Читать книгу "Страницы минувшего будущего"

Глава 12

Денис помнит это урывками. Словно сознание в единый миг надломилось, исказившись и решив сжалиться. Да только вот оставшегося достаточно, чтобы сойти с ума.

Он помнит, как с тихим шелестом проминалась под кроссовками высохшая трава; как лаяли в отдалении собаки; как лязгали удерживаемые наперевес автоматы. А ещё – как громко, с присвистом, дышала шедшая рядом Волкова. Ноги она практически волокла, спотыкалась, но… шла. Хотя наверняка понимала, куда.

А ветер – свежий, чистый, продувающий насквозь. Несколько раз Денис щурится, позволяя себе роскошь глубоких, до тяжести в груди, вдохов. И в каждом – неистовое, по-детски наивное желание очиститься. Смыть с себя всё, что успел натворить; всю кровь, которая не его, и всю вину, так много лет гниющую в поломанной душе. Да только вот мечты не сбываются.

Их заводят на пригорок. Заложенные за голову руки немеют всё сильнее, теряют чувствительность и начинают трястись. В какой-то миг Денис вдруг понимает, что страха нет. Вместо него – странное ощущение возвращения к чему-то уже давно знакомому. Волкову толкают в спину, она тяжело падает на колени слева от него, и только сейчас появляется мысль о том, сколько в этом маленьком и жалком тельце силы. Силы не физической, но внутренней, душевной.

Криво усмехнувшись, Денис медленно опускается, не дожидаясь команды, и роняет руки: держать их на затылке и дальше не имеет смысла. А потом вдруг быстро, сам не осознавая, зачем, на считанные мгновения сжимает край собственной куртки, которая по-прежнему накинута на хрупкие девичьи плечи. Сжимает так, что немеют пальцы, и тут же выпускает, словно не было ничего. Ответом служит рваный, тихий и сиплый вдох.

Негромкий разговор разобрать не получается – ни единого русского слова в нём не мелькает даже вскользь. И потому, когда один из палачей обращается вдруг к ним, Денис не сразу понимает смысла сказанного:

– Мы убьём одного. Кого, выбирайте сами.

А дуло автомата устремляется ему в основание шеи, на мгновение задев и опалив своим холодом кожу. Подумав, что их выбор не сыграет никакой роли, Денис медленно выдыхает, чувствуя какое-то странное облегчение.

И те секунды промедления он не простит себе никогда.

Шум собственной крови в ушах. Пронизывающий ветер. Лязгнувший словно где-то в отдалении затвор. Быстрый взгляд, ударившийся куда-то в левое плечо. В попытке перехватить его Денис теряет последнее драгоценное мгновение.

Тонкая рука дрожит, медленно поднимаясь.

Его собственный, единственно-правильный вариант тонет под глумливым смехом и звуком выстрела. Привыкший чувствовать всё спиной, не заметил, как перестал быть под прицелом. Волкова безвольной куклой валится на землю, а сам Денис видит, как скакавшая до того в паре десятков метров собака бьётся в конвульсиях. Тихий скулёж доносится до слуха сквозь шум свежего осеннего ветра.

– Зачем?! Зачем ты это сделала?!

Крик рвал горло, наизнанку выворачивал. Денис давно так не кричал, позабыв обо всём на свете, желая если не прикончить её собственными руками, то на пару крепких затрещин расщедриться точно. Да только всё одно – стоял в нескольких шагах, нависая над сжавшимся тельцем, и орал так, что, наверное, слышно было даже в жилых домах. Волкова прятала лицо в коленях, обхватывала голову ладонями в совершенно жалкой попытке спрятаться, а он боролся с желанием всерьёз поднять на неё руку. Хотя умом понимал, что не в состоянии ударить по-настоящему. Замахнуться – легко, но не больше. И никакая ни мораль тому причиной.

– Ты сдохнуть пораньше захотела?! Что, устала?! Не нравится?!

Сколько он уже орал, не теряя голоса? Сколько прерывался лишь для того, чтобы набрать в лёгкие воздуха побольше? Он бы полоскал её самыми последними словами, если бы только внутри не противилось предательски что-то. На подкорке с неистовой силой вертелось самое гуманное «сука», но даже его никак не получалось выпалить – сразу же находились какие-то другие слова. И Денис орал, орал так, чтобы хоть что-то дошло до неё, очевидно, совсем растерявшей способность думать.

