Текст книги "Презумпция невиновности"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prezumpciya-nevinovnosti-275543.jpg)
Автор книги: Скотт Туроу
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 13
В Тридцать втором отделении не было беготни, какая обычно бывает в полицейском участке. Лет семь назад во время расследования одного довольно запутанного дела в помещение с обрезом в руках вошел один из «Ночных ангелов» в ветровке. Приклад он прижимал к груди, словно прятал ребенка от дождя. Ему стоило только немного опустить ствол, чтобы дуло уперлось в подбородок невезучего полицейского Джека Лансинга, который, сидя за столом, заканчивал писать протокол. Рассказывали, что молодой человек, чья личность так и не была установлена, улыбнулся и выстрелил Лансингу прямо в лицо.
С тех пор полицейские здесь общались с гражданами через перегородку из пуленепробиваемого стекла толщиной шесть дюймов – по радиосети. Человеческий голос доносился как с другой планеты. Была, разумеется, свободная комната, куда приходили с жалобами, приводили правонарушителей и где прохаживались, следя за порядком, несколько полицейских. Но стоило пройти четырехдюймовую стальную дверь с электронным замком, и вы попадали в почти стерильную обстановку. Задержанные помещались в подвальной камере, откуда их ни под каким видом не выпускали. Наверху же царили покой и порядок, как в страховой компании. Большой зал с письменными столами, вдоль задней стены – разделенные перегородками кабины для старших по званию. В одной из них я вижу Лайонела Кеннили. Мы с ним редко виделись после процесса над «Ночными ангелами».
– Привет, дружище, – говорит он, откладывая сигарету, и хлопает меня по плечу.
Лайонел Кеннили обладает всеми качествами, которые не нравятся в полицейских любому разумному человеку. Самоуверенный грубиян, придира и расист. Не помню случая, чтобы его мучили сомнения или совесть. Но мне он нравится – отчасти потому, что он полицейский до мозга костей, знающий жизнь улицы вдоль и поперек. Он чует хулигана и бродягу за милю, как ищейка, которая нападает на след, лишь слегка потянув воздух. Во время следствия по делу «Ночных ангелов» я обращался именно к Лайонелу, когда требовалось разыскать кого-то из них. Он вытаскивал их из захудалых забегаловок, подвалов, железнодорожных вагонов, ночью ходил в пользующиеся дурной славой кварталы. Однажды я видел, как он барабанил в дверь, и она ходила ходуном.
– Кто там?
– Твоя добрая крестница, мать твою. Открывай, Тайрон! Некогда мне с тобой цацкаться.
Мы начинаем вспоминать прошлые деньки. Лайонел рассказывает мне о Морисе Дадли. Я знаю эту историю, но не прерываю его. Морису, стокилограммовому детине, убийце и трусу, сидящему в Редьярде, вздумалось изучать Библию. Захотел стать священником.
– Харукан, главарь шайки «Ночных ангелов», так разозлился, что не желает с ним разговаривать. Представляешь?
– А кто сказал, что преступники не исправляются? – изрекаю я, и мы оба смеемся. Мы вспомнили о женщине, на чьей руке Морис кухонным ножом вырезал свое имя, и о полицейском из этого отделения, который на красочном блатном жаргоне клялся, что вырезать-то он его вырезал, да ошибочку в собственном имени сделал.
– Случайно заглянул к нам или дело какое? – спрашивает наконец Кеннили.
– Да я и сам не знаю. Пытаюсь кое-что выяснить.
– Про что? Про Кэролайн?
Я киваю.
– В городе говорят, что ее не насиловали. Это последнее, что я слышал.
Минуты две я рассказываю Лайонелу, какими доказательствами мы располагаем.
– Так ты, выходит, считаешь, что ее прикончил тот, с кем она выпивала?
– Похоже, что так. Но я не до конца уверен. Помнишь парня, который подглядывал за парочкой, занимающейся любовью, а потом, угрожая пистолетом, сам поимел эту дамочку?
– Господи Иисусе, ты совсем запутался. Ее прикончил кто-то, кто по нашей линии – легавый, прокурор, частный сыщик. Кто знает, как заметать следы. Если бы это был просто любовник, он давно пришел бы в полицию и дал показания.
– Возможно, и дал бы, если бы не пришлось потом объясняться с женой… – Кеннили задумывается, потом кивает: ты, мол, пожалуй, прав.
