Текст книги "Опасный возраст"
![](/books_files/covers/thumbs_240/opasnyy-vozrast-162202.jpg)
Автор книги: Соня Фрейм
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– Добрый вечер всем. Спасибо, что пришли. Я думаю, что Саша оценил бы. Не знаю, что надо сказать в такой ситуации, просто стараюсь говорить искренне. Это большая утрата для нас.
И он сделал паузу. Я не сводил с него глаз.
– Мы все любили Сашу.
Это было уже слишком. Я как наяву видел тот день в туалете, когда он со своими придурками держал его в кольце.
– Он был отличным, хотя немного странным парнем. – Голос Кирилла звучал нервно и неестественно. – Но мы все знали, что на самом деле он – хороший человек. И то… что с ним произошло… – это шок и потрясение для всей школы, особенно для нашего класса, ведь мы все очень дружны.
– Да неужели?
Все обернулись и уставились на меня. Свечи отражались в их глазах, и они казались пустыми и выжженными. Я не сводил взора с Кирилла.
– Ты называешь это дружным классом? – Слова уже сами отскакивали от губ, а внутри что-то закипало.
– В чем проблема? – ледяным тоном осведомился Кирилл. – Дай договорить.
Краем глаза я заметил любопытную физиономию Яна, который следил за мной как за тикающей бомбой. Я не раз замечал на его лице подобное выражение: у него ко мне словно был какой-то особенный интерес.
– Класс, в котором все гнобят друг друга, – дружный? Гонишь всякую чушь, как будто «Оскара» тебе дают. А на самом деле сейчас используешь мертвого одноклассника для поднятия своей репутации.
– Да пошел ты! – раздалось со всех сторон, но мне было все равно.
– Ничего, что ты у меня в гостях? – спросил Кирилл. – Если не нравится – вали. Тебя позвали из вежливости.
– Разве не твои дружки регулярно сталкивали Сашу с лестницы? – невозмутимо продолжал я, глядя ему в глаза. – А кто швырялся в него презервативами, наполненными водой?
– Это был не я! – возмутился Кирилл.
– Какая разница? Кто его оскорблял по поводу и без? И проходу не давал ни в туалете, ни в столовой? Дружный класс. Да, конечно.
Меня уже несло. Хотелось припомнить все, что было, выставить каждому счет. В конце концов, это же поминки.
Пара друзей Кирилла нарисовалась рядом со мной. Я хорошо знал их – их вообще все знали, они были в футбольной команде, а заодно молотили кого ни попадя.
– Пошли выйдем, – сказал один из них мне на ухо.
– Сам выйди, – огрызнулся я.
Ян тут же вклинился между нами, демонстрируя удивительную способность передвигаться в пространстве без звука.
– Так, без мордобоя, – предупредил он, а затем перевел на меня светлые глаза. – Серый, ты с дуба рухнул? Что ты докапываешься? Огурчик пожуй.
Я отправился к двери. Да, глупая затея с самого начала, я же знал, что не выдержу и все скажу им. За мной слышались тяжелые шаги, которые не приглушал даже ковер. Эти верзилы шли за мной. Спиной я чувствовал взгляды всех, кто смотрел мне вслед.
Выйдя на улицу, я наконец обернулся.
– Что прете?
– Тебя, по-моему, плохо воспитывают, – сказал один из них.
– Да пошел ты.
– Что ты сказал?
– Я сказал: отвянь! – гаркнул я.
Они смотрели на меня с легким недоверием, я же был готов к любому повороту событий. Драка? Отлично. Мне казалось, что по венам течет жидкая лава. В тот момент я ненавидел их всех, и если никто из них меня не ударит, сам наброшусь. Надо было уходить.
На крыльцо вышел кто-то еще. Я уже почти не различал звуков и образов.
– С этим Сергеем надо осторожнее. Я слышал, он в шестом классе кому-то челюсть сломал.
– Да, его же исключить хотели. Псих какой-то…
Они ринулись на меня одновременно, и я молниеносно пригнулся.
Когда дело доходило до драки, я превращался в другого человека. У меня не было мыслей, я становился сгустком безумной силы, которая хотела уничтожать и при этом быть уничтоженной самой.
