Текст книги "Про нас. до потери и после"

«Удивительно, как всё похоже и близко в части эмоций. Люди, которых никогда не знала, пишут ровно о том, что я сейчас чувствую, что ощущаю, хотя те, кого знаю всю жизнь или около того, не могут, хотя они и правда очень стараются, понять и разделить.

То, что держишься внешне, а внутренне то каменеешь, то рассыпаешься в труху.

Про полную растерянность.

Про летящие отовсюду предложения помощи, которые не знаешь, как принимать. Приезжай, пиши, давай поговорим. О чем?! Приезжай – и что? Писать – зачем, кому?

Про сны, которые не снятся.

Про горе, которое хочется выразить, про внешние выражения, которые начинают окружающих (правда, весьма далеких) раздражать уже даже сейчас.

Про страх, что через какое-то время окружающие сочтут, что «прошло достаточно времени», а я к этому времени еще не успею принять.

Про страх, что я смогу принять, а окружающие будут считать, что я не имела на это права.

Про людей, которые – кто-то случайно неловкой фразой, кто-то вполне прицельно – попробуют раскачать в тебе чувство вины, даже не понимая, какой шквал может вызвать одна неловкая (или наоборот ловкая) фраза и как потом сложно выкинуть ее из головы.

Про гнев, злость – на себя, на людей, на все подряд.

Про раздражительность.

Про то, как любая самая невинная фраза вдруг попадает в болезненную точку, как переворачиваются в голове смыслы слов, и даже если удается разумом ухватить «не то имели в виду», тело все равно откликается своими реакциями неадекватно.

Про то, что сейчас любые мои эмоции, действия, слова, шаги рассматриваются через призму – это она через свое горе говорит/делает или так?

Бесит молчание, когда молчат. Раздражают разговоры, когда говорят. В одиночестве хочется лезть на стену. Присутствие людей иногда отвлекает, иногда угнетает еще сильнее.

За слово «держись» в принципе хочется постучать головой об стену.

И за «ты такая сильная».

Вершина хит-парада: «Ну, как дела?». Как у меня могут быть дела?!

Еще много всего. Действительно, наверное, до конца вдову может понять только вдова».

Я понимаю, как окружающим сложно общаться с человеком в состоянии острого горя. Страшно что-то сказать не так, страшно разбередить раны. Мало кто хочет видеть истерику или слушать про страдания. Но и промолчать не всегда уместно. Поэтому иногда получаются такие слова утешения, что не знаешь, как и реагировать. Как говорится, это было бы смешно, если б не было так грустно.

Например, моей хорошей знакомой, молодой женщине, сказали: «Ничего, лет через 30 встретитесь», и припечатали: «На детей будешь отвлекаться, а потом и внуки пойдут». К слову, детям 7 и 10 лет, а ей 37.

Пытаются найти «разумное объяснение» случившемуся. Умер из-за почек? Отказала печень? Значит, много пил! Значит, теперь семье легче жить станет. Так ребенку подруги и сказала добрая соседка, решившая поддержать девочку. Не нужно и говорить, наверное, что причина была совершенно в другом.

А то и пытаются найти причину в совершенных ошибках, потерявшим детей часто говорят: «Где же вы так нагрешили, что ребенок расплачивается?». И так себя поедом ешь из-за чувства вины, совершенно нерационального, но бесконечно мощного, а тут еще доброжелатели с такими вопросами. В эту же копилку: «А у тебя еще дети есть?», и, конечно, оптимистичное: «Еще родишь!».

Практически каждая из нас, молодых вдов, слышала на уже похоронах: «Жизнь продолжается! Ты еще встретишь человека и выйдешь замуж! Все будет хорошо!».

Дочь от первого брака рассказывала мне, как Дима снится первой жене, в те недели, когда мне он не снился.

