Текст книги "Про нас. до потери и после"

Конечно, для него это тяжкое испытание: молодой сильный мужчина вдруг оказался беспомощным как ребенок, полностью зависимым. Тело подводило его: не было сил ходить, и даже сложно представить, какие усилия воли нужны для того, чтобы раз за разом вставать с постели и идти курить. Из-за бушующего стоматита стало сложно даже говорить, но и в те дни Дима не терял свое фирменное чувство юмора.

Из дневника:

«Медсестра: Дмитрий, дайте я вам спинку намажу

Дима: а кто такой Дмитрий?

Медсестра: эээээ… ой, извините, я забыла, как вас зовут

Я: да не переживайте, это он шутит так!»

Это был Димин отказ смириться.

Как-то раз его подвел кишечник, и Дима чуть не плакал от злости и унижения. «Тебе еще не надоело мне задницу мыть?», – спросил он тогда. Я искренне ответила, что очень хочу помогать ему и что для меня это способ быть ближе, быть нужнее. Все гигиенические процедуры я делала сама, по собственному выбору, отвергая помощь медсестер. Вряд ли те, у кого нет такого опыта, смогут понять, насколько это дорогие воспоминания: когда мажешь пролежни специальным кремом, когда обтираешь губы смоченной марлей, когда моешь в ванной, пытаясь действовать как можно осторожнее, чтобы не тревожить и так воспаленную кожу, когда идешь рядом живой подпоркой, стараясь взять на себя как можно больше его веса. Закрываю глаза, и эти картинки всплывают в памяти как фотографии. Я рада, что они у меня есть.

Была пятница. Впереди выходные. Мы знали, что все «наши» уходят до понедельника, остаются дежурные врачи и сестры. Все хорошие, конечно, спору нет, но все равно даже в самом лучшем коллективе кто-то становится ближе и роднее.

Вечером приехала Димина дочь, они поговорили. Ночью поговорили мы с Димой. Было очевидно, что это прощание. Утром я попросила маму привезти Егора, они тоже успели поговорить наедине.

При этом напрямую об умирании мы не разговаривали. Хотя все книги по этой тематике рекомендуют говорить абсолютно искренне, чтобы человек не оставался один на один с пониманием скорой собственной смерти и невозможностью обсудить этот факт, что это этап принятия. С теорией я согласна абсолютно, но на практике мы ее так и не применили. Несколько раз за последние дни звучали фразы: «Если я выживу, то…». Он очень хотел жить. У него были планы. Хотя Фредерика, после беседы с Димой, передала мне, что он принял ситуацию, не боится и готов к любому развитию событий.

Днем должен был прийти батюшка – причастить и исповедовать, это было Димино желание. Светлана Борисовна договорилась для него с отцом Христофором, но, к сожалению, тот не смог приехать днем, нужно было дождаться вечера.

Нос у Димы заострился, кожа стала пергаментной. В последний раз мы с ним сходили покурить около 13—00, до упора он отказывался курить в постели. После этого врач предложил погрузить его в медикаментозный сон – чтобы не было страха и дискомфорта из-за того, что не хватает воздуха, возникает ощущение удушья. К сожалению, он говорил это прямо при Диме, и я до сих пор не знаю, слышал ли он, как мы с врачом обсуждали его умирание прямо рядом, пока я не очнулась и не попросила доктора выйти в коридор. Скорее всего, слышал.

Весь день я читала книгу Фредерики «Разлуки не будет», держа спящего Диму за руку. Около 19 приехал отец Христофор. Первое, что он увидел, – стоящую в ногах у Димы икону, на которой святой раскинул руки в стороны. «Какая хорошая сильная икона!, – сказал батюшка, – как будто встречает его, ждет в объятия». Мы со Светланой Борисовной пытались разбудить Диму, но это не удалось. Но по тому, как он еле заметно поморщился и дернул пальцем в ответ на мои тормошения, я поняла, что он в сознании и прекрасно слышит отца Христофора.

Когда они ушли, стало ясно, что, похоже, все земные дела закончены. Со всеми, с кем хотел, он увиделся, с кем считал нужным – попрощался, получил последнее причастие.

Позвонила Фредерика. У нее был выходной, но она сказала, что приедет, если нужно. Я объяснила ситуацию, она созвонилась с медсестрой на посту и около 22 зашла в палату. Осмотрела Диму, пощупала пульс. Сказала, что да, он уже на пороге, но еще немного времени есть. «Ложись спать и поставь будильник на 4 утра. Если до 6 ничего не произойдет, можешь снова ложиться спать».