Появлялась странная интуиция. Я всегда знал, когда увернуться, а когда, наоборот, врезать изо всех сил. Они были крупнее меня раза в два. Но мне удалось их столкнуть, навешать каждому по лицу, еще и по почкам добавить. Были моменты, когда мне казалось, что я способен убить, и потом это назовут действием в состоянии аффекта.
Но они заслужили.
Тут один из них резво обернулся и врезал мне по скуле. Но кулак скользнул почему-то по лбу. Кажется, на его пальце было кольцо или что-то еще металлическое.
Бровь была рассечена мгновенно.
Глаз начало заливать чем-то теплым.
– Прекратите! А ну оттащите их!
Ян, Кирилл и еще пара парней. Я никого не мог узнать.
Я и себя не узнавал.
– Надо ментов звать.
Наконец кто-то меня схватил и сжал изо всех сил по бокам. Я пытался вырваться, но внутри меня уже что-то угасало.
Вдруг проступили холод улицы и запах снега. Изо рта валил пар. Я был здесь.
– Ну и псих…
– Намордник бы на такого надеть…
– Больной!
– Вообще больной…
– Урод! Иди сюда, мы не закончили…
Передо мной возникло лицо Яна, который с недоумением воззрился на меня и поинтересовался:
– Серый, где тормоза у тебя?
Почему-то в ответ захотелось улыбнуться, что я и сделал. Ян отшатнулся: видно, это было жутко.
– Захотел справедливость восстановить? – вопросил снова он. – Дурак ты, Серый.
Ох, Ян. Он был одним из немногих, кто понимал всю извращенность этого мероприятия, но с удовольствием принимал в нем участие.
Руки, державшие меня, медленно разжались. Я отряхнулся и поправил куртку. Кровь уже затекла за шиворот. Рядом с Яном вылупился Кирилл, который со злостью таращился на меня с минуту, а затем рявкнул:
– Доволен, что все испортил?
Последнее, что я сделал, – это быстро и точно дал ему под глаз и побрел куда-то в ночь. За мной никто уже не стал гнаться. Все столпились вокруг согнувшегося Кирилла, и я слышал, что они собираются звонить в милицию.
Да ради бога. Телефонный номер 02.
Все это было неважно.
Я не думал о справедливости в тот момент, я вообще очень плохо себе представляю, что это такое. Битва за Сашу? Как комично и жалко. Иногда я очень плохо понимал, что пытался доказать и зачем.
8
Не помню, сколько часов провел, блуждая по темным переулкам. Бровь саднила, но потом я забыл про нее, потому что вокруг стоял острый холод, и внутри тоже все сковало морозом. Это была обычная реакция после драки: я становился словно неживым.
Перед глазами плыли причудливые полосы света, изредка попадались люди, которые, завидев мое лицо, тут же отшатывались и стремились пройти мимо как можно быстрее. Я пришел в себя окончательно спустя несколько часов бесплодных скитаний.
Надо было идти домой.
Ноги несли меня на автомате, и я думал о том, что сейчас меня может ждать. На часы не хотел смотреть намеренно. И так знал, что уже очень поздно.
Во дворе дома я безотчетно поднял взгляд на свои окна. Они горели тревожным неспящим светом, и меня кольнули слабые угрызения совести. Я всегда чувствовал, что должен вести себя иначе по отношению к матери, но мне никогда не хватало силы воли. Или я недостаточно того хотел…
Когда я появился на пороге, она была как пушечное ядро, а глаза казались такими темными, что зрачки сливались с радужкой. Взгляд задержался на брови, а затем она втолкнула меня и быстро захлопнула дверь. В меня ударила ее ледяная ярость.
– Где ты был?!
– Не помню. Просто ходил.
– Уже два часа ночи! Два! Я должна быть на работе к восьми и из-за тебя уже вообще не усну! Ты не понимаешь, как мне тяжело работать без сна! Что с тобой было?!
Я присел на пол в прихожей и прислонился спиной к стене. Глаза закрылись, но я продолжал слушать. Она говорила, спрашивала и, не слушая ответа, снова что-то кричала мне в лицо.
– Ты же знаешь про вечер памяти? – Я слегка приподнял веки.
– Знаю! И что ты там натворил, я тоже знаю! Вставай сейчас же, надо заняться твоей бровью.
Я нехотя приподнялся.
– Все в порядке…
– Ее надо зашить.
– Ты это будешь делать сама?
Вместо слов она просто надела куртку и выволокла меня обратно в подъезд. Я еле шел. Уже не было никакого желания сопротивляться. Она быстро поймала такси, впихнула меня в салон, а сама села на переднее сиденье. Всю дорогу мы молчали. Таксист, пожилой дядька с флегматичными усами, косился то на меня в крови, то на нее, источающую обжигающее молчание. В итоге мы приехали в больницу неподалеку от дома. Я ее хорошо знал. Все мои драки в итоге заканчивались тут, где мне пересчитывали ребра и зубы.
Дежурный врач в травмпункте был свободен и занялся моей бровью. Не обошлось без тупых шуточек вроде «жить будет». Иногда от злости и скверного чувства юмора я думал, что было бы забавно помереть сразу же после таких слов. Но после самоубийства Саши шутить про смерть стало вообще несмешно.
Бровь надо было зашить. Там располосовали почти до виска.
– Заявление подавать будете? – равнодушно осведомился доктор, занимаясь моей раной.
– Нет, – хором ответили мы с мамой.
Он лишь зевнул и стал зашивать. Я ничего не чувствовал. Скорее всего, из-за наркоза. Но и кончиков пальцев я тоже не ощущал. Напала страшная апатия.
Через час мы уехали домой на очередном случайном такси. И все началось по новой. Мама рывком сдернула с меня куртку и засунула ее в шкаф, который заколыхался от того, с какой силой она закрыла дверцу.
– И о чем ты только думал?! – Мышцы ее лица казались неподвижными, но в глазах и голосе плескалась ярость с какой-то плохо скрываемой обидой.
– Я говорил тебе.
– И что с того?
Она гремела посудой на кухне, делая нам обоим чай.
Я безучастно следил за ее резкими движениями, слушая, как она громыхала чайником, а чашки жалобно стукались друг о друга. Лоб начинал оживать и ныть. Я не боялся физической боли. С ней можно сладить, если отключиться. Иногда, как бы странно это ни звучало, я мог покидать свое тело. Я отправлял себя куда-то глубоко внутрь, в самое безопасное место на земле, которое находилось во мне. Там было спокойно и хранилось все самое настоящее, искреннее. То, что нужно спрятать, прежде чем это уничтожат другие.
Но сейчас приходилось быть здесь. Я слегка поморщился от всего происходящего. Ее лицо тоже дрогнуло.
– Тебя кто-то заставлял идти туда и бить морду кому ни попадя?!
Возникла пауза, во время которой я почувствовал, что сейчас уже можно высказать и мою точку зрения.
– Они же издевались над ним. Ни во что не ставили. И тут этот парад лицемерия! Каждый считает своим долгом уронить скупую слезу. Всем-то он дорог. Знаешь, что хуже всего? Притворство. Уважение после смерти. А при жизни они с ним как с дерьмом обращались. Повесился, так сразу заслужил вечер памяти!
– С чего ты взял? Может, они были искренними.
– Ты их не знаешь.
– Я работаю с отцом Яна. Мне кажется, они все обычные ребята, это ты весь утыкан колючками, тебе нужно возразить каждому встречному. Ты совершенно не умеешь общаться с людьми.
– Почему ты всегда защищаешь тех, на чьей стороне правила приличия? Как можно так зависеть от чужого мнения?
– И когда уже твой подростковый возраст кончится?! – с раздражением воскликнула она.
Чай был разлит по чашкам, но к нему никто не притронулся.
Над глазом все болело, и я чувствовал себя измученным как никогда. Меня вдруг охватило отчаяние, которое возникло во мне в тот момент, когда я покинул квартиру Саши в день его самоубийства. Оно рассекало все нервы и спрашивало меня страшным, бесполым голосом: «А что если ничего не выйдет?».
Что если я никогда не смогу выбраться из своей бесконечной меланхолии, комы длиною в несколько пустых тревожных лет?
Что если день, когда все изменится, никогда не наступит?