Не знала и до сих пор не знаю, что отвечать тем, кто говорит, как «мне повезло, что у меня была такая любовь, не всем дано такую испытать». Как показывает практика, минимум 9 из 10 вдов слышат именно это. Такие уж мы везучие…

Бывший одноклассник, узнав о случившемся через полгода, сказал, что «я должна держаться молодцом», и очень удивился резкому ответу, что я ничего никому не должна и уж тем более «держаться молодцом».

Из добрых побуждений дают разнообразные советы, что нужно делать и что не нужно. Практически всегда совершенно оторванные от реальности и нередко взаимоисключающие.

Большинство слов и действий направленно именно на поддержку, люди хотят сделать как лучше. Но в первое время сил понимать кого-то просто нет. Поэтому иногда, когда человек «неадекватно» воспринимает вашу поддержку, имеет смысл попробовать понять его.

В последние недели Диминой жизни лекарства закупались огромными партиями. И, конечно, очень многое осталось. Препараты строгой отчетности были сданы в поликлинику, большой пакет отвезла в хоспис, часть отдала свекрови. Оставались противоопухолевые препараты: сутент и инлита буквально по несколько таблеток, а вот афинитор – почти полная пачка. Я разместила на онкофоруме объявление, что бесплатно отдам нуждающимся, в подтверждение просила предоставить выписку из истории болезни и назначение врача. Быстро выяснилось, что самые нуждающиеся у нас, как обычно, перекупщики. Когда мне писали первые люди по этому объявлению, начинавшие хамить или пропадающие при вопросах о диагнозе, регионе проживания, после просьбы предоставить документы, приходили в голову мысли: «Может, я не права? Чего лезу, как будто любопытство ненужное проявляю».

Примерно через 10 дней после размещения, когда основной поток писем иссяк, пришло сообщение. Узнали, актуально ли объявление, попросили телефон для связи. Я задала свои стандартные вопросы, после первого же ответа стало понятно, что отдам им. Наш диагноз, знакомые все препараты, которые пробовали для этого, подмосковный диспансер, где им сказали, что до конца года ждать нечего.

Встретились в метро. Женщина стояла с пакетом, набитым бумагами: видимо, привезла с собой все выписки, карты, результаты анализов. Измученное лицо, в глазах недоверие – правда отдаст?! Готовность доказывать, что им это нужно. Хорошо, я не поддалась слабости и не отдала первому попавшемуся перекупщику. Было приятно помочь именно тому, кому это действительно нужно.

Хотя я приняла для себя, что на вопросы «почему?» и «за что?» ответов нет, или они есть, но в таком масштабе, что логику обычному человеку постичь не дано, все время хотелось понять хотя бы, «для чего». Нужно было что-то делать. Я записалась автоволонтером в фонд «Вера».

Несмотря на опасения родных и друзей, абсолютно ничего страшного в этом не было, фактически курьерская работа: забрал в одном месте, отвез в другое. Пациентов не видишь, в истории не вникаешь. Но меня до сих пор поражает, почему мы раньше вообще не задумывались о таком, не приходило в голову предложить свою помощь фондам, ведь диапазон бесконечно широк, не обязательно посвящать этому жизнь, можно делать столько, сколько хочется и можется, даже совсем чуть-чуть, и это уже даст свои результаты. Димина история открыла совершенно новый мир, который всегда был рядом, но мы о нем и не догадывались, а точнее – ничего не хотели знать.

«Сегодня ровно 1 месяц.

Самый долгий месяц в моей жизни. Вместо времени какое-то бесконечное грязное болото. Без начала и конца.

Я терпеть не могу обниматься. Кроме коротких приветственных, сочувственных или каких-то любых других с исключительно приятными мне людьми. Раз-и-два-три-четыре-и-пять-и. Все. Дальше неприятно.

Единственный человек в мире, с которым я могла обниматься, хотела этого постоянно – Дима. Не могла пройти мимо, не дотронувшись до него. За все наши 16 лет, наверное, по пальцам рук можно пересчитать случаи, когда мы шли рядом, не держась за руки. Я так по этому скучаю: по физическим ощущениям. По теплу руки, по запаху тела.

