Электронная библиотека » Тамара Кандала » » онлайн чтение - страница 3

Текст книги "Шассе-Круазе"


  • Текст добавлен: 8 июня 2016, 18:40


Автор книги: Тамара Кандала


Жанр: Современная русская литература, Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Глава 3
Питер

Питер всегда, всегда, с тех пор сколько себя помнил, знал, что он избранный. В том самом, библейском смысле слова.

Двойная жизнь как минимум в два раза интереснее, насыщенней и мощнее, а значит, и длится в два раза дольше. Главное, научиться отделять себя-этого от себя-того. Живешь за двоих, а содержать достаточно одного – очень выгодно. А то ведь единица населения вместо того, чтобы совершенствовать себя, довольствуется тем, что, подобно животному, плодит себе подобных. У животного, по крайней мере, это инстинкт, у человека же это – полное отсутствие инстинкта, иначе он не развел бы такое количество посредственностей на этом крошечном шарике, не способном вынести и трети того, что уже развелось. Из них полноценных людей, то есть полезных особей, способствующих развитию и прогрессу, не наберется и десятой части. Остальные – биомеханизмы с элементами разума, паразиты, которых эта десятая часть содержит – во всех смыслах. Людишки. Материал. Глина. Даже без цемента. Нуждающаяся в Питере, как овцы нуждаются в пастухе.

Под аккомпанемент этих, ставших уже привычными, мыслей Питер шагал на встречу со своими единомышленниками. Вот он, человек полноценный, правильных мозгов и идей, аристократический радикал, как он вслед за своим любимым героем определял себя, должен хотя бы сделать попытку спасти это глупое стадо людское. И никакая ирония тут неуместна. Мир находится у черты, самой последней черты. Вот эти нищие, попадающиеся ему на пути, кому они нужны? Почему он должен их кормить? Какой смысл в их жизнях, если они сами уже практически перешли эту грань между человеком и животным. Ведь как только соберется достаточно мелочи в его грязной шапчонке, он доползет до первой же лавки, чтобы купить себе там самого дешевого пойла, вылакает его и уткнется опухшей рожей в омерзительную тряпку, служащую постелью, до следующего бессмысленного пробуждения только затем, чтобы начать ровно то же самое. Почему их не свезут всех в отстойники и не дадут там спокойно загнуться, чтобы они не разводили грязь на улицах городов и не смущали «полезных» людей. Даже их собаки, которых эти недочеловеки держат при себе с единственной целью разжалобить прохожего, обладают большим достоинством, чем их хозяева.

Мир – это жизнь, которая не тождественна органическим процессам: ее признак – становление. И Питер полностью согласен в этом со своим кумиром Ницше и пытается приложить этот закон к своей собственной жизни. У мира есть и другой признак жизнеспособности – воля к власти. Так что и это его стремление вполне органично вписывается в концепцию «сверхчеловека». Человек обычный не может осуществить своего предназначения, так как исходит из ложных посылов. Его должен кто-то направлять, объяснить, как совмещать титанизм и свободную игру жизненных сил с поиском истины и действием во благо. И он, Питер, готов взять на себя эту высокую миссию наставника.

Иногда, правда, Питер смутно догадывался, что в голове его существует некая каша из высоких идей, героических порывов и того самого вульгарного желания обратить на себя внимание, быть центром бытия, воздействовать на умы людей, пусть хотя бы и жалкой кучки единомышленников. То есть соседство высокого романтизма с пошлейшей попыткой самоутвердиться в этом мире, выбиться из стада. Он догадывался даже, откуда ноги растут у этой его одержимости – аналитический ум «не пропьешь». Отсюда и осознанная двойственность. Точнее, тройственность – был еще один ОН, никак не связанный с нацепленными масками.


В детстве Питер был настоящим сопливым недомерком, пугающимся собственной тени. А в восемь лет, когда отец ушел от них, начал опять писаться в постель. В десять, случайно подслушав разговор мамаши с подругой, он узнал, что отец покинул их не ради другой женщины, а ради мужчины.