Иначе как ещё объяснить такой поступок?

На очередном выкрике задохнулся вдруг – горло, не выдержавшее такой нагрузки, словно судорогой свело, и все слова застряли, осели на языке. И невыносимая слабость охватила вдруг всё тело настолько, что единственное, что он смог – обессиленно рухнуть перед Волковой на колени. Долго сидел недвижимо, опустив плечи и уронив руки на пол меж собственных ног, долго слушал никак не утихавший звон в ушах, сквозь который то и дело пробивался приглушённый, тихий и безостановочный вой. Так мог выть кто угодно – раненый зверь, давно сошедший с ума человек… но не девчонка, всего две недели назад получавшая очередной втык за неправильно собранную подшивку репортажей.

Да ведь и не была она уже той девчонкой.

– Послушай, – стараясь говорить максимально спокойно, в итоге практически зашептал, – они бы всё равно нас не убили. Мы им нужны. Но, даже если вдруг… ты не должна так делать. Ты жить должна.

Медленно, постоянно вздрагивая, Волкова оторвала-таки голову от колен. И от взгляда… от взгляда серых, налитых кровью и полных неописуемой боли глаз Денису стало дурно. Словно воздух в хлеву в одно мгновение закончился.

– А ты?

Голос оказался совсем чужим, совсем незнакомым. Как будто не ей принадлежал. Глухой, безжизненный, низкий, он звучал сущей пыткой, от которой никуда нельзя деться. И сил хватило лишь на то, чтобы, голову опустив, слабо пожать плечами. Невесёлый смешок сорвался с губ сам собой.

– Моя жизнь не стоит полутора тысяч долларов. И даже штуки.

О сумме, в которую их оценили, сказал Аслан. Поставил перед скупым фактом, выбившим последнюю, самую крохотную надежду на что-то. И целый вечер прошёл в мучительном метании меж двух вариантов: рассказать или промолчать. Но выбранное поначалу безмолвие давило безжалостно, сжимало глотку незримой хваткой, и продержаться получилось совсем недолго. Не хотел, чтобы она догадалась сама, случайно заглянув в глаза или уловив по голосу, потому выдал всё, как на духу. Лишь об одном умолчал: верить им больше не во что[2]2
  Имеется в виду инфляция. На октябрь 1992‑го года курс составлял примерно 400 рублей за 1 доллар США. Среднемесячная зарплата по Москве составляла 20 долларов


[Закрыть].

Мнимые расстрелы практиковались часто. Денис на собственной шкуре испытывал их несколько раз, слышал рассказы коллег, но сам всегда помалкивал. А сейчас, сказав ей о том, что их бы не убили, впервые за всё время заточения соврал, нарушив данное самому себе обещание говорить правду. Теперь уже не до того.

Да и не знал он наверняка, прав ли. Ведь каждый расстрел мог из искусственного стать настоящим.

Волкова внезапно дёрнулась, отпрянула назад – откуда сила только! – и посмотрела прямо в глаза. Совершенно неожиданный выкрик получился таким сильным, что эхо его разлилось по воздуху, ударилось о щербатые стены и взмыло к потолку.

– Да нет у неё цены!

Сиплый выдох – всё, на что хватило сил. Денис смотрел на неё так, словно видел впервые, и чувствовал, как тупая боль медленно, но оттого не менее упорно завладевала им целиком, погружая если не в оцепенение, то во что-то очень близкое точно. Боль, которая дарила просто дикое по своей природе разочарование.

Ведь она так и не поняла ничего.

– Какая же ты дура…

– Я дура?! – Волкова вскочила на ноги, едва не завалившись обратно. Отскочила на несколько шагов, глядя дикими глазами и бившись в нескончаемых судорогах. – А ты?! Ты?! Чем ты лучше?!

