Текст книги "Про нас. до потери и после"

«В первые 40 дней было ощущение, что я сейчас что-то сделаю, и он вернется. Потом как-то резко пришло понимание. Сначала очень остро и больно, потом, как обычно и бывает, привыкаешь.

А недавно поймала себя на мысли, что я его опять жду. Как с работы или из командировки. То есть понимаешь, что сейчас нет, но точно знаешь, что придет. Без нервов, без экзамена в виде правильного или неправильного действия. Совершенно обычное, бытовое даже ощущение, когда ждешь мужа с работы.

Постоянно приходится напоминать себе, что к чему.

В тех или иных ситуациях, но по факту довольно часто мне приходится говорить «Дима умер», при этом до сих пор для меня это не более чем бессмысленный набор букв. С реальностью меня связывают только воспоминания о последних днях, часах и минутах. Это очень больно, но это мост. Хотя иногда думаю: а зачем? Зачем я себя лишаю иллюзии, которая дает облегчение…

Он мне не снится. Каждый вечер я ложусь с надеждой: приди.

Или память коварно стирает все встречи?»

«Всегда относилась к 14 февраля как к «если есть настроение, то почему бы и это не повод».

Иногда мы отмечали, иногда нет.

Страшно удивлялась, почему те, кто не в отношениях, так переживают в этот день.

А сейчас, когда первый раз в жизни, не считая совсем детства, буду в этот день одна, такая тоска берет от всех этих дурацких бесконечных рекламных смсок, баннеров с сердечками, плюшевых мишек на витринах и прочей псевдоромантичной ерунды.

Не могу, не привыкла я, что теперь одиночка. Я – замужняя женщина, семейная, парная, за мужем, за Димой.

Опять накатило. Всю неделю глаза на мокром месте, плачу и плачу.

И в церковь сходила, и на кладбище езжу, а все равно не отпускает».

В 2009 году мы с Димой первый раз поехали вместе в горы. Он хорошо катался, я не умела совершенно, более того – не горела желанием. В отеле познакомились с двумя ребятами, которые оказались профессиональными горнолыжниками. Благодаря их помощи я встала на лыжи. Отпуск был прекрасный, по возвращении в Москву мы не потеряли контакт. Один из них живет в другом городе, и общение со временем сошло на нет, а второй стал другом семьи.

Он был в числе тех, кто приезжал в хоспис и кто регулярно предлагал свою помощь и поддержку после похорон. Как-то раз он позвонил и сообщил, что компания, с которой я знакома, планирует в середине февраля покататься на лыжах в Сочи, позвал нас с Егором присоединиться. Все мои возражения о финансовых сложностях он пресек, предложив вариант с частичной оплатой наших расходов. Несколько раз я уточнила, является ли этот жест чисто дружеским, получила искренние заверения в этом, и согласилась. Хотелось переключиться – и мне, и Егору.

К сожалению, быстро выяснилось, что дружба не такая уж дружба. Случайно узнала, что мой друг за глаза представляет окружающим меня женой, нас с Егором – своей семьей. Он не сделал мне ничего плохого, пальцем не тронул, выполнил все свои обещания, но это уже не имело значения. То, что без моего ведома и согласия кто-то, пусть даже на словах, решил занять Димино место, оказалось слишком болезненно и неприятно. Более того, ситуацию не улучшил и прямой разговор. Дальнейшие события оставили мерзкое впечатление: тот, кого я считала близким другом, против моей воли пытался втиснуть меня в желаемую им реальность. Прилетев домой, я стерла и заблокировала его номер.

«Погода последних дней отражает мое внутреннее состояние. То посветлее, то совсем непроглядно. Но все равно бесцветно, и где верх, где низ можно понять только благодаря гравитации.

Я все ем. Наела все обратно и добавила сверху.

У меня уже тысячу лет не было секса. Мне кажется, это скоро станет отдельной строкой моего сумасшествия».

«Время очнулось, встряхнулось, опять понеслось вскачь, не успеваю замечать дни.

Месяц прошел легко, если тут уместно это слово. Я разрешила себе блаженное отрицание. Ну и что, что он умер? Что это меняет? Если не брать во внимание бытовую точку зрения – ничего. Муж? Муж. Папа? Папа. Люблю? Люблю. Ну и все.