Мы обнялись, Фредерика ушла.

Я сдвинула наши с Димой кровати, легла рядом и к своему удивлению заснула. Около часа ночи он стал просыпаться, беспокоиться, но мы покурили (я вдыхала дым сигареты ему в рот), медсестра сделала дополнительный укол и мы заснули снова.

В 3—50 меня разбудил будильник. Димино дыхание изменилось. Вдохи стали редкими, короткими, поверхностными, с большими паузами. Я немного просто полежала рядом, вскоре он стал беспокоиться, я снова вызвала медсестру. Но пока она набирала лекарства и шла, стало понятно, что все, уже совсем финиш.

Мне безумно жаль, что смятение и страх стерли у меня из памяти эти последние минутки. Держала ли я его за руку? Что-то говорила? Не помню. Не помню также, как рядом появился врач. По-моему, он тоже стоял около кровати, когда Дима сделал последний вдох.

В воскресенье 18 октября в 4—15 в возрасте 44 лет Дима ушел в другой мир.

P. S.

Долгое время я не могла смириться с тем, что на долю моего мужа выпали такие испытания. Если уж уготована смерть в молодом возрасте, зачем же так мучить? Зачем проходить через поиски страшного диагноза, осознание скорой смерти, зачем проходить через боль, удушье, беспомощность?

Эти месяцы у нас отняли многое – у меня мужа, у Егора папу, у Диминых родителей – сына, у Димы отняли жизнь. Но и взамен мы тоже кое-что получили.

Острое ощущение жизни. Осознанность каждого момента.

Невероятное открытие того, сколько в мире любви, доброты и милосердия. Сколько людей с открытыми сердцами, готовыми откликнуться на призыв о помощи. Сколько людей, которые готовы сделать для незнакомого еще вчера человека все, что в их силах, просто чтобы вызвать его улыбку.

Я счастливый человек, у меня прекрасные родители, семья, на которую всегда можно положиться, надежные и самые лучшие друзья. Я осознаю, что это богатство. Но я не ожидала, что этот круг теплоты и поддержки может разрастись настолько, включить в себя такое количество людей и действий.

Радостно, что это успел увидеть Дима, он раньше совсем в такое не верил.

Я благодарна этим месяцам за то, что могла говорить ему каждый день, как сильно я его люблю, как он мне дорог. Что могла бороться вместе с ним и за него, что, может быть, мне удалось дать ему ощущение плеча рядом.

Конечно, его уход изменил не только жизнь во время, но и жизнь после. И не только к худшему. После того, как я узнала о существовании такого пространства взаимопомощи и доброты, мне захотелось стать его частью, внести хоть мизерный, но вклад.

Я стала стараться жить более осознанно. Еще прошло слишком мало времени, чтобы делать какие-то выводы. Но пока что вот так.

Часть 2

Когда оказываешься по ту сторону барьера, ощущаешь очень сильное одиночество. Даже мама, даже сестра, даже самые близкие подруги не могут разделить с тобой эту боль, понять, что именно ты чувствуешь.

Это удивительно, насколько люди не умеют и не хотят говорить о смерти, отрицают сам факт ее существования. Эта фраза кажется глупой, но те, кто столкнулся с потерей, в один голос скажут вам это. Никто не хочет об этом ничего знать, признавать, что смерть – это не что-то умозрительное, а факт жизни. Причем иногда совсем близкий.

Состояние потери. Злишься – и бесишься, что люди не понимают причину этой злости. Что-то чувствуешь (или не чувствуешь) – и сразу пугаешься: это нормально? Почему так? Главный вопрос – что дальше? Как будет дальше? Что, эта боль уйдет? А когда? Когда станет легче? Как оно вообще может стать легче?

И я стала читать. Искать истории таких же «потеряшек». Спасибо одному жж-сообществу, когда я написала там пост, что теперь вдова, откликнулись очень многие, поделились историями потерь. Там я познакомилась с Женей Герцен, Аней Даниловой и еще несколькими девочками, которые гораздо лучше самого близкого человека понимали, что именно сейчас со мной происходит. Потому что сами через это прошли.

Я прочитала отрывки из книги Женевьевы Гинзбург «Вдова вдове», «От смерти к жизни» Ани Даниловой, перечитала форум мемориум.ру. Мне это помогало – узнавание своих реакций, эмоций.

