Текст книги "Про нас. до потери и после"

«Я попросила помощи. И сотни людей со всего света буквально за полдня собрали для Димы больше 215 тысяч. Невероятное ощущение, правда. Я знаю, что мы с ним не одни, и за него переживают очень много людей. А теперь еще на счету куча денег, которые пойдут на его лечение».

Тогда я первый раз в жизни столкнулась с тем, что в мире гораздо больше доброты и сострадания, чем можно себе представить в обычной жизни.

Потом подруга, несмотря на мое сопротивление, впрочем, скорее рефлекторное, разместила пост с просьбой о помощи нам у себя на фейсбуке, и еще за пару дней сумма на счету удвоилась. Люди, которые меня в глаза не видели и до этого поста не подозревали ни о нашем с Димой существовании, ни о нашей беде, переводили и переводили деньги, писали слова поддержки, желали сил, здоровья и удачи. Те, с кем была едва знакома, переводили очень значительные суммы, и сначала не знала, как это воспринимать, но потом поняла, что так люди реализовывают желание показать нам свое неравнодушие, сопричастность, хотят внести лепту в Димино выздоровление.

Но все происходящие чудеса пока никак не затрагивали состояние Димы. Стало понятно, что если дело так пойдет, то я потеряю его в самые ближайшие дни. При том, кстати, что анализы продолжали оставаться стабильно хорошими, придраться было практически не к чему. Только слегка выросли печёночные показатели, но при общей картине это было ни о чем.

Летом, когда все еще было относительно хорошо и он жил на даче, я списалась с Первым Московским хосписом. Считала, что «стелю соломку». Тогда они мне ответили: «Если что – обращайтесь». И вот пришло время это сделать.

На этот момент я ничего не знала о хосписах. С одной стороны, это слово четко ассоциировалось с солженицынским «Раковым корпусом», умирающими измученными людьми, мрачными стенами, измотанным озлобленным персоналом, жуткой атмосферой безысходности. С другой, я читала в интернете отзывы, и они были не просто хорошими, а даже восторженными, если тут уместно такое слово. Хотя нет, не уместно. Я читала слова, пропитанные благодарностью и любовью, настолько сильными, что это чувствовалось даже через монитор. Как скептик, я отнеслась с долей недоверия к сплошным дифирамбам, но другого варианта не видела.

И снова я поехала в диспансер, к Меских А. В. Смутно помню те дни, горе и бессилие затмевало все. Кажется, умудрилась прийти к нему даже без записи и разрыдалась прямо в кабинете. Идею с хосписом Алексей Валерьевич поддержал, но предложил написать общее направление, без указания Первого, чтобы, если не получится, не бегать переписывать. Вероятно, он сомневался, что мне это удастся.

Хоспис

Я знала, что ПМХ находится на Спортивной, но сориентироваться не смогла, хотя и работаю рядом, добралась по навигатору. В голове была мешанина из страхов, надежд и незнания. Раньше слышала, что в «хосписах огромные очереди, попасть туда можно только за очень большие деньги, многие не доживают».

Первое заблуждение о серых унылых стенах и воющем ветре, которое рисовало воображение, было развеяно сразу же. Передо мной было очень симпатичное двухэтажное здание, расположенное на красивой ухоженной территории, утопающей в зелени и цветах. Зайдя внутрь, увидела просторный холл, увешанный картинами, шикарную лестницу, ведущую на второй этаж, совершенно не больничный запах. Даже в том состоянии я сумела отметить эти вещи.

Поднялась на второй этаж, в выездную службу. О прикреплении нужно было разговаривать с ними. Встретила меня Надежда Александровна, выслушала сбивчивый рассказ, приняла документы: выписки, направление от онколога. Расспросила о семье, я рассказала о том, что дома сын-подросток и старенькие родители. Объяснила, что работаю неподалеку и могла бы приезжать так часто, как только мне будет это позволено. Я была готова к любому ответу и была готова к борьбе: просить, умолять о помощи, выгрызать ее, если надо. Я еще не понимала, в какое место попала. Надежда Александровна поговорила с Олегом Анатольевичем, позвонила в стационар, который находится на первом этаже. И сказала, что в среду с утра они будут готовы принять Диму. Это был понедельник. Вся беседа заняла не более 10 минут.