В «Анатомии страсти» психолог сказал Мередит: «Вдова – это женщина, у которой умер муж. Но вы уже не замужем, не так ли? Значит, вы не вдова». Как-то так.

Я – вдова. Потому что я точно замужем.

Совсем ушел в себя Егор. Не разговаривает, не идет на контакт. Вроде с виду картинка вполне благополучная, но ощущение, что что-то происходит.

Расползлась как квашня. Знаю, что нужно: прекратить жрать, прекратить пить, проводить больше времени с ребенком, разговорить его, растормошить. И не могу. Презираю себя за это, и все равно не могу.

Время траура закончилось. Нельзя списывать все на потерю. Подпорки убираются одна за одной. Больше практически не с кем говорить об этом. О страхах, о пустоте внутри. Постоянная боль то ли ушла, то ли я к ней так привыкла, что почти не замечаю. И теперь мне не плохо, мне – никак».

Еще иногда накатывает злость. Как так, почему ушел, почему оставил меня разбираться тут со всем этим в одиночку?! Понимаю, что не специально, понимаю, что он ни в чем не виноват, но все равно иногда злюсь. Стадия гнева…

Кстати, о стадиях. Говорят, что горе переживается последовательно: отрицание, торг, гнев, депрессия, принятие. Есть очень хорошая картинка на этот счет: слева «правильное проживание стадий» изображено параболой, а справа вместо красивого графика хаотичные каляки-маляки с подписью «как это было у меня». К жизни отношение имеет именно та, что справа. Минуту назад рыдать, а сейчас смеяться? Вести любезную беседу, и вдруг сорваться в ярость? Это нормально для текущего периода. Один из бонусов нового времени: осознание, что чувствовать можно все, что угодно. И хотя к формулировке я пришла, в жизни до сих пор она дается мне сложно. Приходится раз за разом разъяснять себе, что нет «правильного» и «неправильного» горевания, мне не должно быть стыдно за то, что я чувствую радость или думаю о будущем, как и за то, что я лежу носом к стене или рыдаю в голос. Получается с переменным успехом.

Тяжело прошел Димин день рождения. 45 лет, на которые я полушутя возлагала такие надежды, ведь по достижении этого возраста нумеролог когда-то пообещала мне «идеального мужа». Были только самые близкие, но, даже накрывая маленький стол, то и дело возникало ощущение, что сейчас он зайдет и будет принимать поздравления и подарки. Разговор за столом все время уходил в сторону, слишком больно было говорить о Диме.

«Вчера первый раз ходила на группу для потерявших.

Одно из правил там – анонимность, поэтому буду совсем без деталей. Но записывать нужно, чтобы потом иметь возможность отследить, получается у меня что-то или нет.

Решилась, особо не раздумывая. Как прыгаешь в ледяную воду. Потому что если стоять на берегу и примериваться, то не зайдешь никогда.

Организатор мне так по телефону и сказала: звонят часто, но приезжают единицы.

Но в этот раз народу оказалось много: 7 человек плюс 2 модератора-ведущих.

Начали знакомиться. Оказалось, тяжело сказать даже пару самых простейших фраз, слезы оказались гораздо ближе, чем я могла предположить.

Трое потерявших супругов, трое потерявших детей. Разные сроки, но у всех – больно. Настолько, что почти невозможно говорить.

Седьмая девушка опоздала немного, пришла, когда несколько человек уже успели сказать.

Когда настало время ее слова, она сказала, что потеряла дядю, что очень переживала и много плакала, ходила в церковь. И вдруг жизнерадостно закончила: «Но говорят же, что после 40 дней становится легче! И это правда, легче».

Во время ее рассказа я, скажу честно, боролась с раздражением. Несравнимо, казалось мне. Какой-то дальний родственник – и те истории, с которыми пришли остальные. И эта наивность. Когда она закончила, возникла пауза. Я подняла глаза и поймала взгляд человека напротив, в котором, как мне показалось, были те же чувства, что и у меня.

В группе была одна участница, молодая девушка, которая наотрез отказалась говорить, что у нее случилось. Но, конечно, в процессе разговора, по обрывкам фраз картина прояснилась: ребенок, онкология, борьба несколько лет, уход. Как мне показалось, она искренне и самоотверженно пытается работать над собой, но получается плохо, а то и не получается вовсе.