– Когда ты видел ее последний раз? – спрашиваю я.
– Месяца четыре назад. Она приходила к нам.
– И что делала?
– То же, что и ты. Говенное дело какое-то расследовала, а рот на замке держала.
Я смеюсь. Нет, Кеннили действительно полицейский с головы до ног. Он подходит к стопке папок со старыми делами.
– При ней был какой-то парень. Взяла его, чтобы не ломать себе ногти о коробки с папками и не рвать чулки.
– Смотрела дела девятилетней давности, верно?
– Верно.
– Имя клиента у нее было?
Кеннили задумывается.
– Кажется, было, но вот припомнить его не могу, гадом буду. Помню только, что с именем какая-то закавыка была.
– Может быть, Леон?
Лайонел щелкает пальцами.
– Факт, Леон, но фэ-эн.
«ФН» означает, что фамилия неизвестна.
– Вот какая закавыка. Она искала черную кошку в темной комнате.
– И что, нашла?
– Ни хрена не нашла.
– Ты уверен?
– Факт, уверен. Но это ей было без разницы. Другим занята была – интересовалась, кто засматривался на нее. А таких в отделении пруд пруди, и она это знала. Не, ей было хорошо, она радовалась, что снова здесь.
– Снова?
– Она ведь сперва следила за поднадзорными в Северном филиале и не могла взять в толк, что это за назначение такое. Вроде социального работника. До сих пор ломаю голову, зачем Хорган взял ее в прокуратуру.
Я знал, что Кэролайн работала в Северном филиале, но не придал этому никакого значения. Может, она и была той секретаршей, о которой упомянул друг Ноуэла в своей анонимке. Он не написал, какой она была – белой или чернокожей, полной или худощавой. Но слово «девушка» он употребил, это точно. Хотя какая Кэролайн девушка, даже девять лет назад?
– Не очень ты ее жаловал.
– А чего ее жаловать? Была себе на уме. Известным местом карьеру делала. Запросто давала, но не кому попало, а с разбором, только нужным людям. Все это видели.
Я оглядываюсь по сторонам. Разговор, кажется, подошел к концу. Я еще раз спрашиваю Лайонела, уверен ли он, что Кэролайн ничего не нашла.
– Уверен, как и в том, что я не японский бог. Хочешь, поговори с тем парнем, который ей помогал.
– Если не возражаешь, Лайонел.
– На кой хрен мне возражать? – Он тянется к внутреннему телефону и вызывает к себе Гераша. – Охота тебе возиться с этим делом? Скоро другие им займутся, не думаешь?
– Имеешь в виду Делягарди?
– Считай, что должность у него в кармане. – Последнюю неделю от полицейских только это и слышишь. Они всегда недолюбливали Реймонда.
– Как сказать… Может быть, я раскручу это дельце и спасу ему шкуру.
– Его не спасет и Бог, сошедший с Синая. В городе говорят, что сегодня днем Болкарро встречается с Нико.
Я перевариваю новость. Если мэр за шесть дней до выборов поддерживает кандидатуру Нико, Реймонду суждено остаться всего лишь страничкой в политической истории города.
Приходит Гераш. Выглядит он как многие молодые люди, служащие в полиции: высокий, прямой, с военной выправкой, старомодно красивый, с аккуратным пробором на голове. Башмаки начищены до блеска, пуговицы на шерстяной куртке сияют.
– Помнишь бабу-прокурора, которая приходила к нам, – Полимус? – обращается к нему Лайонел.
– Еще бы! Бюст у нее был – закачаешься.
Лайонел поворачивается ко мне:
– Видишь, из этого парня выйдет толковый легавый. Сразу определяет размер лифчика.
– Это ее недавно угробили? – спрашивает у меня Гераш.
Я говорю, что да, ее.
– Ладно, слушай сюда, – продолжает Лайонел. – Это Расти Сэбич, заместитель окружного прокурора. Ему нужно знать, не брала ли Полимус что-нибудь у нас.
– Насколько знаю, нет.
– Что она искала, не знаете? – спрашиваю я.
– Хотела просмотреть протоколы за определенный день девять лет назад. Сказала, что тогда было шестьдесят или семьдесят задержаний за непристойное поведение. Я вот и таскал ей сюда коробки с бумагами. Просто сказала, чтобы я принес протоколы за тот день, когда было больше всего задержаний. Я бы целую неделю ухлопал, чтобы перебрать это старье. Мы тогда человек пятьсот арестовали по сорок второй.