– Ты понимаешь, мои качества здесь ни при чем. Даже если бы я была ангелом, это не спасло бы семью, – сказала его мать подруге. – А на своего сопляка ему и вовсе было наплевать, по-моему, он его даже стыдился – сын не вписывался в эстетические категории изысканно-рафинированного отца. По крайней мере, у него хватает совести хорошо нас содержать.

До тринадцати лет Питер оставался закомплексованным прыщавым подростком, считавшим себя неполноценным уродом, от которого отказался даже собственный отец. Ему удалось вызнать, где живет его гнусный папаша, и он долгими вечерами, прячась под деревьями, подкарауливал его у дома. Во время этих бдений в его мозгу случались некие вспышки, и в этих фотовспышках он на несколько мгновений как бы вылетал из своего тела и видел себя со стороны – эдакое жалкое убожество, неизвестно зачем торчащее у порога совершенно чужого ему человека, волею случая, вернее прихотью, заблудившегося в лоне партнерши сперматозоида, считавшегося его прародителем. Упиваясь своим унижением, он представлял, что будет, если отец случайно его обнаружит, по какой стене размажет своего ничтожного сына. А может, и разбрызжет его мозги. Но однажды он все-таки решился и вышел из своего укрытия, готовый ко всему. Отец возвращался, видимо, с какой-то веселой вечеринки и был не один. Они шли, держась за руки, как подростки, провожающие друг друга после школьной посиделки. И даже такому невооруженному глазу, каковым был на этот момент глаз Питера, было очевидно, что они счастливы. Спутник, похоже, намного моложе отца, улыбаясь заглядывал тому в глаза и говорил что-то, чему развратный сластолюбец внимал с нежной улыбкой на устах.

Питера, который шел им прямо навстречу, они обогнули, даже не заметив, как огибают мелкое препятствие на пути, отмеченное лишь краем глаза, – какой-нибудь кирпич или пенек, непонятно как оказавшийся на пешеходной части.

В эту ночь Питер впервые, запершись в своей комнате и завязав себе рот шарфом, выл, как воют раненые животные – невыносимым уху воем, от которого у людей начинают ныть зубы. Матери, как всегда, дома не было, а соседи из близлежащих домов могли решить, что это воет собака, брошенная хозяином.

Жестокие дети в школе, инстинктивно чувствуя его забитость и пришибленность, издевались над ним бесконечно. В результате он возненавидел весь мир и не раз со сладострастием рисовал в своем воображении, как покончит с этим бессмысленным существованием.

Проблема была в том, что о нем некому даже будет пожалеть. Ну, разве мать между делом расскажет очередной подружке, что вот, с мужем не повезло и сын оказался не лучше – никчемный выродок, не знающий, что делать с самим собой. В такие минуты единственное, что его спасало, это страсть к самому себе, замешанная, с одной стороны, на острой жалости к брошенному, никому не нужному существу, а с другой – на тайной уверенности во внутреннем превосходстве, избранности и мессианстве. Именно это и было причиной его несовпадения с этим бездарным миром.

Его «свиноматка», как он ее называл, снова вышла замуж. За стареющего богатого аристократа. И принялась его, со свойственной кухаркам страстью, боготворить. Это было высокомерное, жадное до конвульсий существо с вечно искаженным злобой лицом. Что в мамашкином мозгу каким-то образом ассоциировалось с голубой кровью. Она в глубине души считала, что ей только чудом удалось захомутать такое сокровище – исключительно благодаря своей поистине лисьей хитрости и суперсиськам в сочетании со все еще тонкой талией и аппетитной задницей. Вся ее жизнь теперь была посвящена ему. В ее задачу входило превратить его «естественную бережливость, свойственную старым деньгам», то есть, попросту говоря, скупость, в нечто более приемлемое. Она это приемлемое называла «естественным для любого человека жестом – вкладом в собственную семью». Нужно отдать ей должное и признать, что в какой-то степени это новоявленной аристократке удалась. Но чего это ей стоило! Бесконечные пластические операции, в результате которых она могла уже завязывать кожу морским узлом на затылке, липосакции и ушивание влагалища, как если бы оно было растянувшейся резинкой на старых рейтузах. А еще ночные оргии, которые она устраивала своему престарелому похотливому козлу при помощи порнофильмов и огромного набора сексуальных игрушек. Животные крики оглашали их спальню и отдавались эхом в запущенном старинном поместье, ставшем их новым домом.