Поэтому я и решила написать свою историю. Не только болезни и умирания, но и того, что было после.

Пока прошло всего 7 месяцев, у меня только-только вихрь мыслей и эмоций стал укладываться во что-то более осмысленное, да и то периодами, а иногда все опять сваливается в хаос и водоворот.

Первые 4 месяца я совсем не ощущала времени. Мне могло казаться, что в какой-то день с утра прошло уже несколько недель, а какие-то эпизоды из нашей, например, хосписной жизни были так близко, как будто произошли несколько минут назад. Я жила по часам, могла планировать что-то, но времени не ощущала. Оно включилось в один день, я его не запомнила, но было ощущение, что перещелкнули тумблер, нажали кнопку «вкл».

Я до сих пор путаю, когда что было, а события первых месяцев почти что стерлись из памяти. Поэтому большинство записей второй части будут составлять выдержки из дневника.

Похороны

В 4—15 врач объявил время смерти, выразил соболезнования, сказал, что мы можем находиться в палате столько, сколько сочтем нужным, а когда я буду готова, попросил вызвать медбрата.

Мы остались одни. Дима лежал на кровати – точно такой же, как и пятнадцатью минутами раньше, только грудная клетка не вздымалась. Я взяла его за руку, рука была мягкая и теплая. У меня было полное ощущение присутствия, была готова побиться об заклад, что он находится рядом.

Слез не было, было странное спокойствие. Нашла пепельницу, прикурила сигарету Диме, себе. Так вот мы и сидели и курили. Потом я позвонила маме и сестре. Договорились, что они часам к 10 приедут к нам домой.

Примерно через час я сказала персоналу хосписа, что готова. Диму забрали в специальную комнату, я все время была рядом, хотя обычно родственники туда уже не ходят. Вызвали перевозку. Я сидела и не понимала, что мне делать: ужасно не хотелось оставлять его одного, но, с другой стороны, нужно было ехать домой и говорить детям. Позвонила Фредерике. Несмотря на столь неподходящее время, она сняла трубку, поговорила со мной. Сказала, что, конечно, не стоит ждать, он теперь всегда со мной. Что, по ее мнению, нужно ехать домой.

Я ехала по пустой Москве, рассветало, и в голове было пусто-пусто.

Сказала Диминой дочери. Сидели с ней на кухне и пили коньяк как воду в 6 утра. Тот самый, который мама привезла в хоспис к форшмаку.

Около 10 утра разбудила сына, сказала ему. Свекровь все поняла сама, увидев рюмки и фотографию на кухне.

Страшно было говорить свекру, и не зря. Ему 88, прожил долгую жизнь, а сына хоронит 44летнего. Он очень кричал, плакал. Потом упал, сильно ударившись. С тех пор неврологические проблемы уже не отпускали его.

Позвонила девушка, представилась «сотрудником Боткинской больницы», предложила подъехать для оформления документов. Сестра, которая находилась в куда более ясном уме, чем я, предложила перезвонить в Боткинскую. Конечно, никакой выездной службы у них не оказалось, тем более по воскресеньям морг не работал.

Агент, телефон которого мне дали в хосписе, озвучил цену за место на кладбище на 80 тысяч выше реальной.

После чего сестра взяла все в свои руки и сказала, что мы все сделаем самостоятельно.

Выбрали место на кладбище, заказали кафе для поминок. На следующий день получили необходимые справки, заказали все принадлежности, договорились об отпевании, времени захоронения. Действительно, оказалось, что нет ничего сложного во всей этой процедуре, и совершенно неясно, за что заламывают такие деньги агенты. Удивил директор кладбища, совершенно честно сказав, что лучше покупать и заказывать у них, а что не стоит, потому что «это не наше, большая наценка, при морге сможете заказать дешевле». Даже в таком, казалось бы, циничном месте мы столкнулись с нормальным человеческим отношением.

Дома происходили какие-то странные вещи. То неожиданно включалось радио, то сигарета, которая лежала в пепельнице, прикуренная для Димы, вдруг начинала куриться в затяг. Состояние было оглушенное.

Я очень боялась похорон. Что кто-то начнет завывать, причитать, биться, а больше всего боялась что этим «кем-то» буду я.

Договорились, что в морг пойдем мы с сестрой. Хотела надеть на Диму цепочку с крестиком и обручальное кольцо, которые заставили снять перед перевозкой в морг. Но Егор и Димина старшая дочь захотели пойти тоже. Я не была уверена, что смогу сорваться, увидев его в гробу.

Когда собирали вещи, мне сказали, что нужно принести в том числе костюм и рубашку. Я спросила, можно ли что-то другое, он никогда не носил костюмы, а галстуки и вовсе терпеть не мог. «Конечно, одевайте во что хотите», – сказали мне.

Нас вызвали, мы зашли. Дима лежал, как будто спал, никакой карикатурности, никакого матрешкиного румянца. Очень спокойное мирное лицо. Я взяла его за руку, рука была прохладной, но совершенно мягкой, живой, без каких-либо усилий надела кольцо ему на палец.

Потом было отпевание, очень хороший батюшка. Спросил, кто будет предавать земле, ответила, что я буду. Он все подробно объяснил. В гроб также положили ту самую икону с «раскрытыми объятиями», которая стояла у него в ногах в последние дни в хосписе.

На кладбище плакать разрешила только детям. Моя мама потом сказала, что я рыкала на каждого при любом намеке на слезы с требованием уйти подальше и вернуться, успокоившись.

На поминках даже смогла сказать небольшую речь.

Было очень много народу, теплых воспоминаний. Несмотря на запрет на курение, перед Диминой фотографией разрешили прикурить сигарету.

Вечером того дня у меня наконец случилась истерика.

Жизнь после

Первое время действует сильнейшая анестезия, шок. Факт произошедшего не укладывается в голове, ускользает от понимания.

На следующий день после похорон я напекла блинов и поехала в диспансер. Без записи, конечно, какая тут запись. Предыдущий раз я была здесь перед второй госпитализацией в хоспис, привозила анализы. Все показатели были настолько жуткими, что от страха стучали зубы (оказывается, это не просто книжная формулировка). Алексей Валерьевич успокоил меня немного. Хорошо помню, как он сказал:

– Повторим анализы через месяц.

– А мы проживем этот месяц?

– Проживете!

Тогда я вышла с чуть меньшей тяжестью на душе.

А сейчас приехала сказать ему спасибо за все, что он для нас сделал.

Потом поехала в хоспис. Как туда тянуло, и как было страшно вернуться…

Зоя Владимировна разговаривала со мной целый час, если не больше, это было очень важно. Я рассказала про последние часы, про похороны – первый раз проговаривала это вслух.

Перед сном надела его футболку, его трусы. Легла на его подушку. Надеялась, что таким образом стану ближе, и что он придет во сне. Но никаких сновидений не было. Совсем.

С утра поехала на кладбище. Табличка с именем и датами, заваленный цветами холмик казались чем-то, не имеющим к нам никакого отношения. Когда я села в машину, чтобы ехать обратно, и включила радио, вдруг высветилась радиостанция другого города, того, где у нас дача, которую так любил Дима, и прозвучала фраза: «С добрым утром, любимая». Самый конец песни, только эти слова. От слез я не видела, куда еду. А когда снова смогла взглянуть на дисплей, там уже высвечивалась московская волна. Что это было? Думаю, мой муж пожелал мне доброго утра.

В тот же день я вышла на работу. А ближе к вечеру позвонили из диспансера и сообщили, что пришла инлита.

«Жду выходных, когда, наконец, останусь одна. Наедине с Димой, наедине с разлукой.

Не хочу никаких таблеток, никаких «отвлекись, переключись, надо жить дальше».

Так получилось, что за последнее время у нас было много возможности быть вместе, говорить, быть рядом. Но мне все равно не хватило. Я очень скучаю.

Знаю, что вы волнуетесь. Знаю, что вы рядом. У меня миллион смс с предложениями помощи. Я все это, безусловно, ценю.

Но пока что, правда, просто оставьте меня в покое. Я не из тех, кто будет сидеть и стесняться. Когда смогу, когда захочу, обязательно выйду на связь.

Не нужно волноваться, что я что-то не то сделаю. Слава Богу, пока в разуме.

Если вы хотите действий – сходите в храм, закажите молитвы за новопреставленного Дмитрия, говорят, что сейчас для него это важно и нужно.

А мне сейчас нужно научиться жить по-новому. На это нужно время. Вот и все».