Она кричала, вопила одно и то же, совершенно растеряв всяческий контроль над собой. Хриплый голос проникал под кожу чем-то острым, заставлял всё внутри покрываться льдом, и хватило Дениса ненадолго. Резко поднявшись, он схватил Волкову за локоть, одним рывком с лёгкостью повалил на пол и оттолкнул от себя, как невесомый ворох тряпья. И она, оказавшись лежать на боку спиной к нему и прижав к лицу кулаки, вдруг закричала. Закричала так дико, так страшно и протяжно, словно её резали на живую. Словно её…

Словно её пытали.

Ужас захлестнул Дениса с головой, накрыл своей ледяной волной сразу, как только мысль эта появилась; накрыл, не оставив никакой возможности сопротивляться. Надрывный, оглушавший вопль возвращал в полуразрушенный дом, в ад, который настиг в жалкие девятнадцать лет. Ад, в котором он остался навсегда.

Трясшейся рукой осторожно, настолько осторожно, насколько вообще мог, обхватил тонкое предплечье и потянул на себя. Рука, словно кукольная, безо всякого сопротивления приподнялась над размётанными по лицу и сену волосами.

– Пожалуйста, замолчи. Пожалуйста.

У него не имелось сил перекричать её. И собственный голос послышался настолько неузнаваемым, настолько предательски дрожащим, что ещё немного – непременно сорвался бы. Ведомый слепой паникой, Денис просил, буквально молил лишь об одном, сжимая худую слабую руку. Стараясь не вспоминать, как совсем недавно её едва сумели скрутить двое крепких мужиков. И как он испугался тогда, в единый миг непростительно обессилев.

Как случилось, что сквозь собственный крик Волкова сумела услышать? И почему в следующий же миг замолкла, воздухом захлебнувшись? Словно в дурном сне Денис следил за всеми её движениями, по-прежнему не ослабляя хватки: как глубоко, часто дышала несколько бесконечных минут, как свободной рукой, которая явно не слушалась, кое-как откидывала волосы с лица. И как повернулась к нему, тоже видел.

И не узнал этого лица.

Серая, землистая кожа, с которой так быстро ушёл, не оставив даже следа, румянец; до сих пор припухшая, ставшая лиловой губа со съехавшей в сторону повязкой; огромные, просто огромные синяки под глазами, а сами глаза… в них страшно смотреть, но Денис смотрел. Смотрел, нарочно изводя себя, и не мог разглядеть совсем никакого света. Волкова замолчала, и тот лёд, уже успевший сковать, постепенно терял свою хватку, отпускал, позволяя хотя бы дышать более или менее ровно. Настолько ровно, насколько вообще возможно.

– Если тебя убьют, я тоже умру. Не выживу здесь одна. И какая тогда разница?

От спокойствия, равнодушия даже, с которым она проговорила эти слова, глядя в потолок, вновь накрыло приступом тошноты. И как-то совсем машинально Денис сжал её руку, неосознанно вымещая на тонком запястье всю ту озлобленность, которая в единый миг загорелась, обжигая нутро.

– Глупость.

Попытка усмирить собственный голос оказалась провальной. И потому, когда Волкова безмолвно, одними губами пролепетала: «Пусти», посмотрев прямо в глаза, он безо всяких колебаний откинул её руку. Совершенно не заметил, каким образом сумел безошибочно разгадать короткое слово и не ошибиться. Некоторое время смотрел на путавшиеся в бордовых прядях светлые тонкие соломинки, но как будто не видел их – настолько всё сливалось в размытые пятна. Сфокусироваться на одной, самой длинной, оказалось сложнее, чем представлялось.

– О матери бы подумала. И потом – мы здесь, как на курорте.

Уже думал отстраниться, чтобы хоть попробовать встать, да не успел. Волкова вдруг дёрнулась, хотела, наверное, хотя бы на локти опереться, но тут же обессиленно упала обратно на заваленный сеном пол. Посмотрела как-то зло, совсем безумно – это уже с опозданием понятно стало.

– Откуда тебе знать? Да откуда тебе знать?!

И терпение лопнуло. В пару мгновений Денис дотянулся до стоявшего у стены кувшина и выплеснул его содержимое на уже начавшую было вновь истерить Волкову. Та кратко взвизгнула, тут же утихла и закашлялась – вода, видимо, попала в нос. Прозрачные капли потекли по щекам, шее, залили примятое сено и его куртку. Однако сил на то, чтобы вновь услышать этот надсадный крик, не существовало. А, значит, и выхода другого тоже.