Питер же под эти вопли, призвав на помощь все свое воображение и жизненные силы, с неистовой страстью предавался греху Онана – однорукой любви – представляя себе при этом не голливудских кинодив, а собственного отца, ненавистного и желанного одновременно. Это на него он изрыгал свое семя, доказывая свою полноценность. Однажды, застав сына за этим занятием, мать напугала его последствиями: станешь глухим и больше не вырастешь, сказала она. После этого Питер дал согласие на визит к подростковому психологу.


Доктор со смешной фамилией Тушканчик (наверняка еврей, решил Питер, все доктора – евреи, а психологи тем более) задавал ему массу бессмысленных вопросов, показывал какие-то идиотские картинки и просил поделиться содержанием снов. Но Питер, еще до начала визита решивший, что этот дурацкий тушканчик наверняка шарлатан, как и все эти так называемые «специалисты по душам», понимающий в психологии не больше какой-нибудь дуры няньки, которыми он был окружен с детства, естественно, не сможет понять всю глубину его, Питера, натуры. Он решил своими неординарными ответами поставить его в тупик и непременно шокировать. Так, тыча во все рисунки, которые ему показывал доктор, он, нагло ухмыляясь, повторял лишь одно неприличное слово – «cant». Если бы он, бедный, только мог представить, насколько в глазах Тушканчика эта реакция была банальной у закомплексованных подростков.

– Я полагаю, вы часто занимаетесь мастурбацией и считаете это грехом, грязным делом?

– Вот еще! Это занятие представляется мне устарелым и бессмысленным, как добывание огня трением, – было ему ответом (заготовленным). – Я делаю это, только когда не дотрахаюсь по-настоящему.

– А что вы думаете о ваших родителях? Они вас любят?

– Плевать я на них хотел. Кому нужен пидер-папашка и постоянно течная сучка-мать.

– Но кого-то в этой жизни вы любите?

– Никого – не вижу достойных, – нахмурился Питер.

– А себя? – Это был один из главных вопросов для доктора Тушканчика. – Как вы относитесь к себе?

Питер задумался. Он и вправду не знал, как относится к самому себе.

– Я сделаю себя таким, что меня полюбят все, – заключил Питер. – А значит, и я сам смогу себя полюбить.

Еще эта «недоделанная особь», как определил для себя врача Питер, осмелился задать ему вопрос по поводу нетрадиционных сексуальных ориентаций.

– Это про пидаров, што ли? – вскинулся Питер.

– Скажем, о гомосексуальности, – скорректировал доктор.

– О-оо! Я ненавижу этих выродков! Я мечтаю о таком государстве и обществе, где подобный ад будет невозможен. И я готов ради этого на многое. Этих извращенцев, моральных уродов, грязных животных нужно изолировать всеми путями. И я сам готов в этом участвовать. Я готов их взрывать, резать, уничтожать.

Питер возбудился до красных пятен на лице. Именно по этой реакции Тушканчик определил глубоко запрятанные комплексы латентного гомосексуализма, которые, возможно, могут никогда не проявиться. Или выльются в так называемую вторичную агрессию.

– И у вас есть конкретный план, как бороться с этим явлением?

Питер напустил на себя важный и загадочный вид:

– Будь коварен до бесформенности. Будь загадочен до беззвучности. Только так получится управлять судьбой своего противника! – Цитата явно была заучена заранее, и совсем не обязательно для данного контекста.

В результате Тушканчик определил у него позднее начало пубертации, утробные страхи, комплекс Эдипа и повышенную уязвимость. А также внутреннюю склонность к агрессии.

Но всем этим он поделился с его матерью. В своей же тетрадочке доктор записал:

«Патологическое сознание принципиально не способно к использованию прошлого опыта, к прогнозированию возможных последствий тех или иных действий, к выделению существенного, главного, к целенаправленной деятельности. Патологическое сознание – это неадекватная самооценка и неадекватный уровень притязаний; это скрываемое чувство неполноценности и постоянная готовность к агрессивной контратаке для защиты своей личностной автономии и суверенитета».