Раньше я говорил себе: надо просто перетерпеть этот дурацкий период, и потом будет легче. Мне казалось, что с возрастом я стану счастливее. Я был слишком стар для своих лет. У меня не получалось веселиться, и легче было быть серьезным, чем беззаботным.
Потому что у меня были заботы.
Но теперь опять появилось ощущение, что я совсем заплутал, что все координаты, которые я сам себе выстроил, сбились и я что-то делаю неправильно. Все глубже ухожу в лабиринт самокопания и все меньше чувствую мир и других людей.
А если я никогда не вернусь?
И самое безопасное место, которое где-то в моей душе, на самом деле – тюрьма?
– Все дети как дети… А ты вечно дерешься, оскорбляешь учителей, учишь всех жить… Почему бы не быть как все? Просто живи и радуйся, – приглушенно звучало вокруг меня.
– А ты радуешься?
Судя по ее лицу и такому же сосредоточенному на себе и своих переживаниях образу жизни, она не следовала этому простому кредо.
– И почему ты постоянно все спихиваешь на мой возраст?
Я мрачно разглядывал ее со своего места. Устало подняв на меня абсолютно черные глаза, она бросила:
– Потому что раньше ты таким не был. В детстве ты был совсем другим: ласковым, сговорчивым… А сейчас испортился. То ли эта школа, то ли еще что…
Я невольно усмехнулся и поинтересовался:
– В детстве? И когда же это?
– В пять лет, например, мы с тобой жили душа в душу.
Я не выдержал и расхохотался.
– В пять лет? Мам, ты еще вспомни, что я в утробе делал! И ты думаешь, что я тогда был настоящим, да? А ты не думала, что тогда я был маленьким и ничего не знал? Ты не думала, что настоящий я сейчас? И легче сказать, что я испортился, чем принимать меня таким, какой я есть!
– Не ори, я тоже могу орать! Ты ни о ком, кроме себя, не думаешь! Я иду спать. Может, получится хоть пару часов.
Она стремительно выскочила из кухни, но задержалась на пороге. Пораженно взглянув на меня, мама вопросила:
– И в кого ты такой пошел?
– В тебя, – лишь ответил я и тоже ушел к себе.
9
Эту историю как-то замяли. Я почему-то думал, вызовут полицию или родители Кирилла придут к нам и начнут требовать какую-нибудь компенсацию. Возможно, даже попытаются пристроить меня в колонию для несовершеннолетних. Но, как ни странно, дальше этого сборища история не пошла. Кто-то из них, конечно, позвонил моей матери еще тогда, иначе как бы она узнала.
И все пошло как обычно, за исключением того, что я нажил себе несколько страшных врагов. Их ненависть чувствовалась кожей. Уже переступив порог школы, я увидел этих громил из футбольной команды, а потом наткнулся и на подбитый глаз Кирилла. Остальные таращились на меня с затаенным недружелюбием и старались обходить стороной. Похоже, все стали считать меня психом. Но я знал, что значит их молчание.
Все счеты будут сведены в итоге между собой. Так работал наш мир.
Один только Ян спокойно и довольно поприветствовал меня, выполняя свою традиционную роль почтового голубя. Ему очень шло быть информатором, к тому же это давало определенную свободу действий. Он мог общаться с кем угодно, быть в курсе всех новостей, и одновременно никто не думал его бортануть. Как если бы он выполнял естественные для него функции. Но я всегда знал, кем был Ян на самом деле. У него не было никаких принципов, он просто искал выгоду.
– Ну ты даешь, – тихо присвистнул он.
Мы столкнулись в туалете. Я мыл руки, а он стоял у окна и, как обычно, разглядывал меня с этим выражением особого интереса на лице. Недоуменно покосившись на его долговязую фигуру, я задался про себя вопросом: что ему постоянно нужно от меня?
– Ты – странный человек, Сергей. Не дурак. Совсем не дурак. Но ведешь себя как изгой. Между прочим, до недавнего времени ты имел все шансы заобщаться с нормальными людьми.
– Тебе что-то нужно?
– Посмотри на себя, – вкрадчиво продолжил Ян, и я невольно перевел взгляд на свое отражение. – Ты вроде постоянно тыкаешь нам, что внешний вид для нас – все. Атрибутика, мол, понты… Такой тонкий, блин, анализ. А сам… ты сам разве не стараешься подчеркнуть этим свою… индивидуальность?
На меня глядел бледный парень с парой крупных ссадин на лице, зашитой бровью и обветренными губами. Глаза были матовыми и непроницаемыми, а из-за впалых скул я казался голодным и злым.
– Носишь только черное, ходишь с подчеркнутой резкостью. Твой плеер забит адским металлом, и, спорим, ты хочешь себе татуху с черепом. Ты и так пугаешь людей. Если мы выглядим как понторезы, то ты – как конченый дебил. Тебе только осталось приклеить на лоб перечеркнутый знак «Стоп!».
Я повернулся и равнодушно оглядел Яна с головы до ног. Он был высоким, тощим, с торчащими кривоватыми ушами. Очень плохая, жирная кожа, она блестела даже в темноте. Рыжеватый ежик он пытался уложить в какое-то подобие прически, но выглядел как большинство парней в нашей школе, злоупотребляющих гелем для волос.
– Почему ты постоянно на меня смотришь? – спросил я. – Я замечаю твое внимание ко мне везде. Тебе хочется поговорить со мной.
– И что с того? Я люблю общаться с разными людьми, – не понял он.
– Но тебе нравится говорить со мной. Потому что ты чувствуешь во мне равного по интеллекту.
По его лицу пробежала молния растерянности, но Ян быстро вернул себе свой привычный саркастичный вид.
– Ну я же сказал, что ты не дурак. Эй, Серый, я хочу помочь тебе, правда. Я вижу, что ты мог бы быть другим. Не как Саша.
Его имя прозвучало как скрытый намек.
– Я с собой как-нибудь сживусь, спасибо.
– Подожди.
Я замер. Полуденный свет плескался на белом кафеле, и от этого в туалете все словно переливалось.
– Это правда, что все говорят?
– Что именно? – Терпение уже кончалось, но Ян словно не замечал моего раздражения.
– Что несколько лет назад тебя чуть не исключили? Что ты парня одного чуть до смерти не забил?
Я скользнул по нему равнодушным взглядом, а Ян выглядел даже слегка взволнованным: рот был приоткрыт, а в глазах что-то сверкало.
– Отвали от меня, Ян.
10
Когда мне было двенадцать, я действительно очень сильно избил одного знакомого. Тогда вещи воспринимались острее и любой поступок казался фатальным. Я жил в мире необратимых явлений, где все случалось раз и навсегда.
Мне никогда не хотелось причинять людям боль. Но в критические моменты я чувствовал необходимость врезать. Мне казалось, что удар по морде – это самое емкое объяснение, когда слова кончаются.
Это была дурацкая история о предательстве. Для меня многое значат отношения с другими людьми, если они все-таки задерживаются в моей жизни. Потому что их всегда мало.
С тем парнем, мне казалось, нам удалось подружиться. У нас были общие интересы, еще что-то…
Как ни странно, то, что тогда причинило мне большую боль, с годами размылось настолько, что уже невозможно было вспомнить истинную причину разлада.
Помню только, что он рассказывал всем подряд то, что я доверил ему: мои мечты и страхи. В двенадцать лет любая откровенность с другими людьми вдруг обретает оттенок интимности. Поэтому доверие является высшей ценностью.
Он посмеивался над моей чрезмерной серьезностью и говорил, что я маньяк. Сейчас это кажется мне комичным. Но тогда истинный вес слов преувеличивался, все казалось больше и страшнее.
И мы, разумеется, подрались. Помню привкус белого снега на губах, а также голубое небо, в котором дрожали грани хрусталя. Мириады бликов на снегу, день чистого волшебства и диссонирующий с этим эпизод недетской драки. Мы остервенело колошматили друг друга руками и ногами, а другие улюлюкали и делали ставки.
На самом деле все вранье, что я избил этого придурка до полусмерти. Мы наваляли друг другу в равной степени, просто он поскользнулся и упал головой на бордюр, который под слоем снега было сложно различить, и потерял сознание. Он остался жив, просто перевелся из нашей школы по каким-то своим причинам. Но людская память – такая вещь, которая никогда не выпускает из себя воспоминание, не подкорректировав его в чью-то пользу. Иногда это происходит непроизвольно, а порой – умышленно.
Так за мной закрепилась репутация страшного изверга, чья жертва якобы перевелась из-за меня. Но меня мало волновали пересуды. Просто с тех пор друзей у меня не было. Все, кто общался со мной, стали держать дистанцию. Потом мы перешли в старшую школу, и все подзабылось. Приток новых впечатлений вытеснил этот эпизод из коллективной памяти. До недавнего времени.
Мне было нечего сказать Яну.
Никому из них.
Пусть лучше я останусь зверем и отщепенцем, но это лучше, чем общаться с «нормальными» людьми.
Каждый, кто с ними сближался, в итоге становился таким же.
11
Близился Новый год, и везде сверкали елки, шары; виднелись олени и колокольчики. Раньше это завораживало. Я чувствовал в этом времени особенное волшебство, не присущее больше ни одному другому сезону. В снеге и этих праздничных символах таилось что-то сказочное.
Но в этом году я окончательно разуверился в чудесах. Олени уже не помогали.
С того дня, как я увидел мертвого Сашу, я погрузился в странную кому. Не чувствовал себя ни живым, ни мертвым и не понимал, как мне из этого выбраться. На заднем плане покачивался его труп, намекая на какую-то изнаночную сторону происходящего. Мы будто оба остались там, в реальности его квартиры. Он не выпускал меня, я не выходил.
Я стал курить по две пачки в день, понимая, что завожу себя в тупик. Мать уже давно подозревала это, но старательно делала вид, что не чувствует прокуренного духа, который появлялся в квартире раньше меня. Однажды она все-таки наткнулась на пачку сигарет, но лишь поморщилась и сказала: «Делай что хочешь».
Я начал курить в тринадцать лет, как и большинство подростков, – от нечего делать. Заодно отметил, что курение – средство социализации. Закурить, чтобы стать своим. Стрельнуть сигарету и стать вдруг ближе: объединенные одной дурной привычкой. Как только вы прикуриваете от одной зажигалки, вы можете заговорить.
Но дело было не в этом. Курение приравнивается к искушенности, а количество выкуренных сигарет сходит за отсутствующий жизненный опыт. Хотя, по сути, это абсолютно бесполезный процесс. Вдыхать и выдыхать дым не дает ничего, кроме закопченных легких. Значит, здесь какой-то другой смысл.
…Очень хорошо помню, что была осень: острый мороз, отсутствие снега. Желтые листья над головой и хмурое небо. Ну и я – унылый школьник, слоняющийся по дворам в одиночестве. Тогда у меня впервые появилось желание отрастить крылья и свалить отсюда к чертовой матери. Я ощущал тесноту, хотя вокруг меня была лишь пустота.
Одновременно у меня появилось и другое, не такое явное, желание – его я осознал много позже. Острая потребность облечь в слова все, что меня окружает. Я всегда понимал суть: это было какое-то интуитивное чувство формы и содержания, но познание ее происходило почти как ощупывание вслепую. Я наконец-то хотел дать всему, что чувствую, вижу и понимаю, имя и извлечь тем самым на свет.
Отсюда поперла моя честность.
Отсюда пошли драки.
Я просто хотел, чтобы вещи называли своими именами.
Но все названия вдруг оказались ложными.
Тогда я погрузил себя в вакуум и заткнул уши музыкой, чтобы не жить в мире неверных имен…
На самом деле на тот момент я был не более чем двенадцатилетним мальчиком, с ужасом обнаружившим в себе еще какой-то внутренний мир, который совершенно не считался с правилами внешнего. Оставалось только начать курить и стать конченым аутсайдером. Шатание по улицам было сродни паломничеству, а курение превратилось чуть ли не в таинство: так я с собой общался.
Сигареты стали средством самопознания.
12
Тридцать первого декабря мама позвала пару своих друзей, что обещало немного унылый вечер в окружении мисок с едой и шампанским в полночь. Некоторое время я уговаривал себя отсидеться в своей комнате. Это было моим эквивалентом «отпраздновать вместе».
Но последнюю неделю я безвылазно провел дома и понял, что если еще и эту ночь проторчу в окружении компьютера, кота и унылых стен, то спячу.