– Воды больше нет. Теперь до утра с этим живи, – сказал Денис так ядовито, как только мог, одновременно чуть отворачиваясь. С удивлением отметил, что подобный оттенок голоса отрезвил получше, чем опустошённый в лицо кувшин – только после услышанного она затихла окончательно. Перекатилась на правый бок, оказавшись к нему лицом, и поджала под себя коленки. И настолько вид у неё стал жалким, что дальше уже, казалось, было некуда. Проследив за неуклюжими попытками вытереть лоб о грязные, разодранные джинсы, незаметно выдохнул и решил, что игнорировать вопрос, пусть и так истерично заданный, уже не имело никакого смысла. – Я в Афгане служил. Всякое бывало.

А голос совсем уж глухим вышел.

Возня тут же прекратилась. Волкова смотрела на него – не почувствовать этот долгий, внимательный взгляд, упиравшийся под ребро, оказалось слишком трудно. Но ни обернуться, ни как-то отреагировать Денис так и не смог.

Ей понадобилось семь дней. Всего неделя – и от девчонки, которая три с половиной месяца действовала на нервы, не осталось и следа. Истерзанная страхом и постоянной болью, пережившая потерю близкого – в том сомнений не возникало никаких – человека, Волкова и самой себя лишилась почти окончательно. Не понимала, что делала; не понимала, что говорила. Могла часами – в буквальном смысле часами, Денис несколько раз засекал – сидеть неподвижно, словно внутрь себя глядя. А сегодня оказалась на самой грани.

Что, если бы всё оказалось по-настоящему?

Что, если бы её послушали?

Володи не стало; если умрёт и она, Денису нет смысла возвращаться. Как бы ни разъярялся, как бы ни противился, а правда одна: за Волкову он был в ответе. И, если она умрёт, а ему придётся вдруг столкнуться с её семьёй… что он скажет? Как посмотрит в глаза?

Когда через несколько часов пришёл Вагиф, приказав идти к Аслану, удивление залегло на подкорке плотной тенью. Последний не вспоминал о них три дня кряду, а попытки разузнать хоть что-то о причинах подобного остались бесплодными. Потому сегодня, тяжело ступая по выцветшей траве и привычно держа руки за пояс заложенными, Денис напряжённо думал, пытаясь предугадать ход разговора. Впервые за всё время заточения в голову не лезло ничего конкретного, а все мысли так или иначе возвращались туда – в старый сарай, к оставшейся лежать неподвижно Волковой. Она даже не пошевелилась, когда вошёл Вагиф, хотя ещё буквально вчера привычно вздрагивала от каждого его появления. И потому как ни сильны оказывались попытки избавиться от навязчивых дум, да только всё напрасно – каждая из них упорно приводила к одной, той самой, вызывавшей стойкое желание передёрнуться.

Оставшаяся в живых собака почему-то осмелела: бежала совсем рядом, пару раз даже пыталась приластиться к Денису, ткнуться носом в колено, но тут же отпрыгивала, лишь заслышав озлобленное шипение позади. Пару раз Вагиф вскидывал автомат – это получалось заметить боковым зрением, – и тогда она отбегала на более приличное расстояние. Правда, через несколько секунд, поняв, что опасность миновала, снова возвращалась. В один из таких моментов получилось незаметно протянуть ладонь, коснувшись пальцами торчавшего уха. Ухо оказалось тёплым, мягким, и рефлекторно дёрнулось – не то от непривычного касания, не то от щекотки. Скривив губы в беззвучном смешке, Денис украдкой покосился через плечо и, быстро потрепав ухо за самый кончик, убрал руку обратно за спину.

Вагифа среди устроивших утренний спектакль не было. Не наблюдалось и самого Аслана, и вообще хоть кого-то, чьё лицо могло знакомым показаться. Об этом подумалось лишь сейчас, когда успело добрых полдня миновать.

Аслан оказался не в самом хорошем расположении духа. Смотрел хмуро, двигался резко, вынуждая тем самым следить за каждым жестом и находиться в постоянном напряжении. С готовностью и даже каким-то будто негодованием объяснил причину случившегося.