Потянулись одинаковые дни, не помню их совершенно. Хотя мы оба были не воцерковлены и официальная концепция православной религии (как, впрочем, и любой другой) мне не близка, я стала ходить в церковь. «Если ничего не делать, то точно ничего не будет. Лучше делать хоть что-нибудь» – примерно из таких соображений. Заказывала сорокоусты и панихиды в разных храмах, читала акафист по единоумершему, ставила свечи. Сам факт действий «для него» приносил небольшое облегчение.

На кладбище ездила при любой возможности. Кстати, удивительно: до 40 дня большая часть цветов лежала практически не тронутая увяданием, будто только что положили, а после – очень резко пожухли, и с тех пор ни один букет не лежит на могиле долго свежим.

Возможно, кому-то эти рассказы покажутся надуманными, если не вымышленными. Но это действительно было именно так.

Жить мы с Егором остались там же, где и жили всегда – в квартире Диминых родителей. Там все было по-прежнему: наша комната, его вещи на его полке, его куртка на вешалке в коридоре, его ботинки у порога. Пепельница на кухонном столе, где первые дни постоянно дымилась прикуренная для Димы сигарета, и было ощущение, что он только отошел на секунду. Как ни странно, это успокаивало.

На выходные Егора забрала к себе подруга, я отключила телефон, заперла дверь и, наконец, осталась одна. Оказалось, что лежать и плакать весь день не так-то просто, даже когда это единственное твое желание. Организм начинает защищаться, отвлекаться, переключаться.

Меня восхищало и даже немного пугало, как держался Егор. Мы разговаривали, играли в настольные игры, делали уроки, готовили еду. Единственное, он стал приходить ночевать ко мне, говорил, что тяжело засыпать. Я даже – с его согласия, конечно – сводила его к психологу, но та сказала, что Егор вполне физиологично переживает горе, и запроса на терапию как такового нет. Нужно время.

Сын, вопреки обыкновению, взвалил на себя часть домашней работы, вел себя безукоризненно, очень явно проявлял заботу обо мне. На тот момент у меня не было сил анализировать это состояние, я просто чувствовала большую благодарность и щемящую печаль, что моему мальчику пришлось так резко вырасти.

Как-то раз услышала, как Егор в голос плачет в ванной, долго, горько. Минут через 10 он вышел, улыбаясь, и сказал: «Ну что, мам, сыграем в каркассон?». И стало понятно, какой ценой ему дается это внешнее спокойствие.

Горе принято прятать. Когда кто-то начинает говорить о своем горе и тем более рыдать на людях, окружающие не знают, как реагировать. Большинство скажет – на автомате, не задумываясь: «Ну-ну, не плачь, успокойся». А перед детьми и вовсе нужно держать марку на высшем уровне, чтобы их не напугать, избавить от боли и отчаяния потери, переключить на приятные эмоции. Позитивное мышление… Проблема лишь в том, что отрицание этих чувств от них не избавляет, и необходимость «держаться» отнимает кучу сил, которых и так не хватает.

Это действительно сложно – прийти к улыбающемуся спокойному ребенку и рассказать, насколько тебе больно, как сильно тоскуешь, как не хватает объятий и возможности позвонить по любому пустяку и услышать голос, как выкручивает внутренности невозможность изменить прошлое. Но если получается, становится немного легче.

Самый первый шок потихоньку отпускал, становилось хуже. Невыносимая тоска, необратимость. При этом на удивление почти не мучило чувство вины – неизменный спутник всех потерявших.

«Мне исполнилось 34 года. Первая дата без Димы. Несмотря на то, что я неоднократно просила всех не поздравлять, к просьбе отнеслись всерьез только родственники. Неожиданно и приятно, хотя знаю, насколько тяжело маме дался такой аскетизм.

Купила букет – такой, какой мне всегда дарил Дима. Красные розы и лилии, поставила на столик рядом с его фотографией.

Очень тяжелый день. До сих пор не могу успокоиться, остановиться. Нет какого-то конкретного запроса, просто больно.

К вечеру приехали племянник с племянницей, неожиданно приехала сестра. Без поздравлений, без цветов, просто поиграть в настольные игры. Это оказалось неожиданно очень в тему. Даже пирог привезли – с одной стороны, совсем простой, не нарядный, в любой момент можно сделать вид, что никакого отношения ко дню рождения он и не имеет, а с другой – все же торт. Кому-то может показаться мелочью, но так ясно тогда увидела, насколько тактично, насколько бережно и в то же время насколько рядом находится моя семья».