Временами у меня в голове что-то взбухало и стучала сотня молотков. Или же это был всего лишь мой пульс.
Надо исчезнуть из дома. В идеале мне нужен был человек, с которым я мог бы поговорить о чем-нибудь. Быть может, рассказать, как у меня дела, или же, наоборот, послушать его.
Но такого человека не существовало.
Исподтишка начало закрадываться подозрение, что все-таки мать права. Я дичаю. Одиночество хорошо до тех пор, пока оно не начинает вас уродовать.
Поэтому часов в девять я сказал, что иду к друзьям.
– Дай мне их телефон, – крикнула вдогонку она.
В гостиной уже сидели ее гости и о чем-то переговаривались под мигание экрана. Меня проводили с легким интересом, кто-то на заднем плане произнес избитую фразу про то, как я вырос.
Я все равно их не помнил.
Дверь захлопнулась за мной в тот момент, когда мама поднялась, чтобы догнать и выпытать какую-нибудь информацию о моих несуществующих друзьях. Стремглав я слетел с лестницы и выбежал из подъезда. Вокруг расцвел колкий мороз, и я глубоко вдохнул.
Глаза болели от непрерывного сидения за компьютером, и заснеженный двор показался мне чуть ли не скриншотом с монитора. Потерев их, я медленно побрел вперед. Через пару минут понял, что не так уж и холодно. Везде переливались огни, а машины вытянулись в длинную гирлянду. Опять пробки.
На свой страх и риск я сунулся в ближайший супермаркет. Потому что на самом деле люблю такие магазины. Как ни странно, в окружении товаров и миллионов наименований я расслаблялся. Мог часами шататься меж рядами, разглядывая все подряд: от ароматических свечек до разновидностей сыров.
В супермаркетах существует иллюзия выбора. В абстрактном смысле это были поиски свободы, которая представала в виде йогуртов, подгузников и бутылок с пивом.
Так, посмеиваясь над собственными серьезными размышлениями и обезумевшими от праздника людьми, я дошел до винно-водочного отдела. В этом городе никто не требовал паспорт, достаточно было иметь хмурое небритое лицо. А в магазинчиках на окраинах водку и сигареты могли продать даже десятилетнему.
Но, вместо того чтобы напиться, я решил, что лучше пойду на дамбу. Мне не хотелось потом спьяну расшибиться на льду, хотя суицидники считают, что сочетание алого на белом смотрится выигрышно.
Так что я взял пару бутылок лимонада, какие-то крекеры и отправился в конец длинной очереди. Кишка из людей двигалась как в замедленной съемке, но торопиться было некуда. Надо пережить эту ночь, а потом… потом я что-нибудь придумаю.
На дамбу я добрался как раз к двенадцати. Я сел посередине, на мое любимое место, откуда открывался широкий обзор на весь город. Почему-то потеплело, и вдруг повеяло весной.
Невольно я вспомнил голубое небо, сливающееся с синим ледяным озером. То лето было хорошим. Хотя я не хотел это признавать.
Затем взгляд упал на мой невинный набор продуктов. Оказывается, я взял тот же лимонад, что мы пили с Сашей в последний день на озере. Бутылки утопали в песке, и это выглядело здорово. Я вскрыл горлышко и сделал глоток.
В этот момент небо разорвало от мириад искрящихся бликов. Салюты выстреливали со всех концов города. И в таком гнусном месте всем хотелось праздника. Даже мне, сидящему в одиночестве над городом с бутылкой лимонада и пачкой печенья.
Я чувствовал, что невольно в груди поднимается желание. Под искры и взмывающие в небо дорожки света я загадал: «Хочу, чтобы произошло что-то хорошее».
В тот момент мне не стоило быть одному, но и одиночество чувствовалось как-то правильно. Если бы Саша был жив, я вытащил бы его сюда, и мы смотрели бы на салют вместе. Но он умер, не дождавшись Нового года. Весь этот месяц я носил в себе образ его тела, качающегося на люстре, и чувство глубокого непонимания по отношению ко всему.
В тот момент под гром салютов я мысленно пожелал ему, где бы он ни был, счастливого Нового года.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?