– Почему именно за один день?
– Хрен ее знает. Похоже, точно знала, что ей нужно.
Сорок вторая статья Уголовного кодекса штата предусматривает наказание за непристойные действия в общественных местах.
Всего один день… Я снова думаю об анонимке. В досье, которое я видел, не содержалось указаний на такой определенный промежуток времени.
– И вы нашли, что ей было нужно? – спрашиваю я.
– Кажется, нашел и позвал ее. Она осталась смотреть бумаги, а я отвалил. Потом она сказала, что ничего не нашла.
– Вы помните что-либо из того, что показали ей? Не было ли чего-нибудь общего у задержанных?
– Все задержанные – мужчины, собравшиеся в городском парке. Я подумал, что они демонстрацию какую устроили, хрен их знает.
– Какая там демонстрация, – презрительно фыркает Кеннили. – Раз сорок вторая, значит, все они гомосексуалисты.
– Она ничего не говорила о том, что ищет? Может быть, имя какое-нибудь называла или еще что-нибудь?
– Имя называла, но без фамилии. Я сначала даже не усек, мужчина это или женщина. Еще подумал, что оно какое-то отношение к Рождеству имеет.
– Ноуэл? Может быть, это имя?
Гераш щелкает пальцами.
– Точно, Ноуэл.
– Не Леон?
– Не, Ноуэл. Она сказала, что ищет протокол на Ноуэла фэ-эн. Я это хорошо помню, потому что она написала его на бумажке. Тогда я и подумал о Рождестве. Ведь Ноуэл – это что-то рождественское, верно?
– Вы не покажете мне, что она смотрела?
– Хрен его знает, куда я засунул эти бумаги.
– Ч-черт, я ж тебе три раза говорил, чтобы ты их разобрал. – Кеннили показывает на груду папок в углу. – Валяйте, смотрите.
Открыв первое досье, Гераш матюгается. Сверху лежат разрозненные листы.
– Не скажешь, чтобы она была очень аккуратной. Я ей в полном ажуре дела отдавал.
Можно спросить Гераша, уверен ли он в этом, но нет смысла – человек, как правило, помнит, что он делал. Это так похоже на Кэролайн – считать макулатурой документы, которые многие годы поддерживались другими людьми в полном порядке.
Гераш начинает сортировать листы. Я ему помогаю. Даже Кеннили присоединяется к нам. Мы стоим у его стола и клянем Кэролайн. Каждая папка должна заключать отчет о происшествии, протокол задержания с фотографией и отпечатками пальцев подозреваемого, его подписку о невыезде, решение о возбуждении уголовного дела. Ни одно дело, как мы постепенно убеждаемся, не содержит необходимого комплекта документов. Многие листы перевернуты и помяты. О нумерации и говорить не приходится.
Кеннили не переставая матерится.
Проходит минут пять-семь, и вдруг мне в голову с запозданием приходит очевидная мысль: беспорядок в делах не случаен. Кто-то сознательно перемешал бумаги.
– Кто еще рылся в этих коробках после Кэролайн? – спрашиваю я Кеннили.
– Никто. Четыре месяца валяются в углу. Никто, кроме нас, и не знает, что они здесь. Верно я говорю? – обращается он к Герашу.
Тот подтверждает: верно.
– Лайонел, ты Томми Мольто знаешь?
– Скажешь тоже! Я Томми Мольто полжизни знаю. Он прокурором был.
Я вспомнил бы об этом, если бы подумал, – Томми Мольто славился схватками с судьями в Северном филиале.
– Он не заходил сюда, когда Кэролайн возилась с условниками?
– Может, и заходил, дай подумать. Не, не помню. Он у меня в ведомостях не числится.
– Когда ты его видел последний раз?
Лайонел задумывается.
– Года три назад, может, четыре. За каким-то застольем встретились. Перебросились парой слов.
– Но он не видел эти материалы?
– Слушай сюда, Расти, слушай внимательно! Ты, я, Гераш, она. Больше никто не видел.
Когда мы привели бумаги в порядок, Гераш дважды пересчитывает папки.
– Одной не хватает? – говорю я.
– Тут нескольких не хватает. Должно быть, какая-то ошибка.
– Не до точных подсчетов, когда их, педиков, человек шестьдесят набирается, – говорит Кеннили.
– Случается, что досье пропадают? – спрашиваю я Лайонела.
– Бывает.
– И все-таки остается судебный экземпляр, так? – не теряю я надежды.
Кеннили смотрит на Гераша. Гераш – на меня. Я записываю номер отсутствующего дела. С него, надеюсь, был снят микрофильм. Липранцер охотно этим займется.
Гераш уходит.
– Ты не хочешь мне сказать, что конкретно тебя интересует? – спрашивает Кеннили.
– Не могу, Лайонел, ты уж извини.
Он понимающе кивает, но я вижу, что он недоволен.
– Да… забавные тут случались истории… – тянет Лайонел, чтобы я понял, что у каждого из нас обоих есть свои маленькие секреты.
На улице стояла настоящая жара – выше двадцати пяти градусов. Это рекорд для апреля. В машине я включил радио, настроив его на программу новостей. Шел прямой эфир из кабинета мэра. Передача уже подходила к концу, но я успел захватить заключительные фразы: «В прокуратуру надо влить свежую кровь. Необходимо перестроить ее работу. Народ требует перемен. И народ их заслуживает».
Судя по всему, мне пора искать работу.
Глава 14
Поставлен для первого удара мяч. При угасающем свете весеннего предвечерья начинается игра между второклассниками Лиги отцов и учеников. Над насыпной лужайкой, что когда-то была болотом, нависает небо. «Осы» не спеша занимают свои места в ромбе-площадке для бейсбола. На мальчишках и девчонках – застегнутые доверху ветровки и бейсбольные перчатки. Папаши семенят вдоль ограничительных линий, давая последние инструкции своим отпрыскам. В основной базе помахивает битой над мячом с прикрепленной к нему тряпичной куклой восьмилетний крепыш Роки. Затем, сосредоточившись и собрав все силы, он посылает мяч в воздух.
– Нат! – кричу я со всеми остальными. – Давай!
Только тогда мой сын словно просыпается. Он добегает до мяча, всего на полшага опередив маленькую проворную волшебницу Молли с конским хвостом, развевающимся за ее бейсболкой. Нат хватает мяч, круто поворачивается и кидает его в противника. Мяч описывает немыслимую дугу и шлепается о землю между шорт-стопом и третьей базой как раз в тот момент, когда Роки запрыгивает на базу. Согласно правилам здешнего этикета, только родитель может обругать мазилу. Я иду вдоль линии базы и кричу сыну:
– Эх ты! Сонная тетеря!
Я знаю, что Нат не будет переживать неудачу. И действительно, он вскидывает вверх руку в перчатке и широко улыбается, отчего лицо становится похожим на тыкву в День всех святых, а неровный ряд новых зубов немного напоминает воткнутые в торт свечи.
– Па, я дал маху! Жалко, правда?
Отцы, стоящие около меня, хохочут. Клиф Нудельман хлопает меня по спине. По крайней мере, парень усвоил спортивный жаргон.
Интересно, другим отцам снятся их сыновья? Я любовно и с надеждой заглядываю на двадцать лет вперед. В моих глазах Нат всегда был мягким, послушным, способным человечком.
На самом же деле Нат другой. Нет, он не плохой мальчик. Мы с Барбарой говорили это друг другу с его двухлетнего возраста. «Нат, в сущности, неплохой», – твердили мы. И я в это верю. Горячо верю. Мое сердце полнится любовью к нему. Он отзывчив, он добр, но он рассеян и распущен. С ним сладу нет. С самого рождения он живет по-своему. Когда я ему читаю, он не слушает. Берет книгу и листает ее. Ему не терпится узнать, что будет дальше. Учителя в школе жалуются, что он трудный мальчик.
Ната спасают физические данные, внешность и неотразимое обаяние. Он красивый. Я говорю не об обычной детской красоте, не о мягких линиях лица и розовых щечках. У моего сына темные живые глаза и располагающий к себе взгляд. Эти приятные черты перешли к нему не от меня. Я сам высокого роста и широк в кости. У меня большой нос, как у неандертальца, у Барбары же родители – люди некрупные и миловидные, и именно им мы, по обыкновению, приписывали привлекательность Ната. Но про себя я часто думаю об отце и его диковатой, бросающейся в глаза славянской красоте. Что-то отцовское сказалось в моем сыне, и потому я постоянно молю неведомо какого бога, чтобы то, что дала природа, не сбило его с пути, не вылилось в высокомерие или даже жестокость – качества, которые иные красивые люди склонны рассматривать как некую слабость, которую другие им должны непременно прощать.