Самому же Питеру очкастый грызун посоветовал хотя бы попытаться ухаживать за девочками.

Тот бы и рад был, но ни одна нормальная носительница груди и разреза между ног в его сторону и смотреть не желала.

Спасла Питера, приобщив к взрослым играм, уже по-настоящему зрелая женщина. Приходящая дважды в неделю домработница, бойкая и дородная провинциалка, украдкой попивала из их домашнего бара спиртные напитки. Он однажды застукал ее на месте преступления – она отпивала из всех начатых бутылок, мешая вино, виски, дорогущий коньяк и тягучие сладкие ликеры. Обнаружив наблюдающего за ней хозяйкиного сынка, она предложила полакомиться и ему. Потом они завалились на огроменный диван и затеяли игру в «дочки-матери» – сначала он был младенцем, жадно сосущим полную грудь и позволявшим ловким и нежным рукам играть с его малышом. «Малыш» при этом превращался в невообразимого гиганта, чему деваха радостно смеялась, проделывая с ним своими пухлыми ручками с обгрызенными ногтями всякие фокусы. Потом они менялись ролями, и уже она брала в рот его восставшего воина и доводила его до космических фейерверков в своей глубокой глотке. Через пару недель Флора, так звали соблазнительницу, показала ему, что значит стать мужчиной по-настоящему. Это привело неофита в полный восторг, и он решил, что теперь его жизнь ДОЛЖНА полностью измениться.

Так они проводили время дважды в неделю, после уроков. Пока старые молодожены развлекались в престижном «дико аристократическом» клубе, играя в бридж, и насасывались коктейлями в присутствии таких же, как они, высокородных посетителей.

За то лето Питер вырос на несколько сантиметров, необыкновенно похорошел лицом, отрастил романтическую гриву и вернулся в класс не «недоебком», как его дразнили раньше, а агрессивным маленьким волчонком, готовым наброситься на любого обидчика. От комплексов он, как ни странно, так и не избавился, просто одни сменились другими – теперь ему хотелось всем мстить за свои бывшие унижения, реальные и мнимые. И тут-то он и понял, как боятся сильных! Причем не обязательно быть действительно сильным, достаточно себя таковым прокламировать. Для этого нужно было только определить всех близлежащих ублюдков и объединить их на почве ненависти к нормальненьким – хомячкам, как он их называл. Естественно, объявив себя вождем. И еще он понял, как варварством можно победить любое человеколюбивое начинание. И чем непристойней форма варварства, тем убедительней победа. На крайний случай, чтобы взрослые не приебывались со своими нравоучениями, можно было притвориться эдакой трудно взрослеющей особью, с сопутствующими этому переходному возрасту странностями.

Притворяться вообще стало его любимым занятием, практически смыслом жизни. Притворяться, что он такой же, как все, – научиться веселой разудалой открытости, обезоруживающей любого. Научиться покорять своей «искренностью», «простотой», «великодушием», тогда как по натуре он был дьявольски скрытен, практически герметичен в своих чувствах. Он даже другое имя себе придумал для второй жизни – Поль. Как два апостола – Петр и Павел. Или как доктор Джекил и мистер Хайд. Еще он научился, когда надо «давать жесткача», убеждать, что насилие – единственный путь добиваться своего, приходить к цели, защищать Идею.

Свои дальнейшие отношения с женщинами он строил по тому же принципу – быть таким, каким тебя желают видеть. Уметь брать женщин той самой силой, которая казалась им мужественностью. А если надо, уметь отдаваться самому, поражая своей готовностью к любым унижениям. Уметь быть шлюхой и безжалостным мачо, покорной жертвой и бессердечным насильником. То есть стать таким, о каком мечтают все эти взрослые телки, так называемым «шикарным» любовником.