Еще я думаю о том, что мне 34 года и что впереди у меня, наверное, жизнь. И что я не была никогда одна, никогда. С 17 лет – за мужем, за Димой. Была уверена на 300%: я уже встретила человека, своего человека, для которого я самая лучшая, самая желанная в мире. Ему не важно, толстая я или худая, есть ли у меня прыщи, какие у меня бывают приступы дурного настроения и что я приготовила или неделями не готовила на ужин. Он всегда бы выбирал меня. А я выбирала его.

Сейчас много читаю всяких книг и статей про смерть, про опыт вдов, кое-что про религию, жертвую деньги, раздаю лекарства, волонтером записалась. Все пытаюсь найти хоть какой-то смысл во всем этом. Пока не находится».

Сильно обострились волнения, связанные с финансовыми вопросами. С 23 лет я зарабатывала сама, материально ни от кого не зависела. Тем более рядом семья, которая никогда не бросит в беде, друзья. Тревоги происходили не из области рационального, это был один из побочных эффектов одиночества. Аня Данилова очень верно сравнила потерю с ампутацией. Ощущение, что от тебя отрезали, оторвали половину, и нужно заново искать равновесие.

В том числе по этим соображениям в середине ноября, еще даже до 40 дней, решила заказать памятник. Хотелось все выбрать и оплатить, пока на счету лежала нужная сумма.

Долго перебирала фотографии. Очень странно было думать о том, что Дима, запечатленный в счастливые моменты жизни, будет смотреть теперь с камня на собственной могиле. В возможные варианты каким-то чудом попала фотография, которая, на первый взгляд, совершенно не подходила для этой цели. Шамони, 2012 год, Дима стоит на фоне Монблана и смотрит в небо. Щурится на солнце, на лице довольная улыбка. Но чем больше я перебирала варианты, тем яснее становилось: это то, что нужно.

Хотела написать «До встречи, любимый», но меня отговорили: слишком личная надпись, а памятник вроде как от всех. Остановилась на статусе в его скайпе «То, что мы видим, зависит от того, куда мы смотрим». Идеально подходит этой фотографии. И Диме.

Дома обстановка была не самая спокойная.

Сразу после похорон свекровь легла в больницу – делать давно запланированную операцию на глаза. Свекра отправили в санаторий, но состояние не позволило там находиться, Димина смерть подкосила его совершенно. Стало хуже с координацией, начались видения, он мог открыть и не зажечь газ на кухне, связь с реальностью стала хрупкой. Пока он обслуживал себя сам, но оставлять его одного было страшно. Несмотря на то, что жили мы вместе, я старалась по возможности абстрагироваться от происходящего. Выписавшись, свекровь полностью взяла заботы о супруге на себя.

Мы почти не общались. Я настолько погрузилась в свои переживания, что сил заботиться о Диминых родителях практически не было. Съездить за лекарствами, найти сиделку, вызвать врача – без проблем, но объединиться, поддержать морально не получалось. Более того, я частенько раздражалась на них, злилась, мне казалось ужасно несправедливым, что приходится снова погружаться в тему болезни и очень вероятного скорого ухода. Было ощущение загнанности в угол.

Как-то раз я дала слабину и предложила Егору переехать, нам есть, куда, но он очень четко ответил: «Это мой дом, моя комната. Мои бабушка и дедушка. Я никуда не поеду».

В то же время у Егора начались проблемы с учебой. Первые 1,5 месяца некоторые учителя, «входя в положение», ставили 4 и 5, но когда дело дошло до итоговых контрольных работ, выяснилось, что результаты плачевные. Его кидало из стороны в сторону: от рвения все исправить до полного равнодушия. Давить не хотелось. Решили, что пусть этот год пройдет так, как пройдет, нагонять будем потом. Единственное, куда он ходил с удовольствием – это на курсы «Юный медик» при Политехе. Димина болезнь и смерть не поколебали желания Егора стать врачом.