– Местные устали. Требуют, чтобы я вас убил. Следующий расстрел обещают сделать настоящим, если я сам вопрос не решу. Бои всё ближе, меня часто не бывает, так что им это не сложно.

Невесёлая ухмылка – всё, на что хватило сил. Поковыряв ноготь, Денис пожал плечами и просто не нашёлся, что ответить и как ещё отреагировать. Некоторое время молчали – Аслан, старательно доделав самокрутку, чиркнул спичкой и затянулся. По тёмной комнате медленно поплыли дым и сладковатый запах дури. На вопросительный кивок в сторону разложенной на столешнице горки тёмных листков Денис лишь покачал головой.

– Что так? – издёвка в голосе прозвучала слишком явственно. Отчего-то вызвала новый смешок, всё так же лишённый всяческого намёка на радостные нотки.

– Бросил.

– Давно?

Откинувшись на спинку стула, потёр шею и на пару мгновений прикрыл глаза. Запах вызывал тошноту, а окна были мало того, что закрыты, так ещё и занавешены. Попытка дышать реже с треском провалилась.

– Как десять лет назад начал, так тогда и бросил.

Хмыкнув в ответ, Аслан снова затянулся и медленно, с наслаждением выпустил изо рта густую струю дыма. Он словно специально оттягивал момент, специально тянул время, и – Денис был вынужден признать – у него прекрасно получалось. С каждым мгновением напряжение сильнее завладевало мыслями, а запах и полумрак становились всё невыносимее. Такое психологическое давление не в новинку, да только вот привыкнуть к нему хоть сколько-то не получалось уже много лет.

Когда Аслан медленно проговорил несколько слов, Денису слишком чётко показалось, что он ослышался. Потому попросил повторить.

– Ребята просят девку твою им отдать.

Кровь застыла в жилах в следующий же миг, как только смысл отложился на подкорке. Подняв голову, посмотрел на Аслана – тот глядел внимательно, словно изучая, чуть голову вбок клонил и медленно затягивался. Хмыкнул едва заметно, отчего подумалось вдруг, что истинную реакцию скрыть не получилось. Пришлось быстро отвернуться и впериться взглядом в плинтус. И в голове вдруг зашумело так сильно, так громко, что собственный голос расслышать получилось едва-едва. Словно из-под толщи воды говорил.

– Ты её видел вообще?

– Мне дела нет. Раз просят, значит, отдам.

Денис словно окаменел – сжав руки в кулаки, невидяще пялился в пустоту, позволяя услышанному биться в сознании сквозь невыносимо-протяжный свист в ушах. Всё силился придумать что-то, пользуясь повисшим молчанием, найти, нащупать спасительный вариант, чтобы сделать хоть что-нибудь. Хоть как-то отбрехаться.

А перед глазами – распластанное синюшное тельце. Она уже не кричит. Даже не хрипит, когда очередной моджахед нависает над ней и с оттяжкой бьёт по изуродованному лицу.

В волне безумного отчаяния Денис головой затряс, отгоняя наваждение, провёл ладонями по лицу. Картинка медленно, словно нехотя, растворялась, в темноте зажмуренных глаз плясали сотни тысяч мушек. Чувствовал – ещё немного, и его затрясёт. Запустил пальцы в волосы, взъерошил их, заставляя самого себя собраться, и выпрямился. Поднять голову сил не нашлось, потому всё, что осталось – некоторое время сидеть, тяжело дыша и кусая губу. Первое, что почувствовал, когда напряжение отступило – понимание того, насколько оказался слаб. Что он мог? Ничего.

Он опять ничего не мог.

– Аслан, у неё сердце не выдержит. Она умрёт, я тебе… я тебе точно говорю.

Голос дрогнул и сорвался.

У него имелась только правда. Правда, которую почувствовал так остро, что захотелось вдруг завыть. Завыть от безысходности, от рвавшего внутренности отчаяния и страха. Безумного, совершенно звериного страха, норовившего перерасти в ужас. Потому что прошлое возвращалось, тянуло мертвенно-ледяные руки, силилось схватить и утащить вслед за собой.

