквозь слезы, сказала Анна, – но мне приятно, что хоть ты мне по-настоящему рад.

Она вспомнила, что французский король Людовик, который любил окружать себя собаками, часто повторял, что лишь они одни могут быть верными друзьями – никогда не обманут и не предадут. Впрочем, сам он, что и говорить, вовсе не обладал этими достоинствами своих четвероногих друзей. Даже то, что он не вынудил королеву Маргариту поспешить на помощь своему союзнику Уорвику, являлось предательством.

Анна вздохнула и взялась за письмо мужа. Первые же строки заставили ее смутиться: «Мое драгоценное сокровище, моя удивительная супруга!». Письмо оказалось нежным и полным любви, оно было ответом на ее послание, написанное, в сущности, другому человеку. Анна испытывала угрызения совести, но вместе с тем и странное равнодушие. Все эти дышащие волнением строки не трогали ее, зато окончание письма привело в ярость.

Эдуард писал о своем желании как можно скорее соединиться с супругой, однако сообщал, что отправиться в Англию они не в состоянии из-за неважного самочувствия его матушки. Разумеется, он понимает, что тестю необходима помощь и поддержка, но не решается выехать без королевы и молит Бога, чтобы великий Делатель Королей по-прежнему оставался верен своей клятве, особенно сейчас, когда Эдуард Йорк с бандой приспешников вознамерился разжечь в королевстве смуту.

Анна в бешенстве швырнула пергамент в камин и несколько мгновений следила, как он коробится, охваченный языками пламени.

– Глупец! – зло сказала она. – Какой глупец! Ну что ж, как вы поступаете с моим отцом, так и я поступлю с вами. Лишь ложь и коварство будут отныне соединять нас с тобою, дражайший супруг!

Сердце заныло. Она понимала, что отец оказался в окружении своры лжецов и изменников. Кроме того, он болен. Как бы ей хотелось ни секунды не медля устремиться к нему, раскрыть глаза на измену Джорджа, вдохнуть в его усталую душу свою силу. Но она не могла. Она носила дитя, и этот ребенок был ее позором. Отец никогда не простит ей этого, ибо в его глазах она станет такой же изменницей, как и все прочие, кому он верил.

Анна подумала, что ей следовало бы ехать к отцу, едва она догадалась об измене Джорджа, но в ту пору она уже не была вольна в своих поступках, – и король помешал ей. Затем она была прикована к безумному Генриху, а те два письма, что она написала отцу, не сыграли своей роли. Словно какая-то тайная сила делала все, чтобы погубить их. Анна смахнула слезу. У нее было такое чувство, словно она видит сразу множество открытых дверей, хочет выйти, но всякий раз упирается в глухую стену.

И все же необходимо что-то делать. Да, она не может оказаться рядом с отцом, но вместо этого она поедет к мужу. Ей надо провести с ним хотя бы одну ночь, чтобы скрыть свой позор. И сделать это надо было как можно скорее, ибо каждый лишний день, что она проведет вдали от Эдуарда, приближает ее гибель.

Анна встала так резко, что разлегшийся у ее ног Соломон торопливо вскочил. Принцесса кликнула дежурную статс-даму и осведомилась, где сейчас находится епископ Невиль. Та не имела ни малейшего представления, однако один из явившихся на зов принцессы пажей сказал, что его преосвященство после службы остался в аббатстве Вестминстера, дабы помолиться над прахом Эдуарда Исповедника. Не откладывая, Анна отправилась в церковь аббатства. Она хотела немедленно сообщить протектору о своем отъезде и попросить приготовить все для ее отплытия.

Дождь все еще моросил, когда Анна преодолевала расстояние между дворцом и церковью Вестминстера. Она закуталась в темный плащ с капюшоном и шла, держась за ошейник дога, не пожелав брать с собой сопровождающих.

Она приблизилась к церкви со стороны северного портала и, оставив пса у порога, ступила под своды. Внутри собор Вестминстера казался выше, чем снаружи, но сейчас, во мраке, он показался Анне необъятным. Вокруг не было ни души. Прихожане уже покинули церковь, монахи потушили все свечи и удалились, и теперь только перед ажурным золоченым алтарем неярко горела лампа и несколько свечей.

Робея, Анна смочила пальцы в чаше со святой водой, трижды осенила себя крестным знамением, преклонив колена и прочитав краткую молитву. Затем, медленно ступая по черным глянцевитым плитам пола, она прошла по северному крому трансепта[44]44
  Трансепт – поперечный неф в крестообразных в плане зданиях.


[Закрыть], приблизилась к алтарю и, поднявшись по ступеням, оказалась в заалтарной части храма.

Здесь находилась монументальная гробница Эдуарда Исповедника. Перед нею также горела свеча, озаряя высокий цоколь гробницы, украшенный мозаиками, и золоченую ограду вокруг самого саркофага.