После игры народ направляется к трейлерам на усыпанной гравием стоянке. В мае уже тепло и светло, поэтому игроки и родители устраивают пикник. Из ближайшего ресторанчика заказывается пицца, мужчины по очереди приносят пиво. Поев, мальчишки и девчонки снова бегут на бейсбольную площадку, а папаши растягиваются на травке и начинают обмениваться новостями собственного житья-бытья. Я люблю эти вылазки на природу. Между не очень знакомыми мне людьми установилось взаимопонимание и возникла обоюдная симпатия, как у прихожан, выходящих после службы из церкви. Они на время забывают о будничных заботах, неприятностях на работе, бесчисленных обязанностях и даже удовольствиях супружества.
Сегодня день прохладный и пасмурный. Я обещал Барбаре, что мы втроем поужинаем в местной блинной. Она ждет нас на красной пластмассовой скамейке у входа. Целуя сына и выслушивая его рассказ о том, как «Осы» чуть было не победили противника, жена смотрит на меня с холодным упреком. Мы с ней переживаем трудный период. Барбара продолжает негодовать по поводу моей роли в расследовании убийства Кэролайн. Я чувствую, что сегодня у нее появилась дополнительная причина для недовольства. Что бы это могло быть? Мы с Натом, случаем, не опоздали? Но я вижу ресторанные часы. Нет, мы пришли даже на минуту раньше.
Мне остается только гадать, чем я вызвал очередную вспышку гнева.
С годами Барбару все чаще посещало дурное настроение. События внешнего мира, которые удерживали ее, ушли в прошлое. Шесть лет преподавательской работы на Северной стороне подорвали ее веру в социальные реформы. Когда родился Нат, она уже ничего не искала и ничего не хотела – жизнь в пригороде с ее строгими правилами и скромными ценностями умерила ее порывы и усилила желание чаще оставаться одной. Смерть отца три года назад была воспринята ею как предательство, как логическое завершение многих лет его полнейшего безразличия к дочери и жене, и обострила ее чувство покинутости. А наши супружеские размолвки окончательно убили в ней жизнерадостность, что когда-то так красила ее. Участились периоды открытого недовольства всеми и всем, и тогда казалось, что, лизни я ей руку, непременно почувствую вкус горечи.
Потом разразилась буря. Это случалось и раньше, но эта, вызванная моей неверностью, была самая сильная и продолжительная. И все же я надеюсь, что у нас восстановятся нормальные отношения. По крайней мере, Барбара больше не говорит о разводе, как это было в минувшем ноябре. Сейчас я кажусь себе потерпевшим кораблекрушение, который, держась за какой-то обломок, ждет появления рейсового теплохода. Рано или поздно я снова увижу веселую, образованную, остроумную женщину, которой я необходим.
Но сейчас у этой женщины неприступный вид. Мы встаем в очередь к столикам. Нат уже припал к витрине со сладостями и, переступая с ноги на ногу, жадно взирает на сахарную вату, шоколадные батончики и прочую вкуснятину. Мы с Барбарой не спускаем с него глаз.
– Ну и как? – неожиданно спрашивает она – видимо, ждет, что я буду развлекать ее.
– Что – как?
– Как работа? Как движется расследование?
– Почти никак. Настроение в прокуратуре паршивое. Все сникли, как мяч, из которого выпущен воздух. Да еще Болкарро выступил в поддержку Нико.
Барбара, поморщившись, смотрит на меня ледяным взглядом. Догадываюсь, что ее возмущает моя последняя провинность: вчера я вернулся домой поздно и оставался внизу, думая, что она спит. Она спустилась по лестнице в ночной рубашке и спросила, что я делаю. Услышав, что работаю над отчетом, круто повернулась и ушла в спальню.
– Реймонд еще раз не обещал протолкнуть тебя в судьи? – язвительно говорит она.
Теперь морщусь я, сожалея о глупом тщеславии, заставившем меня упомянуть такую возможность. Шансы ничтожны. Два дня назад Болкарро ясно показал, на чьей он стороне.
– Что ты от меня хочешь, Барбара? Что я должен сделать?
– Ничего не хочу, Расти. Я устала хотеть, чтобы ты что-то сделал. Тебя это устраивает?