Держался сын все так же молодцом, разве что начались проблемы со сном: не мог заснуть, снились кошмары. Первые несколько месяцев часто мы спали вместе, так было легче обоим.

Тянуло в хоспис: зайти, посидеть, дойти до нашей палаты, но было страшно решаться. Компромисс пришел сам: в хосписе я ждала Фредерику перед нашими встречами. Старалась не слишком злоупотреблять, понимая ее насыщенный график, но разговоры с ней приносили облегчение. Я не могу прочувствовать концепцию встречи через Христа, но ее уверенность в том, что все не заканчивается только земной жизнью, что возможна встреча, умиротворяла. И просто по-человечески общаться с ней очень тепло и приятно, я радовалась каждой возможности.

Судя по записям в дневнике, те дни были насыщены социальной активностью.

«Сегодня с утра зачем-то взвесилась. 53,7. Как в лучшие годы… Какая жалость только, что все это никому не нужно.

Хожу в черном. Не потому что демонстративно ношу траур, по крайней мере, не только поэтому. Просто не надо думать: с утра надел, вечером в машинку кинул на быструю стирку, повесил, с утра опять надел. Никаких забот: а что к этой юбке, а нормально ли эти брюки. Не надо включать голову. Отлично.

Уже много месяцев не крашусь. Вообще.

Со стрижкой так сложилось, что день (а это всегда почему-то случается в один день, очень резко), когда из «красиво отрастает» она превратилась в «неуправляемое гнездо», как раз пришелся на самое напряженное время. Я записалась к своему мастеру на следующую неделю, но 2 месяца отходила так. Плевать.

Время сочувствия прошло. Чужое горе быстро надоедает. Пока что у меня забит каждый вечер, но только потому, что людей самих много. Всерьез думаю о психологе, просто чтобы за деньги слушал мое бормотание без явно выраженного желания сбежать или объяснить, что мне УЖЕ ПОРА заканчивать.

Нет, вы не подумайте. Я почти каждый вечер куда-то выхожу, с кем-то встречаюсь. Если не выхожу, то дома с Егором смотрим фильмы и играем в настольные игры, болтаем. Я готовлю еду и гуляю с собакой. Вчера я даже скачала себе Tinder (не спрашивайте зачем, я не знаю).

Я редко пью алкоголь и в очередной раз надумала бросать курить.

Просто такое ощущение, что все, что я делала последние 16 лет, к чему стремилась, чего хотела и чего не хотела – оно взяло и все сломалось на самом, что называется, интересном месте. И все потеряло смысл».

2 декабря у свекра случился психотический эпизод. Он вдруг перестал узнавать свекровь, ему стало казаться, что в комнате находятся чужие люди с преступными намерениями, стал сильно беспокоиться, даже драться. Несмотря на возраст, сил у него было много, и мы все действительно испугались. Приехали врачи – сначала обычная бригада, потом специализированная, госпитализировать отказались, сделали уколы, дали рекомендации. Свекр успокоился и заснул. На следующее утро оказалось, что вставать он уже не может. Речь также стала совершенно неразборчивой. Так мы оказались дома с лежачим больным и без медицинской помощи.

Свекровь билась с поликлиникой в попытках получить направление на госпитализацию, но постоянно встречала препятствия: очередь на анализы на дому на две недели вперед, невролога на дом вызвать невозможно, терапевт ничего не может решить. Я помогала ей вечерами, но фактически целыми днями она ухаживала за мужем сама. Результаты ее операции на глаза пошли прахом из-за перегрузок, она вымоталась физически и морально.

Практически одновременно с резким ухудшением состояния свекра, заболел кот, который жил у нас 12 лет и в котором Егор души не чаял.

«Сегодня рано утром сбежал на радугу кот Эльф. Погладила его на последних вздохах, пошептала.