Я вышла из хосписа в слегка оглушенном состоянии, не веря тому, что все получилось. Да еще так легко.

Хорошо помню, как рассказала об этом Диме. Очень осторожно подбирая слова, опасаясь напугать его словом «хоспис». Сказала, что это место, где могут помочь. Где умеют обезболивать. Где смогут подобрать схему приема лекарств, чтобы убрать так мучающие его симптомы. Первый раз за все эти месяцы я увидела, как у Димы глаза заблестели от подступающих слез. Испугалась, что он подумал, будто я «решила его сбагрить умирать», приготовила очередной залп аргументов, но он только выдавил из себя: «Это же то, что мы так долго искали. Почему нам раньше никто не сказал о таком месте?».

Осталось продержаться в больнице 1,5 суток до перевода. Во время обеих госпитализаций я каждый вечер приезжала после работы, а в выходные с самого утра, и уезжала, когда заканчивались часы приема, несмотря на сопротивление Димы, который не любил длительные посещения. Пыталась объяснить, что это нужно для меня, что единственное время в сутках, когда мне относительно спокойно – это когда я его вижу, могу дотронуться, взять за руку, чем-то может быть помочь.

Но в вечер того вторника, 8 сентября 2015, и он не хотел расставаться. Мы сидели напротив крыльца больницы на бордюре, потому что до места для курения у него не было сил добраться, и обнимались, несмотря на то, что время посещений давно закончилось. Оба чувствовали, что, вероятно, прощаемся, Дима позже подтвердил, что по ощущениям подозревал, что не переживет ночь.

Я вспомнила, как лет 5 или 6 назад подруга посоветовала мне нумеролога: она приехала, долго писала какие-то цифры на листочках, считала, крутила, а потом сказала, что с Димой мы вместе не просто так, что мы встречаемся с ним в каждой жизни, родные души. Эту историю я ему рассказала в тот вечер, мне тогда (да и до сих пор) невыносима была мысль о разлуке навсегда.

Кое-как дождалась утра, прилетела в больницу. Жив, самое главное, хотя и улучшений никаких. Мы собрали вещи, получили выписку (анализы – прекрасные!), кое-как добрели до машины (мне даже разрешили заехать под шлагбаум, чтобы забрать его от крыльца) и поехали.

Еще руководствуясь принципом большинства лечебных учреждений «у нас все для пациентов», я повела Диму на второй этаж в выездную службу. На нас воззрились с изумлением: вы что, ему же и так тяжело, зачем вы его по лестнице повели? Вам в стационар, на первый этаж, вас уже ждут! Симпатичный молодой человек все пытался Диму то ли взять под руку, то ли опереть его на себя, чтобы помочь дойти, Дима смущался и отпирался, тоже еще ничего не понимая.

Внизу нас встретили медсестры. Было ощущение, что к ним приехал не совершенно незнакомый пациент, а давний дорогой друг, которого они сто лет не видели. Мы с Димой совершенно ошалели от новых впечатлений. Нас проводили в палату, которую и язык то не поворачивается назвать палатой: прекрасная просторная комната с двумя функциональными кроватями, большим санузлом, здоровенным телевизором, холодильником и – главное! – выходом в сад. Прямо в нашем номере был выход в сад, и в любое время суток можно было выйти, сесть в плетеное кресло и наслаждаться видом и свежим воздухом.

– Дима, Вам на какой кровати будет удобнее? На этой? Отлично! Света, тогда Вам эта кровать. Вы же будете приходить? Да, конечно, у нас можно ночевать. Посещения в любое время суток. А у вас есть собака или кошка? Их тоже можно привозить. Так, Дима, курить можно на балконе, можно в туалете, а можно и прямо в постели (к этому моменту у нас обоих челюсти уже давно лежали на полу), ну да, а что такого? Бывает, что вставать неохота, а курить хочется, ну и покурите, это нормально! Теперь про ванну. Можно в душе у вас в палате. Если захочется полежать в ванной, у нас и ванна есть, в любое время, когда захотите. А если в ванной полежать захочется, но не будет желания туда идти, так мы вам прямо сюда ванну привезем, тут и помоем!