И когда встреча подходила к концу, она сказала: «Я больше не приду. Не могу больше говорить с людьми, которые не понимают. Потому что потеря ребенка – это совершенно другое, и нельзя сравнивать с потерей мужей, родителей, дядь и друзей».

Знаете, я, в общем-то, с ней согласна.

Но, с другой стороны, она, получается, обесценила наши чувства. Мои чувства.

Стало понятно, что мы все по большому счету буквально час назад так же обесценили чувства девушки с дядей, просто то ли не хватило храбрости, то ли хватило такта, а то ли просто не так больно зацепило, и это позволило всем промолчать.

На группе запрещено давать советы. Это не терапия в чистом виде, это группа поддержки. Каждый говорит о собственном опыте, о своей боли, о своих победах. Или просто говорит, это тоже очень много.

Мы сидели и говорили. По очереди, с паузами. Кто-то почти все время молчал, кто-то говорил больше. Так как для многих встреча была первой, неосознанно уходили от основной темы. Говорили вокруг да около, но все же совсем по верхам. Приоткрыли дверцу со своими кошмарами буквально на миллиметр, посмотрели туда одним глазком.

Странно отреагировал организм: закаменели все мышцы, в какой-то момент я поймала себя на том, что практически завязалась узлом. Ноги переплетены в косичку, руки тоже, тело скрючилось. Сердце колотится так, что, кажется, сейчас случится приступ. Перед глазами то и дело возникают круги.

Не знаю, что это. То ли начинается какая-то работа, и тело успело уловить раньше, чем мозг, и тогда это хорошо. То ли просто расшатанные нервы так восприняли чужую боль и необходимость ворошить свою, и тогда это бессмысленное насилие над собой. Не знаю.

Но я надеюсь, что когда наступит следующая среда, у меня хватит духу еще раз нырнуть в эту прорубь».

Через день я первый раз поехала в Первый Московский Хоспис с котенком. Помню, как нас с Димой поразило, что животных туда приводить не просто можно, а очень приветствуется. Эмоции, которые они дарят, так необходимы находящимся в хосписе людям. Регулярно в гости приезжают собаки-терапевты с яркими косынками на шее, а я решила привезти Мачо – такого необычного, грациозного и забавного. Конечно, он произвел фурор, его с удовольствием тискали и гладили и медсестры, и волонтеры, и пациенты, и их родственники. Больше всего времени провели с одним из жителей хосписа, практически Диминым ровесником. Очень тяжело смотреть на умирающего человека, особенно когда этот человек еще так молод и хочет жить, когда оставляет после себя не только детей, но и родителей. Думаю, до того, как случилась вся эта история, мне бы в голову не пришло так открыто и честно посмотреть в лицо своим страхам. Но я помню Диму, помню, что никогда он не равнялся болезни, до самого последнего часа, и что интерес, радость, смех, нежность, любовь, забота имеют ничуть не меньше значения для пациентов хосписа, чем для здоровых людей. Когда узнаешь на собственной шкуре об этом прекрасном пространстве взаимопомощи и поддержки, сразу хочется стать его частью, внести свою хотя бы небольшую, но лепту.

Иногда, конечно, мой энтузиазм приводил к неожиданным последствиям. Как-то раз, ведомая жаждой развития себя как волонтера, я записалась на балинтовскую группу, которая проводится в хосписе.

«Собрался народ: психолог, волонтеры. Начали представляться. И тут, наконец, до меня дошло. Почему тема группы ускользнула от меня изначально, не могу даже себе объяснить. Но вот уже все случилось: группа начала работать, и темой будет общение волонтеров с уходящими пациентами, сложные случаи, породившие вопросы, и сейчас это будут подробно разбирать.

Я получила настоящий приступ паники: тахикардия, тошнота, звездочки перед глазами.

И знаете что? Я встала, поблагодарила всех, сказала, что переоценила свои силы и пока что не готова к участию в такой группе, и ушла.

Внизу девчонки напоили меня пустырником, накормили глицином и минут через 15 я практически продышалась.