Надеюсь, сейчас он сидит у Димы на коленях и толкает его лбом под руку, чтобы, значит, чесать не забывал.

Сначала хотела Егору не говорить, отвезти его в школу, а потом все сделать самой. Но за минуту до выхода решила, что такая защита ложная.

Съездили вместе в Кусково, похоронили кота.

Сейчас отвезла Егора к маме, школу прогуливаем, а я еду на работу».

К этому времени свекр уже не ел и практически не пил. В целом квартира напоминала перевалочный пост Отсюда Туда.

Накрывала ипохондрия. Казалось, что рак, болезни, смерть повсюду. Я ходила в поликлинику как на работу, проходила все возможные обследования, включая гастроскопию, но даже хорошие результаты не слишком успокаивали, и через 2 недели я записывалась на повторный осмотр. Специалисты, к которым я приходила, все как один настойчиво рекомендовали также консультацию у невролога.

Невролог попросила меня пройти несколько тестов, выявила, что депрессии нет, но сильно выражена тревожность, прописала таблетки. Принимать которые я не стала.

Неожиданно организм напомнил о том, что я еще молода, и плотские потребности игнорировать бесконечно не получится. Это было изматывающе, в первую очередь потому, что мне самой казалось кощунственным испытывать такие желания, когда со смерти мужа прошло меньше 2 месяцев. И, конечно, вопросы были к реализации. Но чем больше стараешься «не думать о белой обезьяне», тем неотвязнее преследуют эти мысли. «Помощь» пришла откуда не ждали, как говорится. В онлайн-игре, где я убивала время вечерами, стал очень настойчиво писать случайный соперник. Через непродолжительное время мы встретились, провели несколько часов вместе и никогда после больше не виделись.

Иногда водоворот ежедневных забот затягивал, заставлял забыться. Иногда накрывало с сокрушающей силой. Не знаю, откуда идет поверье, что после 40 дней становится легче. Я не согласна. После 40 дня становится хуже – резко, значительно. Анестезия медленно отходит, начинает приходить понимание неотвратимости, безвозвратности случившегося. Накапливается тоска. Я закрывала глаза и не могла представить его лицо, такое родное, знакомое до последней черточки – и не могла. Не получалось вспомнить голос.

«2 месяца назад мы провели последнюю ночь вместе. Он спал, а я держала за руку. В час ночи последний раз покурили тут – я вдыхала в него дым сигареты. В 4—30 мы тоже покурили, но по разные стороны этого зеркала.

За это время он мне несколько раз снился. Правда, не приходил, не разговаривал, но были сны. Возможно, это моя память и страстное желание увидеть.

Вчера приснилось, что мы путешествовали, долго, трудно неделями куда-то добирались. И вот, наконец, добрались на прекрасный остров: с прозрачным океаном, белым песком, буйством зелени, заливами. Я обрадовалась: «Ура, отдохнем! Здесь так круто!», – но подошел островитянин, эдакий выдубленный солнцем ямайский дед, и сказал: «Что ж, тебе пора улетать домой, отпуск закончился». И тут да, я понимаю, что отпуск действительно подошел к концу, пора домой, ужасно жаль. Спрашиваю: «Где Дима?», – а островитянин отвечает: «Он останется здесь, так надо». Я начала плакать, кричать, мне так не хотелось расставаться. И проснулась.

Иногда сама себе удивляюсь: вроде прошло всего ничего времени, а я вполне бодра. Хожу куда-то, встречаюсь, что-то делаю, о себе забочусь. Даже почти не плачу.

Но иногда пробивает. Этот хрупкий кокон, в который я запеленываю боль, иногда ломается, и тогда просто сбивает с ног, и невозможно дышать.

Дима, Димулис, я так скучаю, это невозможно выразить словами.

В скайпе последняя переписка. Дима был на даче, а я проспала, и он, видимо, звонил, потом стал писать. И последняя фраза: «Ну что, мне домой ехать?!», – и каждый раз, на нее глядя, я кричу внутри: «ДА! Пожалуйста, приезжай домой».