Волкова даже не подозревала, чьё место ей грозило.

Он не переживёт это ещё раз.

Аслан молчал. Затушил остатки самокрутки о тяжёлую резную пепельницу, побарабанил пальцами по столешнице. Все движения вылавливались машинально, боковым зрением, и не сразу Денис заметил нескрываемую озадаченность, сквозившую слишком явственно.

– Так прямо и умрёт?

– Хочешь, сам посмотри, – дыхание предательски перехватило, и пришлось медленно, с дрожью выдохнуть, – во что она превратилась.

Но даже не предполагал, что сказанное вызвало бы в Аслане нечто, не поддававшееся пониманию. Да только вот он, кликнув Вагифа, вывел Дениса на улицу, сунул ему в руки на ходу стянутое с печи бело-голубое одеяло и пошёл вместе с ними. Шагал рядом, смотрел себе под ноги, изредка щурясь и явно о чём-то думая – глубокая морщина пролегла над густыми бровями, выдавая истинное состояние.

Собака громко лаяла, однако подбежать не решалась – прыгала, безостановочно махала хвостом, держась на приличном расстоянии. Словно боялась присоединившегося к неизменным двоим людям третьего. Вагиф впервые шёл впереди, закинув автомат на плечо, и негромко напевал что-то национальное, судя по мотиву. Несколько женщин подбежали к Аслану на полпути, наперебой что-то громко заговорили, указывая пальцами на Дениса и не сдерживая эмоций. Даже языка знать не стоило, чтобы понимать примерный смысл надрывных выкриков.

Однако ответа женщины так и не дождались – Аслан лишь зло отмахнулся от них и ускорил шаг, что-то процедив сквозь сжатые челюсти. Возле сарая зло пнул кочку, вырвав её с корнями, сплюнул под ноги. Завозившегося с ключами Вагифа смерил настолько тяжёлым и свирепым взглядом, что, не будь Денис погружён в собственное сознание, непременно задержал бы на этом внимание.

Когда дверь открылась, вошли по очереди. Но лишь только взгляд мазнул по хрупкой фигурке, как внутри всё сжалось.

Волкова, сидевшая на сене и по привычке обернувшаяся на звук, в следующий миг вдруг испуганно шарахнулась в сторону. Упала на бок и, отталкиваясь ногами, спиной поползла к дальней стене. Её огромные, на добрую половину лица, серые глаза сверкали неописуемыми ужасом и паникой, неотрывно смотрели на Аслана и словно стекленели с каждой секундой всё больше. Забитая, обезумевшая, она тряслась так сильно, так отчаянно прижимала руки к груди в жалкой попытке защититься, что Денис не выдержал в какой-то момент: опустил голову и до боли зажмурился. Только сейчас поняв, что сам привёл к ней палачей.

Ни Вагиф, ни Аслан не шевелились: это было слышно. Стояли совсем рядом, наверняка по-прежнему смотрели на собственную пленницу, прикидывая, что с ней делать. Врывавшийся через щели в стенах и распахнутую дверь сквозняк холодил шею, забирался под свитер, помогал страху усиливаться, расти с каждой секундой. С неимоверным трудом Денис открыл глаза и почувствовал, как крупная дрожь пробила всё тело.

Первое, что увидел: безостановочно шевелившиеся изуродованные губы и мертвенно-бледное девичье лицо. Волкова сжалась в комочек, в отчаянии прижалась к стене и подтянула коленки к груди.

Где-то вдалеке раздался протяжный, полный ужаса и боли крик. Вздрогнув, Денис обернулся словно бы в заведомо бесплодной попытке увидеть его источник. Однако стоявшие рядом Вагиф с Асланом не пошевелились, и догадка пробила, лишив лёгкие воздуха: этот вопль слышал только он. Потому что в первые несколько часов она кричала точно так же.

А ситуация могла повториться.

Сколько минут это длилось? Сколько времени прошло в безмолвии, нарушаемом лишь громким лаем собаки и надсадным воем в голове?