Честно говоря, я горжусь собой: что отследила эмоцию, что поняла ее причины и – самое главное – что у меня хватило храбрости защитить себя, а не проявлять упертый никому не нужный героизм».

На группу поддержки для потерявших я продолжала ходить еженедельно. На третий раз вдруг сформулировалась мысль, которая раньше не давала покоя, но уловить ее не удавалось. Поняла, что боль и тоска, с которыми я то ли борюсь, то ли пытаюсь примириться, то ли ищу им место внутри себя, такое, где с ними будет можно сосуществовать – это мой мост к Диме. Что когда я перестаю чувствовать эту боль, когда радуюсь чему-то самому обычному и бытовому, получается, как будто его предаю. И что последние месяцы его жизни плотно связаны у меня в голове с болью и страхом, и отпустить их – это как будто отпустить и его. А я же не хочу отпускать, не хочу предавать. Когда все облеклось в слова, во-первых, стали видны слабые места, например, очевидно, что «Дима» не равно «боль», и что можно остаться верной ему, при этом разрешив себе жить и получать удовольствие от жизни. А, во-вторых, появилась возможность: можно бороться, с видимым соперником это легче, а можно честно признаться, что я не готова отпускать эту боль, и дать себе прожить ее еще.

Этот опыт стал переломным. Было ощущение, что внутри перещелкнул рубильник, стало хорошо.

Хорошо настолько, что это даже пугало. Я активно ходила на свидания, общалась с друзьями, развлекалась – и получала от этого удовольствие! Ввязалась в созависимость и из этой созависимости выбралась, испытав по пути море эмоций, не связанных с собственной потерей. Сходила с сыном и семьей сестры в поход на байдарках на несколько дней. Строила планы.

«Время снова несется как бешеное, не успеваю замечать даже не дни – целые недели. Стала записывать, потому что просто забываю.

Поняла, что со стороны, похоже, выгляжу полностью оправившейся.

Кто-то то ли в шутку, то ли всерьез, рвется устраивать мою личную жизнь.

Очень показательными были полгода, когда никто не то что не приехал – и не позвонил.

Мама беспокоится, что я езжу в хоспис и на группу, потому что считает мои откаты спровоцированными этими встречами. Сложно принять, что это просто естественный процесс, и «эмоциональные качели» будут еще долго, даже если я сейчас в бункер засяду.

Мне ужасно жаль, что вот такая погода замечательная, только из-за одного этого солнца и молодой зелени настроение поднимается волей-неволей, а он этого не видит».

«Постоянно накатывают воспоминания. Такие, мелкие. Но действительно часто.

На обед сегодня взяла гречку, тут же в памяти всплывает, как возила ему обеды, пока в 23ей лежал, там кормили помоями, поэтому я в обед ела суп и салат, а второе привозила Диме. И как он не любил, что наши девчонки-повара в гречку грибы добавляют.

Почему-то очень сильно бьет на одном отрезке третьего кольца, перед Варшавкой. Когда мы во второй раз ехали в хоспис, Диме было совсем худо, и я безумно боялась, что не довезу, очень переживала, что ему тяжело. Там мы вляпались в пробку, и я все время смотрела на него – ну как?

Очень многие места в Москве знаю по больницам. На Таганке – 23я, когда смотришь от улицы Таганской через площадь в сторону Яузской – накрывает.

От Каширки начинает накатывать, даже если просто по Андропова проезжаешь, причем очень тяжело накатывать.

А вот от хосписа – нет. Даже в палату когда заходила. Конечно, там есть воспоминания, безусловно, очень много. Но мгновенного болезненного всасывания в прошлое почему-то нет. Интересно».

«В последнее несколько недель пришло странное состояние, будто онемел какой-то участок и не чувствуется, ну, если иголкой потыкать, может, ощутишь дискомфорт за счет отдачи от сопредельных областей, но не более того. Я не чувствую боли.

При этом, если не считать того, что я практически постоянно хочу спать, у меня все хорошо: с удовольствием хожу на встречи и даже на свидания, с интересом общаюсь с людьми, меня увлекают новые проекты.

Окружающие счастливы: дело пошло на лад!

А меня коробит, если не сказать корежит, а почему – не могу понять.

Вчера на группе поняла. Дима становится все дальше и дальше, рвутся ниточки одна за одной.