Когда я, захлебываясь впечатлениями, рассказывала подруге про хоспис, выездная ванна ее впечатлила больше всего. «Вы отказались?! Вы что, с ума сошли?! Я работала с очень крутыми клиниками, где за деньги пациенту хоть луну с неба прикатят, но про ванну на колесиках я даже там не слышала! Чтобы согласились!!! Такую возможность грех упускать!». Еще не раз в разговорах с Мариной у нас всплывала эта ванна, и каждый раз план омовения обрастал все новыми подробностями: розовыми лепестками, шампанским, обнаженными одалисками и т. д. Но, забегая вперед, скажу, что выездной ванной мы так и не воспользовались. Эх!

Нас заселили, сказали, что скоро будет обед, а потом обход, наказали звать в любой момент, если будут вопросы, и оставили наедине. Мы смотрели друг на друга круглыми глазами и не знали, что сказать. Дима улегся на кровать и… сказал, что хочет есть, и не узнаю ли я, через сколько именно будет обед. Чтобы вы понимали, несколько дней перед этим он не ел вообще, и лишь с помощью бесконечных уговоров мне удавалось его убедить выпить хоть пару бутылочек нутридринка за день.

На кухне я встретила медсестер, которые узнав о просьбе, тут же сделали нам целую гору бутербродов с колбасой, бужениной и прочими вкусностями. Сказали, можно брать все, что есть в холодильнике и лежит на столе – постоянно что-то привозят то благотворители, то посетители, в общем, практически всегда есть, что пожевать.

Не успели справиться с бутербродами, подошло время обеда. Мы не слишком удивились, обнаружив, что кормят тут практически по-домашнему. Да, не только пациентов, но и тех, кто с ними находятся.

К обходу я всерьез начала опасаться, что нас сейчас отсюда выставят. Я рассказывала, что у меня муж умирает, не ест, почти не ходит, мучается от болей и от проблем с желудком, очень сильно ослаблен. А тут практически здоровый мужик, с блестящими глазами, нормальным цветом лица, который уминает третий бутерброд.

Наконец-то начались чудеса, которых мы так ждали, о которых так умоляли.

По средам обход большой, общий, и мы сначала немного напряглись, когда в палату разом зашли 10 человек, если не больше, – врачи, медсестры. Зам. главного врача, высокий красивый мужчина, подошел к Диминой кровати и вдруг сел рядом с ним на корточки, чтобы его глаза были наравне с Димиными, даже чуть ниже. Я уже не скрывала слез. Все было так необычно, настолько не похоже на то, с чем мы сталкивались ранее. Хотя не могу сказать, что нам попадались какие-то равнодушные изверги, нет, в большинстве своем мы встречали хороших людей, профессионалов своего дела, и часто помочь они не могли в силу диагноза Димы и системы здравоохранения в целом, а не по личному нежеланию. Но в любом случае то, что происходило сейчас, выбивалось за все возможные представления и превосходило самые смелые мечты.

Диму очень подробно расспросили обо всем, осмотрели, еще раз уточнили, какие у нас есть потребности и пожелания, и ушли. Мы никак не могли поверить, что это происходит с нами.

Через непродолжительное время пришла Димина врач, Зоя Владимировна, фортуна в те дни обрушила на нас все свои дары. В хосписе нет плохих или невнимательных врачей, поймите меня правильно, но Зою Владимировну мы полюбили сразу, с первого момента, и доверяли ей полностью, и для нас она, конечно, самая-самая лучшая.