В какой-то упущенный миг Аслан словно ожил: покачал головой, шумно выдохнул. Проговорил негромко, себе под нос:

– А за неё ещё и просят…

Махнул рукой, указал Вагифу на выход и, рыкнув что-то не по-русски, двинулся следом. Дверь захлопнулась, лишив помещение дополнительного, пусть и слабого, света. Несколько мгновений слышалась возня и звук закрываемого замка, затем – удаляющиеся шаги.

Он стоял перед ней, словно на суде – с опущенными руками, совершенно обессиленный. Стоял, смотрел безмолвно и просто не знал, что делать. Не верил до конца, что Аслан всё понял, боялся дать неосторожной мысли хоть немного укорениться.

Волкова глядела на него влажными, давно уже покрасневшими глазами, перебирала меж пальцев ставший чёрным от грязи и следов крови ворот свитера. По-прежнему жалась к стене, дрожала… дрожала так сильно, что даже расстояние не мешало разглядеть тремор хрупкого тельца. Пальцы, впивавшиеся в одеяло, будто бы онемели, и не сразу Денис вспомнил об этом.

Когда сделал шаг вперёд, ожидал всякого: истерик, криков. Но Волкова только пискнула жалобно, сильнее к щербатой доске прильнула и голову в плечи вжала. Смотрела так умоляюще, с таким отчаянным страхом, что немели конечности. Как добрёл до неё, как опустился на колени напротив – совсем не помнил. Только поёжился, когда заворачивал её в одеяло и непроизвольно коснулся плеча.

– Что… что они хотели?

Не шёпот – шелест еле слышимый. Поднявшись, Денис отошёл на пару метров, спрятал руки в карманы джинсов, поковырял мыском кроссовка сено. Отвечать не хотелось, но разве имелся у него выбор? Разве имелось хоть какое-то право молчать или пытаться обмануть?

Да только вот слов подобрать не успел – ляпнул правду, как есть.

– По кругу тебя пустить.

Когда поднял глаза, стало ясно – она даже не поняла, что в виду имелось. Нахмурилась, глянула так, что во взгляде сквозь прочно поселившийся страх мелькнула растерянность. Молчала, пряталась в одеяле, натягивала его почти до подбородка. Когда всё же сумела осознать, беззвучно ахнула и мелко замотала головой, словно пытаясь избавиться от проявившегося понимания.

Денис догадался – слишком прямо. Но что ещё он мог сказать? Как можно завуалировать такое? И разве от мягкости слов могло стать легче?

Синюшные губы дрогнули в истеричной, слабой полуулыбке. Волкова вновь подтянулась к стене, упёрлась в пол ногами и посмотрела так жалобно, так отчаянно, что взгляда ответного оторвать не получилось, как ни пытался. Так и стоял – окаменевший, даже дышавший через раз. Ждал. Вот только чего именно, сам понять не мог.

– Н-но… но как? Как же? – когда залепетала что-то малосвязанное, отчаянно борясь с дрожью в голосе, показалось, что мысли её находились в таком хаосе, что никак не формировались во что-то конкретное. И слова звучали глухо – примерно так говорили потерявшие рассудок. – Меня… у меня же никогда даже… никогда ещё…

Задохнулась, не сумев закончить, уронила голову на согнутые колени и притихла.

У Дениса словно почву из-под ног выбили на несколько мгновений. Ещё совсем немного – и точно потерял бы равновесие. И зачем только сказал?

Опустив руки, запрокинул голову и медленно выдохнул.

– Ты что, издеваешься надо мной? – в собственном голосе только усталость и искрилась, ничем не замаскированная. – Тебе сколько лет-то?

Ведь и впрямь возраста не помнил, хотя дело личное мало того, что в руках держал – изучал тщательнейшим образом в надежде найти хоть что-то, к чему можно бы придраться. Несколько раз пролистывал скудное содержимое белой папки под пристальным, полным немой насмешки взглядом Стрелецкого. Тогда был самый первый день.

– Двадцать… два.

– Двадцать два, – как сил хватило на то, чтобы, скривившись, передразнить со злой издёвкой, осталось загадкой. Выругался сквозь зубы, руку в карман спрятал. Отойдя к стене, навалился на неё плечом и задумался, вспоминая; потом вдруг хмыкнул. Так и оставшиеся самыми искренними воспоминания всплыли в памяти слишком уж легко. – Когда я свою первую девчонку, мне лет шестнадцать было. Да и не сказать, что она прямо девочкой была.