Я каждую неделю ждала субботы, чтобы поехать на кладбище, очень сильно тянуло. А в прошлую субботу приехала и ничего не почувствовала. Приехала просто потому, что «каждую субботу езжу на кладбище». Я все понимаю про время. Но это просто еще одна ниточка, которая порвалась.

Фразы «он всегда будет с тобой», «вы обязательно встретитесь» держали на плаву очень долго. А сейчас я практически совсем не чувствую, что он со мной.

Он уходит все дальше и дальше, и я думаю: а что будет, когда порвется последняя живая ниточка, когда я отпущу совсем, против своего желания, против своей воли, оно ведь происходит само? Прошло всего-навсего полгода, а у меня почти ничего не осталось, как же так?! Как же мы тогда встретимся через десятилетия?!

Мне стыдно. За то, что 16 лет брака нивелировались за какие-то жалкие 6 месяцев. Что я за человек такой?!

Я все понимаю, уж поверьте. Про «нормально», «обязательно встретитесь», «останется светлая грусть», «боль не есть любовь» и еще сто вариантов.

Речь не об этом. Речь о том, что Я так чувствую. И что это было не сформулировано, где-то болталось на задворках сознания, выпирая острыми углами. А теперь сформулировано. И об этом можно думать.

А еще я знаю, что такая не одна. Прямо в тот момент рядом со мной сидел человек, который сказал, что испытывает очень похожие чувства. И это так много, это дает такую поддержку, не передать словами.

Первый раз за несколько недель я плачу. И это хорошо».

18 мая исполнилось 15 лет со дня официального бракосочетания, Хрустальная свадьба. Все даты в первый раз проходят сложно, но эта далась невероятной болью. По злой иронии долгожданная годовщина совпала с 7 месяцами со дня смерти. От моего «слишком хорошо» не осталось и следа, и несколько дней я не знала, что с этими эмоциями делать.

Хотелось крушить, ломать, кричать. Избить себя ремнем, как я уже делала когда-то, чтобы перевести внутреннюю боль во внешнюю. Удалить все аккаунты, заблокировать телефоны, исчезнуть из поля зрения. Слезы лились ручьем вне зависимости от того, где я находилась. Хотелось сделать больно себе и больно окружающим.

При этом новый опыт распознавания собственных эмоций и чувств позволял оценивать некоторые фрагменты и даже их анализировать. Может быть, благодаря этому удалось сравнительно быстро выбраться снова к приличному состоянию.

Но этот пик показал, что горе никуда не делось. Как ни странно, это успокоило. Вспомнились картинки со стадиями – идеальная из учебника и вся вперемешку из жизни. Я нормальная, и на периодическое безумие я тоже имею право. Амплитуда маятника «хорошо-плохо» не прогнозируема, хотя, скорее всего, со временем «хорошо» будет случаться чаще и дольше, чем «плохо».

«Как оказалось, люди со мной боятся общаться, потому что боятся сказать что-то не то, задеть.

Это понятно. Собственно, до всех событий я и сама была такая же: лучше промолчу, чем брякну что-то не то.

Именно так и возникает ощущение пустоты вокруг. Не потому, что вокруг никого нет. Не потому, что на тебя всем плевать. И даже не потому, что людям нечего тебе сказать.

А просто окружающие боятся тебя обидеть. Поэтому стоят на почтительном расстоянии, а если выходят на контакт, то мучительно выбирают слова и выражения.

Вы себе не представляете, как неуютно находиться в этом круге».

Сейчас, через 7,5 месяцев после смерти моего мужа, у меня наступил этап принятия. Конечно же, он сменится еще не раз и отрицанием, и депрессией, и гневом, может быть, даже до того, как я допишу эту строку. Но пока что я принимаю эту жизнь такой – с новыми знаниями, новыми людьми, новыми стремлениями, новыми препятствиями и страхами, новыми возможностями. Я столкнулась с тем, что есть события и явления, совершенно неподвластные человеку, несмотря на все старания, с комплексом Бога сложно жить, а расставаться еще сложнее. Но зато, как оказалось, банальные вещи – такие, например, как попытка разобраться в своих собственных чувствах и эмоциях, – могут дать потрясающие результаты.