Хотя, наверное, он-то как раз сейчас и дома…»

Чем ближе к Новому году, тем становилось тяжелее. Как раньше я любила даты, так теперь стала их бояться. Много лет, с рождения Егора, мы встречали праздник на даче, иногда в узком семейном кругу, иногда большими шумными компаниями, но неизменно вместе. В голове не укладывалось, как можно этот день, эту ночь провести без него. В страхе перед болью я начинала паниковать, суетиться, хвататься за разнообразные сомнительные соломинки и, разумеется, делала этим только хуже.

«Все подводят итоги, ну и я подведу.

Это был ужасный год.

Год, который изменил мою жизнь. И оборвал жизнь Димину.

В этом году я узнала, что в мире намного больше добрых людей, отзывчивости и милосердия, чем кажется в повседневной жизни. Очень дорогой ценой пришло это знание.

Что я хочу сказать 2015? Уходи. Уходи, сволочь, и никогда больше не повторяйся.

А я постараюсь усвоить данные тобой уроки».

31 декабря умер свекр.

«Новый год встретили на удивление хорошо. Я, Егор, мама, дядя Саша, подруга с дочкой.

С 16 пили шампанское и строгали салаты. Честно посмотрели Иронию судьбы. В 22 пошли в баньку, погрелись-попарились. В 23—30 я сказала тост, который вертелся в голове много месяцев: «2015, иди на***».

Послушали Президента, бабахнули шампанским, спели гимн Советского Союза.

Запустили салют под названием «Папа может», привет, Димулис.

Мама подарила шикарный шарф, который связала специально для меня. Было на удивление мирно и спокойно на душе».

2 января неожиданно выяснилось, что организация похорон свекра полностью легла на меня. Несмотря на достаточное количество родственников с той стороны. Почему-то решили, что раз я недавно прошла через эту процедуру, мне будет проще.

На свекровь было страшно смотреть. Она была внешне спокойна, но совершенно оглушена, передвигалась как робот.

6 января были похороны, на которые я не смогла себя заставить пойти. Сразу после того, как решила последние организационные вопросы, уехала домой. И было почти наплевать, что подумают окружающие.

А 8 января мы забрали из питомника котенка ориентальной породы, которого выбрали еще месяц назад. Дома стало немного веселее.

Закончились каникулы, суета рабочих дней затягивала. В то же время, после длительного времени, когда есть совсем не хотелось, я вдруг как сорвалась с цепи: огромные порции в любое время суток, причем, разумеется, пищевого мусора – фастфуд, чипсы, сладости. Почти каждый день позволяла себе несколько бокалов вина. Болезненная худоба быстро превратилась в рыхлую упитанность, и только благодаря, наверное, удачным генам, по крайней мере, в одежде я сохраняла привычный вид. Физическая тоска по Диме достигла своего пика. Желание взять за руку, обнять, уткнуться носом в шею, услышать голос было неотвязным. Часто ловила себя на мысли, что жду его, как когда-то ждала с работы, и каждый раз испытывала жестокое разочарование, когда понимала бесплодность этих ожиданий.

В те дни мне удалось, наконец, найти в себе силы поддержать свекровь. Я сходила с ума от тоски по мужу, а она потеряла не только супруга, но и сына, оставшись совсем одна, за исключением ершистого внука-подростка и полубезумной невестки (в моем лице). Мой эгоцентризм немного отступил, отношения наладились, чему я рада по сей день.

В то же время очень кучно стали происходить мелкие неурядицы. Что-то ломалось, что-то терялось. 18 января, ровно 3 месяца со дня смерти, у меня с утра развалилась последняя пара сапог, и мне пришлось идти на работу в старых ботинках Егора 40 размера. В обычной жизни я бы, наверное, внимания не обратила даже. А тогда рыдала из-за этих сапог как в последний раз. Было очень одиноко и пусто.