– Барбара, Реймонд неплохо работал.
– Может быть. Но что он сделал для тебя? Тебе тридцать девять лет, у тебя семья, а тебе светит только пособие по безработице. Он позволял тебе таскать для него каштаны из огня. Позволял решать его проблемы. А теперь, когда он должен уйти, тянет тебя за собой в пропасть.
– Мы с ним неплохо работали.
– Что ты заладил: «неплохо, неплохо»! Он просто использовал тебя. Тебя вообще все, кому не лень, используют. И ты не только позволяешь это делать – тебе нравится, когда тебя используют. Нравится, когда о тебя вытирают ноги, а на тех, кто пытается заботиться о тебе, не обращаешь внимания.
– Это ты обо мне заботишься?
– Я, твоя мать, Нат. И так продолжается всю жизнь. Нет, горбатого только могила исправит.
«Даже Нат?» – вертится у меня на языке, но в целях самосохранения я дипломатично молчу.
Старшая официантка, невысокая молодая женщина с ладной фигуркой в результате занятий в оздоровительном центре, ведет нас к освободившемуся столику. Нат с Барбарой спорят из-за того, что ему заказать. Жареный картофель? Хорошо, соглашается она, но только с молоком, а не с кока-колой. И немножко салата обязательно. Нат скулит и ерзает на стуле. Я легонько шлепаю его по затылку и велю сидеть смирно. Барбара прячется от нас за ресторанной карточкой.
Была ли она счастливее, когда мы встретились? Должно быть, была, хотя плохо помню наше знакомство. Она давала мне частные уроки после того, как я сдуру нарушил правила, прибегнув на экзамене к помощи калькулятора. Свой гонорар она так и не получила. Влюбилась в меня, а я в нее. Мне нравились ее острый ум, юная царственная красота, простая, без городских затей, одежда. Меня привлекало и то, что она дочь доктора, а значит, хорошая, «нормальная» девушка. Мне нравилась ее способность просто говорить о вещах, о которых я имел весьма отдаленное представление, нравились даже перепады ее настроения. Но больше всего я любил ее всепоглощающую страсть ко мне. Ни одна женщина в моей жизни не искала встреч со мной так открыто, как это делала она. Я знаю полдюжины молодых людей, которые добивались ее расположения, но ей был нужен только я. Она буквально бегала за мной, и поначалу я стеснялся этого. Видимо, сам дух времени побуждал ее внести радость в жизнь темноволосого печального паренька, которого ее родители считали не парой для их дочери.
Как я сам, как Нат, Барбара – единственный ребенок у родителей, и они, по ее словам, уделяли ей чрезмерное внимание. Их заботы, нередко излишние, подавляли ее личность. Она часто говорила, что я – единственный человек, который в определенном смысле похож на нее: не просто одинок, но одинок с самого начала, с рождения. Не является ли это законом взаимной любви – хотеть того же, что даешь другому? Барбара надеялась, что своими ласками превратит нескладного лягушонка в сказочного принца, который выведет ее из темного леса, подальше от злых демонов. Сколько раз за прожитые с Барбарой годы я оказывался отнюдь не в роли принца!
Вокруг нас негромко бурлит обычная ресторанная жизнь. За столиками для двоих уединились парочки. Поодаль ужинают строители из вечерней смены. Официантки разносят горячий кофе. А вот сидит Расти Сэбич тридцати девяти лет от роду, усталый после рабочего дня и накопившихся к этому возрасту забот. Нехотя покусывая гамбургер, он велит своему сыну допить молоко. В метре от него сидит женщина, которую он любит почти двадцать лет и которая делает сейчас все возможное, чтобы не замечать его.
Я понимаю, что временами ее сердце полнится разочарованием. Я понимаю, что временами она чувствует себя покинутой, заброшенной. Я понимаю, я все понимаю – спасибо природе за дар понимания, но ничего не могу с этим поделать. Не будни взрослого человека высасывают из меня все силы. Мне не хватает какого-то важного человеческого качества. Мы такие, какие есть. Другими быть не можем. У меня своя биография, свои воспоминания и непроходимый лабиринт собственного «я», из которого я иногда не способен выбраться.
Я отчетливо слышу внутренний ропот Барбары. Я понимаю, что ей нужно, но могу предложить ей только молчание и жалобы на жизнь. Много – слишком много! – энергии уходит на то, чтобы оставаться Расти Сэбичем.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?