Совместно мы перетрясли всю схему лечения, что-то убрали, что-то добавили, начали подбор эффективной схемы обезболивания. Выяснилось, что существенную часть проблем с ЖКТ добавлял, как ни странно, нутридринк (ох, сколько раз Дима сказал: «Ну я же тебе говорил! Не зря я не хотел!»). И действительно, его отмена привела к практически мгновенным улучшениям. Но теперь Дима ел нормальную еду! Так что нужда в дополнительном питании на тот момент отпала.

Вечером мы сидели в «своем патио», смотрели на ухоженный сад, на кирпичную стену, увитую зеленью и цветами, грелись под лучами заходящего солнца. Дима сказал:

– Если представить, что вместо этого желтого здания за забором горы, можно подумать, что мы где-то в Европе на отдыхе.

И в этот момент я поняла, что это «желтое здание» – вестибюль метро, из которого я каждый день выхожу на работу!

Побежали дни – один за другим. Дима окреп, набрал пару килограммов. Настроение было приподнятым. Схема паллиативного лечения работала, справились практически со всеми симптомами. Каждый день он старался гулять вокруг хосписа, хотя такие прогулки давались не всегда легко.

Почти ежедневно заходила к нам рефлексотерапевт Фредерика де Грааф. Она пришла к Диме в первый же день, и возник какой-то мгновенный контакт, принятие. Наверное, я могу сказать, что Фредерика стала последним Диминым другом, приобретенным в этой жизни. Я даже иногда шутила, мол, Фредерика, он только о Вас и говорит, наверное, скоро со мной разведется и Вам предложение сделает. Он действительно был влюблен – искренне, глубоко, по-человечески. Каждая встреча наполняла его радостью и силами.

Также в хоспис приходила монахиня Светлана Борисовна. Ненавязчиво и не давя, она обсуждала с Димой вопросы религии, рассказала, что по средам в часовне (прямо на территории) проходят службы, батюшка причащает всех желающих.

Мы рассказали друзьям, что происходит, и к Диме потянулись гости, практически каждый день кто-то приезжал.

Вот-вот должны были прибыть грибы из Китая и травки из Литвы. На собранные деньги я купила инлиту, и мы ждали, когда Зоя Владимировна разрешит начать прием.

Прямо напротив нашей палаты располагался живой уголок, в котором жили кролик, шиншилла, ежик (который все время спит в вязаной фиолетовой шапке), мышки, попугаи, амадины. Дима больше всего проникся к кролику, Иоанну Федоровичу.

Вот некоторые забавные моменты, которые я записала в те дни в дневнике:

«Привезла сыр не в нарезке, а нож забыла. Диме в 6 утра бутерброд приспичило, пошел на кухню, а чтобы по дороге обратно не выглядеть как головорез, убрал ножик в рукав.

Через минуту медсестра заходит и так осторожно:

– Диииииим, а ты чего с ножом по коридору ходишь?

Хорошо, он как раз сыр резал, отмазался…

Сегодня был день посещений, народ приезжал один за другим. К вечеру приехал дружище Серега, привез пива – мне и себе. Сидим, поцеживаем. Заходит медсестра. Серега на автомате бутылку под кровать тырк. А она:

– Да не прячьте вы, у нас можно!

Дима:

– ЭТО ОНИ! Я не пью!

Медсестра:

– А чего? Вам тоже можно!

Посмеялись.

А знаете, чего она заходила? принесла меню ресторана «Хачапури», говорит – любые 5 блюд на завтра выбирайте, все бесплатно.

Это при том, что кормят там очень вкусной домашней едой, порции огромные.

За 4 дня там Дима набрал уже минимум 2 кг».

Конечно, все было не совсем безоблачно. Были и боли – которые купировались. Были и проблемы с дыханием, сильный кашель – с которыми боролись с переменным успехом. Но мы, безусловно, чувствовали подъем и очень ждали, когда можно будет приступить к инлите.

И Зоя Владимировна, и Ариф Ниязович (заведующий стационаром, который тоже вел Диму) очень аккуратно обсуждали с нами целесообразность этого приема. От побочных эффектов никуда не деться, и от хрупкого равновесия, которого мы с таким трудом достигли, могло ничего не остаться. Но мы решительно настроились на борьбу.