Сказал осознанно, прекрасно понимая, что Волковой стресс язык развязывал, а не праздное желание потрепаться. В её состоянии и не о таком говорили – запретные темы переставали существовать под гнётом непрерывного страха. Вот потому-то и поддержал подобное откровение. Да и одно понятным стало в тот же миг – если бы промолчал, только хуже сделал бы.

Незримая стена, так старательно возводимая день за днём, рушилась с каждым сказанным словом, с каждым действием и взглядом. Он сможет отстроить её заново. Если выживет.

Вздохнув, опустился рядом, почесал бровь. Краем глаза отметил, что, пока подходил и садился, Волкова совсем в комок сжалась, лишь косясь украдкой. Но, стоило только ему выпрямиться, как тут же отвернулась и вновь уставилась полупустым взглядом куда-то вдаль. Трясшимися пальцами подтянула сползший край одеяла на плечо.

И столько в ней боли, столько невообразимого отчаяния и страха, что впору было удивляться – как жива-то до сих пор? И как ни разу – за всё время ни разу! – не пустила даже самой крохотной слезы? Позволяя хоть на несколько минут задуматься, Денис вновь и вновь поражался тому, насколько сильной она оказалась. Поначалу даже самая мимолётная мысль о том вызывала лишь брезгливость и тошноту, а сейчас… сейчас только безграничное удивление появлялось. Ведь такой внутренний стержень можно искать в ком угодно, но только не в ней – бестолковой девчонке с завышенными амбициями.

– Ладно, – Денис говорил негромко, рассматривая собственные пальцы, – не бойся. Ничего они тебе не сделают. Аслану ты нужна больше, чем я.

Когда полный явственного непонимания взгляд мазнул по плечу, очень захотелось передёрнуться. Но слова, сказанные Асланом словно бы в пустоту, когда он уже собирался уходить, сейчас осели на подкорке, даря что-то, что очень походило на надежду. Ведь, если это правда, значит, у неё имелся шанс. Значит, её могли выдернуть отсюда. Это самое главное.

Это правильно.

– Просит за тебя кто-то.

Никакой особенной реакции уже не ждал – эмоций у Волковой за все дни сохранилось совсем немного, по пальцам руки пересчитать. Устало прикрыв на несколько секунд глаза, Денис вздохнул, а, когда снова покосился вправо, нахмурился. Волкова смотрела куда-то прямо перед собой, обхватив колени, и в серых глазах сквозь толщу отчаяния и боли без труда различалось упрямство. Шальная мысль о том, что могло показаться, быстро развеялась – слишком уж часто приходилось видеть его в этих серых глазах. Она смотрела так каждый раз, когда он тряс перед самым её носом очередным забракованным редакторами текстом; каждый раз, когда срывался на язвительность или повышенный тон. Раньше, в самом начале, глядела испуганно, а потом научилась лишь стискивать зубы и пялиться в стену именно так. Так, как сейчас.

– Я не пойду одна. Даже если отпустят.

– Тебя головой в детстве не роняли?!

От полного ярости крика даже не вздрогнула – так и осталась в прежней позе, только пальцами сильнее в одеяло вцепилась. Денису снова захотелось влепить ей хорошую оплеуху, да только всё одно: понимал прекрасно, что не смог бы, как бы сильно того ни желал.

– Да ты хоть понимаешь…

– Я одна. Не пойду.

Говорила пусть негромко, но своим таким тоном с лёгкостью перебила его на полуслове, совершенно не побоявшись.

Денис выразительно языком цокнул и запрокинул голову, коснувшись затылком стены. Не пойдёт… Да даже если заерепенится вдруг, он самолично выволочет её прочь из этого трижды клятого сарая и передаст, кому надо. А сам… сам останется.

Потому что это тоже правильно.

Потому что у него нет другого варианта. Ни варианта, ни надежды.

Когда сказал лишь одно, так назойливо на языке вертевшееся, не почувствовал ничего, кроме накрывшей волны нечеловеческой усталости. Остался сидеть недвижимо, только отвернулся, чтобы не видеть темневших багровым прядей.