По крайней мере, именно таким он видел себя сам и был уверен, что сумеет навязать этот образ некоего высшего существа окружающему миру. Тогда-то он и решил жить двойной жизнью – как же иначе ницшевский сверхчеловек может проявить себя? Питер проштудировал практически все его работы, что, однако, не означало, что он их хоть наполовину понял. Зато главная идея этого самого «сверхчеловека» очень пришлась ему по вкусу.

Особенно идея нового Христа, вернее, анти-Христа, приносящего новые ценности. И возвещающая главную, объединяющую людей цель – уберменш[4]4
  Ubermensch (нем.) – сверхчеловек, образ, введенный Ф. Ницше в произведении «Так говорил Заратустра».


[Закрыть]
, сверхчеловек. И Питер с удовольствием примерял эту маску на себя. Тем более что он, в отличие от Заратустры, точно разобрался, что в этом мире представляет зло, а что добро. И конечно же, со всеми комплексами было покончено – плевать он хотел на своего засранца отца-педика и озабоченную баблом говноматку!

Теперь в его жизни появилось главное – Идея, с большой буквы. Именно об этом он сегодня и собирался говорить на встрече со своими товарищами – он всех их намеревался призвать стать сверхчеловеками! Противопоставив себя «последним людям», то есть стадным, которые стремятся как можно больше походить на всех других. Он готов был объяснить им, что совершеннейшим экземпляром может стать каждый, но далеко не каждый реализует эту возможность. И именно поэтому он обращается не к каждому, а только к избранным, каковыми их и считает (что было, конечно, наглой ложью – они принадлежали тому же стаду, только им посчастливилось встретить на своем пути Питера). И конечно, главным уберменшем должен был остаться все-таки он, Питер.

Собирались они, как всегда, в пивной, хозяин которой был из числа их приверженцев, он даже заведение свое называл символически «HOFBRÄUHAUS[5]5
  «Придворная пивоварня» – пивной ресторан в Мюнхене, который в разные годы посещали известные политические деятели, Ленин, Гитлер и др.


[Закрыть]
», что для не германофонного населения мало о чем говорило. Зато те, кому надо, очень хорошо понимали эту незамысловатую символику. Правда, на вывеске пивнушки значилось всего лишь «Семейный паб». И когда являлась грозная толстуха – жена хозяина, всем немедленно приходилось прекращать разговорчики и изображать из себя невинных обывателей.

Сегодня хозяин сообщил, что жена приболела и вообще повесил на дверь табличку о том, что в заведении проходит частная вечеринка.

И вот уже Питер с торжественностью римлянина поднимает, как жезл, зажатую в руке кружку пива. Его темные блестящие кудри чуть растрепались, обычно матовая бледность лица подсвечена нежным румянцем – с такой внешностью героев-любовников играть, а не мир перестраивать, но природа-матушка любит подобные шутки, награждать революционно-демонические души ангельско-невинной внешностью – так Питер видел себя со стороны.

Все собравшиеся, а их всего-то с дюжину набралось, из тех, кому сегодня совсем уже больше некуда податься, повторяют жест, потрясая своими кружками с пенящимся напитком.

– «История настойчиво и не без ехидства напоминает нам, что с сотворения мира все бунты против человеческой подлости и угнетения начинались одним храбрецом из десяти тысяч. Тогда как все остальные робко ждали и медленно, нехотя, под влиянием этого человека и его единомышленников из других десятков тысяч, присоединялись к движению[6]6
  Цитата из произведения М. Твена «Бунт начинают храбрецы».


[Закрыть]
». – Питер легко цитировал классика, благо памятью владел незаурядной, выдавая его размышления за свои собственные, абсолютно справедливо полагая, что никто из присутствующих первоисточника не знал и знать не мог, по определению.

Сегодня он собирался говорить на тему насколько животрепещущую, настолько же и «неполиткорректную» – исламизация Европы и его страны, в частности. И он хотел проверить на этой публике свой дар трибуна и бойца.