И вот, наконец, настал тот день, когда Зоя Владимировна сказала: «Начинаем». Предложила выпить первую таблетку с утра. А Дима: «Можно завтра начать? А то мы сегодня хотели вечеринку – с сигарами, с портвейном…». Что может ответить лечащий врач на такое? Лечащий врач хосписа ответила, конечно: «Дима, самое главное – то, от чего ты получаешь удовольствие. Значит, инлита начнется завтра».

16 сентября Дима выпил первую таблетку.

«Дима третий день пьет инлиту. Не конфетка, конечно, а что делать.

Вчера приехала вечером, а он кислый, смурной. Ничего не хочу, аппетита нет, настроения нет, планета Железяка.

Принесли ужин. Поели.

Подумали немножко, заказали роллов. Поели.

В 22 Дима выпер меня в магазин за бужениной и колбасой, слопал 3 бутера.

В общем, я что хочу сказать: чтоб у него всегда так «аппетита не было»!

Хотя он опять потерял где-то один кг…

Живу с ним, на этой неделе всего 1 ночь ночевала дома.

Удивительное место, не устаю повторять. Такая атмосфера там, ощутимый фон добра и человечности. Напитываемся.

Свекр, который у нас художник, подарил хоспису 3 картины.

Вчера приехала с букетами – на посты, в ординаторскую, в общий холл. Так хочется сделать что-то приятное в ответ, тоже порадовать, а фантазии не хватает».

Через несколько дней нас перевели в другую палату, как «относительно легких». Палата располагалась дальше от сестринского поста, но близко к библиотеке, совсем рядом был запасной выход, куда мы и ходили курить, так как «патио» тут не было. Но все равно это была отдельная палата, тоже домашняя и уютная.

«Инлиту Дима переносит сильно так себе. Сил нет совсем, задыхается, ночами не спит почти. Но старается бодриться, ждет, что организм адаптируется.

К нам едут травные сборы из Литвы и грибы из Китая, верим, они смогут помочь легче переносить основной препарат.

В хосписе заговорили о выписке. Меня это откровенно пугает, хотя очевидно, что рано или поздно нам бы все равно пришлось ехать домой. Сунула голову в песок и говорю себе: «Я подумаю об этом завтра».

Дима очень похудел, до карикатурности, несмотря ни на что, вес никак не хочет набираться обратно.

Вчера смотрела фотографии в телефоне, так сильно видна, физически ощущается граница ДО и ПОСЛЕ. Накатило опять дурацкое «но почему, почему». Когда я, желая чем-то его порадовать, спрашиваю: «Чего бы тебе хотелось?», неизменно получаю ответ: «вернуться на 2 года назад и вырезать эту дрянь»».

Чем ближе к выписке, тем становилось тоскливее. Первый подъем прошел, организм стал барахлить с прежней силой. Впервые пришли плохие анализы, причем плохие настолько, что я побежала опять по всем врачам: онколог в клинике «Союз», онколог в Обнинске, конечно, районный онколог. К сожалению, все только и могли сказать: «Анализы соответствуют диагнозу, это еще не самые худшие».

Пришли грибы и травки, начали принимать, эффекта никакого. Диспансер подал заявку на закупку инлиты.

28 сентября мы выписались домой. Честно говоря, было страшно и тоскливо. В хосписе нам дали с собой кучу лекарств, кислородный концентратор, заверили, что в любой момент можно позвонить в выездную службу для консультации. Со всеми обнялись, расцеловались и поехали домой. С тяжелым сердцем.

Диме выписали морфин, и целый день я потратила на то, чтобы его получить. Совершенно идиотская схема, включающая в себя 4 места, находящихся очень далеко друг от друга, в каждое из которых на общественном транспорте добираться крайне неудобно. Спасала только машина, и то в первый день успела получить не все. Мы опять столкнулись с привычной медициной: с огромными очередями, с безграмотными терапевтами, которые делают в одном рецепте по 3 ошибки, и аптека отказывается выдавать по такому рецепту лекарство, а без него Дима просто-напросто задыхается. Хотя и здесь мы встретили людей, готовых нам помочь. Например, заведующая поликлиникой действительно делала для нас все, что могла: и в плане направлений на анализы и исследования, и даже как-то раз сама выписала все рецепты, когда я взмолилась, что муж дома один, и мне нельзя потратить несколько часов на ожидание.

Но и здесь не обошлось без небольшой победы. Когда в августе Диме выписали пластырь дюрогезик, его выдали на руки со строжайшим графиком отчета, который не учитывал, есть у него боли или нет, какой они интенсивности – раз прошло 2 недели, изволь приехать и сдать. Не важно, использованные или нет. Причиной была борьба с наркоманией, хотя не представляю, что наркоманы должны делать с этими пластырями, чтобы получить удовольствие… Но закон есть закон.

Когда я в отчаянии написала об этом в интернете, одна девушка мне подсказала, что с 1 июля 2015 года вступило в силу изменение Федерального закона №501-ФЗ от 31.12.2014. Срок действия рецепта продлили с 5 до 15 дней, но самое главное – стало необязательно сдавать использованные пластыри и ампулы. Поликлиника не имела права требовать упаковки и не имела права отказывать в рецепте на основании того, что что-то не сдано. Это сильно меняло дело! Я написала письмо в Департамент Здравоохранения г. Москвы с вопросом, действительно ли такое изменение вступило в силу, получила подтверждение, распечатала ответ и закон и отвезла в поликлинику. Тон общения изменился принципиально: с приказного на просительный. Сотрудники опасались ослаблять строгий учет, тем более «сверху» им этот документ так и не «спустили»! Со слов главного врача, о вступлении в действие такой поправки они узнали от меня! В любом случае, стало значительно проще, так как сдавать ампулы я могла «когда мне будет удобно, если меня не затруднит». Могла и не сдавать, но почему бы не пойти навстречу, когда разговор идет в любезном тоне? Забегая вперед, скажу, что морфин я получала всего дважды, и когда приехала за второй «порцией», ампулы от первой забыла дома, и действительно никто не сказал и слова, а лишь попросили по возможности привезти в следующий раз.

Была предпринята еще одна попытка найти способ излечения. И в те дни, когда отрицать происходящее было уже невозможно, надежда все равно теплилась, даже скорее жгла. Надо лучше искать! Нельзя опускать руки! Что я за жена такая, если в таком огромном мире, при настолько развитой медицине бросаю любимого родного человека умирать?!

Хаотичный поиск информации вывел на клинику Бионож в Санкт-Петербурге. Дима слышал о методе, который они применяют, в новостях, и очень воодушевился. Говорили о возможности исцеления на любой стадии. Я написала им письмо в день выписки из хосписа. Через пару дней, как раз когда я сидела в очереди за рецептом на морфин, они перезвонили. Сумма показалась посильной: 80.000 за один сеанс, курс – 10—12 сеансов, в зависимости от того, как пациент будет отвечать на лечение. Но девушка-секретарь оказалась явно не готова к такому количеству узкоспециальных вопросов, которые сыпались из меня как из рога изобилия. Как именно проходят сеансы? Что происходит с новообразованиями? Как борются с интоксикацией, вызванной распадом? Можно ли ознакомиться со статистикой? Она пообещала связать меня с профессором для обсуждения, а через непродолжительное время перезвонила сама и сообщила, что в нашем случае риски слишком высоки, и не более 10% за то, что Дима переживет хотя бы первый сеанс. «Нужно было приходить раньше». Ни с кем из квалифицированных медицинских сотрудников этой клиники мне пообщаться так и не удалось.

Мои нервы к этому времени тоже сдавали. За эти месяцы я превратилась в издерганную истеричку, взрывающуюся по поводу и без повода, измотанную недосыпом, постоянным стрессом, страхом и всепоглощающим чувством вины.

Буквально на второй день после Диминой выписки мы поругались. На ровном месте. Даже не «поругались», скорее я психанула, впала в какое-то жуткое состояние, когда не то что «не хотела жить», а вообще ничего не видела, кроме открытого окна напротив. Но сработал то ли инстинкт самосохранения, то ли остатки разума: не дойдя до окна, я повернулась к стене и начала долбить в нее кулаком, не чувствуя боли. Остановилась, когда смогла заметить, что под кожей что-то странно торчит. Я сломала себе правую руку, раздробив пястную кость. Травмпункт, больница, операция. Мне снова повезло, случай признали страховым, сделали операцию по ДМС, в отличной клинике, прекрасный хирург-травматолог. Поставили спицы, загипсовали. Забегая вперед, хочу сказать, что не жалею. Конечно, я жалею о ссоре, но о сломанной руке – нет. Когда было совсем плохо, совсем, она напоминала о том, к чему могут привести порывы, и что рука в гипсе еще не самое страшное. Этот перелом стал моим якорем.

Мы поехали на дачу. К этому времени Димина схема приема лекарств включала в себя более 40 таблеток в день плюс уколы. Плюс через день капельницы с альбумином. Плюс народная медицина. Весь день был подчинен этому расписанию, каждые 2 часа обязательный прием горсти лекарств.

Дима снова практически перестал есть. Да и куда было, столько таблеток, что, кроме них, в него ничего больше не вмещалось. Спать он мог только сидя, иначе задыхался. Начались пролежни. Единственное, что у нас осталось, – это сигареты. Упорно, несмотря на всю слабость, Дима несколько раз в день вставал и шел на веранду курить. Я видела в этом хороший знак. Раз есть силы курить – значит, есть хоть что-то.

В это время у меня в дневнике есть записи про самоубийство. Я просто не могла уже смотреть на то, как он мучается.

Не пробыв на даче и недели, мы вернулись в Москву. Дима был весь в отеках, кислород практически не снимали, от еды отказался совсем.

Приехала Марина, осмотрела его, сказала, что альбумин больше делать не нужно. Долго крутили схему, пытаясь придумать, что оттуда выкинуть, но все казалось важным и нужным, было страшно убирать хоть какую-то подпорку.

Вечером 13 октября я подумала, что эту ночь Дима не переживет. От него остались кожа да кости, дыхание было тяжелым, прерывистым. Курить вставал он на пределе своих возможностей. Я рухнула на колени около кровати, разрыдалась в голос и стала просить: «Не умирай, ну пожалуйста, не умирай, я не готова остаться без тебя», а он с такой растерянностью ответил: «Да если бы я мог…».

Ночь прошла. С утра я позвонила в хоспис, спросила, могут ли они мне дать противопролежневый матрас. Конечно, не отказали.

Я поднялась к Надежде Александровне, она спросила, как дела, я, давясь слезами, стала рассказывать. В хосписе есть такое негласное (?) правило: что бы ни случилось, говорить с человеком, который сейчас сидит перед тобой, которому больно и страшно. А тут какими-то задворками сознания отметила, что вот я сижу плачу, говорю, а Надежда Александровна беспрерывно в это самое время звонит по двум телефонам сразу. Царапнула обида. И вдруг она, положив обе трубки, спросила: «Сегодня привезешь? В стационаре есть для него место». Я была готова ее расцеловать!

На лестнице столкнулась с Зоей Владимировной, которая чуть ли не бегом бежала мне навстречу. И тут меня прорвало, я рыдала и только и могла повторять: «У нас ничего не получилось, у меня ничего не получилось…».

В тот день с Димой осталась его старшая дочь, я позвонила ей и сообщила новость, попросив по возможности собрать Димины вещи и лекарства. Когда он услышал, что его готовы сегодня принять в хосписе, попросил поесть. Первый раз за несколько дней.

Дорога была нервной, мы попали в пробку, я каждую секунду смотрела на Диму, опасаясь, что просто-напросто не довезу. Но довезла.

И даже тогда снова мы увидели «эффект хосписа», Дима подсобрался, даже вышел покурить на улицу (нас снова поселили в нашу первую палату). Зоя Владимировна перетряхнула всю схему, убрав 2/3 лекарств. Было понятно: это финишная прямая, и принимать лекарства, оказывающие системную поддержку, смысла не имело. Нужно было только купировать самые неприятные симптомы: боли, кашель, одышку.

Ариф Ниязович принес помпу, которая равномерно вводила морфин в течение суток, чтобы добиться наилучшего обезболивания. Так как почки уже не справлялись со своей функцией, поставили катетер.

Ел Дима буквально крохи и то, как мне кажется, больше из уважения к суровой, но на самом деле очень доброй буфетчице Ядвиге.

Не обошлось и без забавных моментов, конечно.

На очередном обходе Зоя Владимировна решила померить Диме давление. Я говорю:

– А мы и свой тонометр привезли. Давайте сверим показания?

– А давай!

Синхронно намотали на обе руки, синхронно нажали кнопки. Почти одинаково.

– Ну что, меняемся?

– Меняемся!

И то же самое, поменявшись руками.

Дима смотрит на нас вроде как с укоризной, но в глазах смешинки. Зоя Владимировна сочувственно:

– Что, Дим, издеваются над тобой?

На второй что ли день Дима захотел манной каши. На завтрак было что-то другое, но кого же это останавливало. Пожелание услышала Оля Гутова, медсестра, с которой мы познакомились еще в первую госпитализацию:

– Дима, миленький, да я сама сейчас пойду тебе эту кашу варить! Да мы всем хосписом тебе хоть круглые сутки ее варить будем, только ешь на здоровье!

Как же много для нас это все значило…

Мы даже успели погулять – прямо на кровати. Светило солнце, ласковое, нежгучее, и я услышала то, что уже и не надеялась: «Какой же кайф, как же хорошо». Ни в одном другом месте это было бы просто невозможно, я осознаю это полностью.

Пришла Фредерика. Посмотрела Диму, сказала, чтобы я прекращала рыдать, потому что силы у него еще есть, пульс хороший, а, значит, есть еще время. Подарила свою книгу «Разлуки не будет».

16 октября Дима с утра меня озадачил: «Хочу форшмак». Говорить ему было очень тяжело, этот «форшмак» я разобрала не с первого раза, но когда поняла – поразилась желанию. Позвонила маме, объяснила ситуацию: нужен форшмак. И 50 граммов водки или коньяка. Мама в панике помчалась по магазинам, не нашла готового, прилетела в хоспис со здоровенной селедкой, луковицей и двумя бутылками по 0,5 – коньяка и водки. Я остолбенела от набора. Посмеялись. Пошла на кухню просить разрешения воспользоваться мясорубкой, чтобы измельчить селедку с луком. Конечно, меня расспросили, зачем мне все это, а когда услышали, отправили обратно в палату, пообещав, что сейчас все найдут. Через 10 минут ко мне пришла медсестра с меню ресторана «Одесса-мама»: форшмак, говорит, они уже готовят, выбери что-нибудь себе. И как я ни отпиралась, она фактически заставила меня что-то выбрать поесть. Меньше чем через час все было у нас в палате. Денег никто за это с нас не взял.

В хосписе вообще такая политика: денег ни с пациентов, ни с их родственников не берут ни за что – в обоих смыслах. Бесплатно всё, это прописано в Уставе. Более того – даже жертвовать родственникам ушедшего пациента нельзя в первый год после ухода.

Понимаете, это ощущение, которое примиряет тебя с миром. Когда люди, для которых вроде как это просто работа, по собственной инициативе, по своему личному желанию делают для твоего любимого близкого человека все, чтобы ему было хорошо и комфортно, чтобы доставить ему хоть крупицу радости. Нет, хоспис – это не просто работа. И работают там совершенно обыкновенные необыкновенные люди.

К сожалению, даже та атмосфера любви и заботы не могла унять страх потери, компенсировать нервное истощение. Я помню, как кричала: «Ну, ты что, не можешь потерпеть?! Дай мне поспать!», – когда Дима ночью просыпался и шел в туалет курить. Отпускать его одного – даже на эти несколько шагов – было нельзя, он слишком ослабел, боялась, что упадет.