– Я сегодня буду говорить о страшном. О страшном и грустном – о положении в нашей с вами стране. Это уже не та страна, гражданством которой можно гордиться. Ее вместе со всей Европой разъедает страшная напасть, разрушительная, как серная кислота. И все мы знаем имя этой заразы – ИСЛАМИЗМ. И вот, под маской терпимости, желая доказать самим себе, что мы излечились от вируса расовой вражды, мы открыли ворота двадцати миллионам мусульман, которые принесли к нам глупость и невежество, религиозный радикализм и нетерпимость, преступность и бедность, вызванные нежеланием работать и поддерживать достойное существование своих семей. Они превратили прекрасные города Англии, Испании, Франции, Бельгии и Голландии в часть третьего мира, тонущую в грязи, мракобесии и наглой преступности. Они селятся в квартирах, предоставленных бесплатно правительством, и в стенах этих квартир строят планы, как убить и уничтожить наивных «хозяев». Мы обменяли культуру на фанатичную ненависть, творческий дар на дар разрушения, интеллигентность на отсталость и первобытные предрассудки.

Питер перевел дух и обвел взглядом присутствующих – ему внимали с энтузиазмом и полным принятием.

Питер к тому моменту уже отлично понимал, что в основном человеку и приказывать-то не приходится – он подличает и свинничает по зову души. И чтобы разбудить этот зов, нужно всего ничего – пощекотать самолюбие жалкого индивидуума, объяснив ему его собственную «избранность».

– И это после террористических атак в Америке и в Европе, в разных точках земного шара, от Бали до Лондона, мы должны быть политкорректными?! Эти бесноватые расположились здесь как дома, ходят по нашим улицам в своих длинных балахонах с закутанными в тряпки жирными женами, плодятся как тараканы, понастроили свои мечети и медресе, где прямо у нас под носом они взращивают будущих фундаменталистов, вколачивая в их детские головы свои варварские понятия и доктрины.

– Мы для них гяуры – грязные псы. Они пользуются всеми нашими благами в своих целях, для нашего же будущего уничтожения. А мы смотрим на это и тешим себя надеждой на их перевоспитание. Правильно, что они нас презирают.

– Это – НАША СТРАНА, НАША ЗЕМЛЯ и НАШ ОБРАЗ ЖИЗНИ! – выкрикнул один из слушателей.

– Пусть подчиняются или катятся отсюда. Их сюда никто не звал, – поддержал другой.

– Почему мы молчим? – продолжал Питер. – Они нас запугали? Почему не реагирует наше правительство? «Мультикультури-ии-изм», – передразнил он кого-то.

– Трусы и слабаки! – отреагировали в зале. – Мудаки политкорректные. А эти наглые мракобесы наши же законы против нас используют.

– Говорят, что не всякий мусульманин террорист, – задиристо выкрикнул Питер. – Это правда. Зато практически всякий террорист – исламист. А практически любой мусульманин – сочувствующий. И речь сегодня о нашествии на НАШ мир.

– Мигранты – это армия вторжения. Ее авангард! – прокомментировал бритый наголо прыщавый тип.

– И иммигрант, который не хочет интегрироваться в культуру принимающей его страны, пилит сук, на котором сидит. Но, к сожалению, на этом суку сидим и все мы. И рухнем первыми, они-то разбегутся по другим деревьям – чем примитивней раса, тем выше ее выживаемость. – Питер, произнося эти слова, чувствовал себя трибуном, философом, фюрером. – Наша страна стала мировым посмешищем. Она окружена коварным врагом. Началось вымирание белой расы. Без войн, эпидемий и голода. Чтобы не осознавать это, надо быть слепым и тупым слабаком. Таковой Европа сегодня и является. Ее надо спасать. И сделать это должны мы.

Ему бурно аплодировали.

Он был собой очень доволен. Да, он умел покорять! Брать в плен! Порабощать! Умел подчинять себе массы. Недаром он держит себя за сверхчеловека, способного на все. Порок, коварство, беспощадность. И, сразу после, благостность, готовность к жертве. Главное, себя потешить. А все эти презренные муравьи вокруг… на то они и муравьи, чтобы употреблять их себе на пользу. И конечно, при всем этом не терять ясность ума. О пламенный пах, о, холодная голова и стальные мышцы! И мысли о своем величии. И скором грехопадении.

Глядя на эти ничтожества, внимающие ему, Питер радовался как некрофил, забравшийся в городской морг.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации