Читать книгу "Белая женщина в племени чёрных масаи. Приключенческая повесть"

Глава 17. Дары цивилизации

Масаи слишком далеки от внешнего мира в любом смысле. Телевидение и радио у них отсутствуют, как и в двух соседних мусульманских деревнях, ведь об электричестве тут знают только понаслышке. Но в жизни людей леса появился приятный момент, это сотовая связь, которая иногда пробивалась здесь по ночам. У Монти имелся телефон, с которым он не расставался, использовал его в деловом общении с масаи из дальних мест.

А тут вдруг у наших женщин появился ещё один телефон. При каждой свободной минуте мы смотрели видео танцев масаи и слушали их песни. На телефон были записаны профессиональные концерты кенийских и танзанийских артистов, к тому же много фото разных больших городов. Оказалось, что в каком-то соседнем лесу молодой масаи приехал с городской работы и привёз много видео, загруженных из интернета на телефон, и вот этот телефон пошёл по рукам. Телефон ходил по горам, по долам, и наконец-то дошёл до нас. Если телефон разряжался, то его заряжали вновь и передавали следующим горам. У нас мобильник пробыл четыре дня, а потом дети сбегали в деревню за два километра, зарядили батарею и передали «эстафету» дальше. За этих четыре дня каждый член нашей большой семьи пересмотрел видео и фото не по одному разу. Особенно радовались дети. Даже маленький сын Эсты, который всегда сидел у неё за спиной, настойчиво требовал увлекательную игрушку, плача крокодильими слезами.

После этого я решила сделать Эсте подарок. Я купила ей новенький телефон. Пусть даже музыки в нём ещё не было, зато она теперь могла позвонить ночью своему мужу, если он ушёл в лес в поисках стада. Было столько радости в общине, что мне даже сложно описать. Все соседи приходили смотреть на телефон и убедиться, что это – правда. Теперь уже новый мобильник все крутили и изучали каждый вечер, но в основном использовали пока, как фонарь.

Так я ещё и фонарь купила! Большой фонарь, вроде прожектора и каждый вечер выносила его на улицу и подвешивала к своей крыше. Под фонарь собирались все, а детей просто не возможно было отправить спать, ведь каждое утро они вставали вместе с взрослыми и должны были высыпаться. Только один недостаток был у того фонаря, на него летели все насекомые из лесу. Они бились в него и осыпались вниз, насекомые ползали по стене дома, по земле, по людям, поэтому все усаживались подальше от этого светильника.

Неприятным моментом было ещё и то, что все ползучие и летучие насекомые пробирались в мой дом в зазоры под крышей, и я жутко переживала за себя, поэтому перед сном густо брызгала дихлофосом свои «хоромы», где уже были привязаны козлятки и сонные куры забились по углам. Всякий раз переживала за животных, что бы выжили, ведь потом не рассчиталась бы!

Четырёхлетний сын Эсты Ленукуэт был маленьким и самым главным пастушком. Весёлый и шумный хохотун, которого даже десятилетние дети слушались, смышлёный и хозяйственный мальчишка всегда обо всех заботился. Всякий раз Ленукуэт приносил из лесу съедобные листья и плоды акаций на всю семью, при этом раздавал каждому и в равных порциях. Все эти дары леса были кислее лимона, но ели их все и мне приходилось есть тоже. Ленукуэт убирал территорию перед домами, собирал мусор, конфетные фантики и все дети ему помогали. Я одаривала этого ребёнка больше всех. У мальчишки было своё закреплённое маленькое стадо, с которым целый день он проводил в лесу.

Однажды выйдя утром из дома, увидела Ленукуэта лежащим у стены на пустом мешке из-под маиса, свою голову он укрыл своим же платьем. Масаи, хоть мужчины, хоть женщины, всегда спят, укрыв голову, при этом не особенно укрывают тело, вот и ребёнок, подумала, что спит. Оказалось, что мальчик был болен. Я дала ему выпить таблетки, что б лечение было быстрое. Ясное дело, что есть деревья, коренья, но пока их найдёшь, нарубишь, отваришь – уже и помер. Но я сейчас не об этом. Маленькое стадо Ленукуэта стояло рядом и ждало, когда он встанет. Козы и телята стояли с понурыми головами. Эста отогнала их в лес пастись, но животные вернулись через 15 минут. Потом Монти отогнал животных сам, но стадо снова вернулось. До самого вечера пастушок лежал, а его стадо на него смотрело. Так и загнали телят на ночь в загон голодными. Ленукуэт встал на следующий день, как ни в чём не бывало.

Энергию ребёнку некуда было девать, и он сломанной мотыгой перемотыжил всю землю вокруг дома, снова смеялся и прыгал в одном сандалике, погоняя своим детским посохом телят. Совсем недавно Ленукуэт имел полный комплект обуви, теперь только один башмак остался, так и продолжал ходить в одном, как многие дети масаи. Этот ребёнок заражал своей энергетикой всех. Телята и козлята прыгали вместе с Ленукуэтом. Было ощущение, что животные и ребёнок говорили на языке чувств. Все вокруг, и взрослые, и дети, начинали смеяться.

После этого случая с выздоровлением ребёнка, ко мне стали приходить масаи отовсюду; у кого-то голова болела, кого-то собака укусила, а кто-то впрок попросить лекарств на случай болезни. Вся моя аптечка закончилась незаметно для меня. Основные медикаменты я оставила в своей общине.

А тут сезон дождей начался незаметно. Сначала ливни шли по ночам, а потом всё сильнее, да ещё и днём. Мой дом стал течь. Назревала катастрофа с «обрушением крыши». Решила, что надо уезжать и заявила о своём решении. Масаи, видно посовещавшись, отправили гонца в лес и жестом попросили ждать. Подросток к вечеру вернулся. Оказалось, что он был послан за палаткой на соседнюю гору, но дома не было взрослых, только дети, поэтому вернулся пустой. Я просто была растрогана заботой масаи. Ещё одну ночь пришлось переспать в доме, а утром двое взрослых и я пошли за палаткой.

Две реки преодолели, которые уже заполнялись мутной водой, и колодцы занесло песком, но бурные потоки появлялись только после сильного дождя, поэтому женщины пока ещё копали ямы и набирали воду. Мои масаи говорили со встречными и путь оказался долог, но палатку добыли. Вернувшись, уже почти ночью её установили под навес, а очаг перенесли в мой дом, дожди его заливали. Коровья шкура в палатку не влезала, можно было её порвать, как и ветками от кустов, поэтому требовался матрас. Матраса не было, но было тёплое красное одеяло, которое имел всякий масаи, что бы накинуть на себя в холод. Такое одеяло имела и я. Много раз пожалела о том, что не взяла свою палатку и спальник. Знать бы!

Ещё два дня жила в палатке, но тут заболел следующий ребёнок в семье. Предполагаю, что была дизентерия. Надо было выехать на время. На следующий день, оставив свои вещи у масаи, я отправилась с маленьким рюкзачком в деревню Лингатеи, что бы оттуда уехать на базар в деревню Кетето и купить там матрас, а заодно пожить дней пять в отеле.

Глава 18. Тетради и ручки для детей масаи

Небо в тот день казалось чернее ночи, и я спешила до дождя прийти в деревню Лингатеи, что бы оттуда утром уехать в городок Кетето. Даже обезьяны ревели в лесу, думая, что наступила ночь. Эста дала мне пакет с корнями для чая. Заваривать чай я уже умела и делала это постоянно, где приходилось остаться на ночь. Каково было моё удивление, когда я пришла в деревню, а меня там тоже ждал пакет с корнями от семьи Мануэля! Хозяин гестхауза мне его и передал. Оказалось, что такие деревья в моём лесу не росли, а только в лесу Мануэля! Удивительно, какое большое значение эти люди придавали всевозможным отварам. Через несколько дней, возвращаясь обратно, я забрала эти корни в общину, чем обрадовала своих масаи. Корни и кору можно было хранить долго, специально масаи ничего не сушили, употребляя всё в свежем виде.

А в тот день – едва я оказалась в своём номере – началось светопреставление! Ураган уносил травяные крыши, поднимая в воздух мусор и пыль. Людей валило с ног. Все бежали от стихии не в силах сопротивляться порывам ветра. Моя железная крыша гремела, как гонг. А потом обрушилось небо! Грохот от дождя стоял такой, что я втянула голову в плечи в ожидании катастрофы. В гестхауз набился народ в мокрых накидках. Я подумала про своих. Как они там, в лесу? Дождь шёл всю ночь, я даже не была уверена что уеду утром в Кетето, ведь только один утренний автобус туда идёт, но, к моему счастью, утром непогода успокоилась, и, прыгая через лужи, в темноте вышла на дорогу. Автобуса долго не было – уже и рассвело, и народу поприбавилось, а он появился с опозданием в два часа. В лесах размыло дороги, и реки наполнились, ведь проблема передвижения по грунтовке – тут актуальна.

***

В округе моего лесного проживания на сотни километров не было интернета, поэтому ехать за ним надо в Арушу за 600 км или в Додому – административную столицу страны, и это было бы чуть ближе. По интернету уже скучала, да и домой давно пора было написать, хоть я и предупредила своих домашних заранее, что ищу деревню масаи, что б у них пожить и с сообщениями могут быть проблемы, но всё равно хотелось выплеснуть им свои эмоции. Интернет в Кетето, любезно предложенный мне в одном из крошечных офисов и долго мною терзаемый, не откликнулся.

Тут меня опять остановили на улице люди с удостоверениями и спросили разрешение на пребывание в зоне масаи, снова пришлось придумывать историю про транзит. В Кетето разместилась в, уже знакомом мне, отеле Riverine, а на следующий день уехала в Додому за глотком цивилизации. Когда вернулась через шесть дней снова в Кетето, то в отеле Riverine я оказалась уже не одна – группа активистов-преподавателей из 12-ти человек проживала там же. Каждый день они уезжали с утра на митинги, где проводили работу с масаи по всеобщей грамотности – разъясняли им законы страны и её порядки. Над машинами активистов развивались флаги Танзании и в рупор они оповещали всех жителей о собраниях. Уж не знаю, как относились к этому масаи, но мне было приятно, что правительство вело борьбу с неграмотностью в ареале проживания этого народа.

Вечерами с активистами я ходила на ужин. Моё сообщение о том, что живу в лесу у масаи, а в городок приехала, что бы сделать педикюр, вызвало недоумение в кругу моих новых знакомых. Они не могли поверить, что я поеду обратно в лес. Им просто в голову не приходило, что белая женщина из России после своей квартиры со всеми удовольствиями, может оказаться в лесу среди африканского народа, ведущего полудикий и полукочевой образ жизни, к тому же прожить с теми людьми почти два месяца. А мне было трудно всем объяснить своё восторженное состояние души, своё счастливое каждодневное пребывание в африканском лесу, который был полон сюрпризов и удивлений.

Вместе с инициативной группой попала на одно собрание, куда меня пригласили, так мои новые знакомые не лекцию проводили, а меня показывали, как рекламу. Говорили всем, что живу в лесу и учу детей английскому языку, что отчасти могло быть правдой. Масаи явно недоумевали, им хоть бы на своём языке писать научиться! А когда я уезжала в Лингатеи, чтобы вернуться в общину, то преподаватели дали мне с собой тетради и ручки для детей из леса.

В Кетето на базаре все-таки купила паралоновый матрас для своей палатки, мне его там же аккуратно свернули и завязали в рулон. Простившись с преподавателями-активистами, через несколько дней вернулась в лес, не забыв захватить с собой тетради и ручки, а ещё пакет с корнями от Мануэля в д. Лингатеи. Там же знакомый масаи одолжил посох, и подвесил мой матрас на него, но с договором о возврате.

Глава 19. Возвращение в лес

Деревенский мотоциклист вёз меня полями в общину, где весь маис был смыт вместе с землёй. Дорога превратилась в жуткий глубокий овраг, и стало ясно, что ураган, прошедший несколько дней назад, наделал бед. Первыми меня увидели дети. Они бежали навстречу, подгоняемые собаками. Шум, гам устроили.

Понятное дело, конфеты у них закончились, мандази все съели, сахар на исходе. Тут взрослые вышли на шум. Я им корни вручила и они сразу чай заваривать пошли, радуясь подарку. Матрас у меня Эста забрала и в мою палатку потащила. Сказала, что идут дожди и мои вещи находятся в доме. Я понимала, что с дождями долго здесь не протяну, но как-то не могла сказать сразу людям, что мне уже пора оставить общину. Начала издалека, что скоро самолёт полетит в Россию, а Эста удивилась: «Зачем ехать в Россию? Ведь в лесу хорошо». Логика была железной.

Пока меня не было – ураган размыл крыши домов, и люди приступили к их замене. Счищали всю землю, клали свежий дёрн. Особенно горьким стал тот факт, что смыло общинное поле с кукурузой, которое раскорчёвывали и обрабатывали, благо дети в тот день успели пригнать стадо. Но самой плохой новостью стало то, что за моё отсутствие ещё два человека переболели, как и думала, дизентерией. Надо было уезжать.

Трава и деревья в лесу стали сырыми и холодными. Кроссовки быстро намокали, тяжелея от комьев налипшей грязи. Ходить в летней обуви было холодно и сушить её оказалось проблематично. Стало абсолютно понятно, что в сезон дождей жить в лесу не смогу. Я вдруг почувствовала себя слабой.

***

Моя община с наступлением влажного сезона занялась стиркой, развесив свои платья по всем деревьям и заборам. Только одно дерево оставляли не занятым – это моё. Вещи сохли с трудом, но воды было достаточно. На ночь выставляли вёдра под дождь, а к утру они были полные. Масаи купали детей и мылись сами, не экономя воду. На помывку все взрослые уходили в лес со своим ведром. Я так не могла, поэтому продолжала купаться в доме. Очаг там тлел постоянно, застилая хижину дымом. Всякий раз мне казалось, что пока искупаюсь – задохнусь. Дышать можно было, лишь только присев на корточки, а люди ведь в этом доме спали. Мне казалось, что тех зазоров под крышей совершенно не достаточно, что бы нормально дышать.

В день моего возвращения детям ручки раздала, тетрадки, а они не знали что с этим делать. Тогда обратно собрала, но дети уже от меня не отходили. У каждого была зелёная ветка, которой гоняли своих мух, благо я приучила, даже не приучила, а потребовала, что бы ко мне подходили с веткой. А когда рядом не было взрослых, то брызгала детские платья дихлофосом, требуя закрыть лицо руками. Тем же самым обрабатывала для профилактики и своё жилище на ночь, всякий раз надеясь, что козлята с курами доживут до утра. В общем, вела борьбу с насекомыми всеми доступными средствами.

Пока не было дождя, вынесла табуретки, решив начать обучение детей с азов. Снова раздала всем тетрадные листы и ручки, а дети их даже держать не умеют. Сыновья Эсты быстро к ручкам приноровились, но крючки и палочки у них не получались. Я «цветик-семицветик» коряво нарисовала, так все смотреть собрались. Удивилась, значит, они и рисовать не могут, поэтому, когда просила взрослых нарисовать мне животное, которое убили, то никто из них не смог этого сделать. Даже взрослые не умеют держать ручку! То, что для нас кажется простым и само собой разумеющимся – для масаи целая наука. Мне стало понятно многое. Когда я делала записи в своём дневнике, сидя на маленькой табуретке в тени под деревом, вокруг собирались все, и малые и старые, наблюдая за моей работой. Да, они ничего не понимали, но им было интересно, что я пишу ручкой, и как быстро и непонятно я это делаю. Мы удивлялись, наблюдая друг за другом изо дня в день.

Ручки и тетрадки отнесла в школу мусульманским детям, а для своей семьи купила основной набор продуктов, это для их детей куда важнее науки. Возвращалась в общину вместе с мамой Монти – она несла пакет, а я за птицами-носорогами бегала, что бы сделать снимки, и наколола ногу через кроссовки. Шип застрял в подошве. Такое случалось и раньше, поэтому значения не придала. Рахема, так звали маму, сразу позвала своего сына, и тот отдал мне свой сандалий до дома дойти.

Сандалии у масаи особенные. Они практически не снашиваются. Изготавливают их из шины от мотоцикла. Прикрепляют резиновые ремешки и вставляют резиновую трубочку между пальцев, а на неё надевают бусинки, что б регулировать высоту перемычки и её натяжение – получаются сандалии. Когда снашиваются ремешки, их меняют и обувь снова новая. К тому-же подошва имеет закруглённые бока, как и форма самой шины, поэтому колючки такой обуви не страшны.

Для этих целей мусульмане продают старые покрышки от своих мотоциклов кусками нужного размера, и к ним же длинные резиновые ленточки-тесёмки, точь-в-точь, как резинки для рогаток у наших мальчишек. Масаи покупают эти полуфабрикаты и сами делают сандалии нужного размера. Готовая обувь тоже продаётся из больших куч сваленных на землю, но её размер всегда один – 40.

Глава 20. Нежданная проблема и прощание с масаи

Значения уколу в ногу не придала, рассчитывая через пару дней выехать из леса. Ночами ручьи уже бежали под моей палаткой, но холодно не было благодаря «свежекупленному» куску паралона. Выехать по плану не получилось – нога вдруг стала болеть и раздуваться. Через два дня не то, чтобы куда-то ехать, а уже и ходить не могла.

Масаи грели воду в доме, потом парили мне ногу с корой дерева и солью, а затем смазывали её керосином и бинтовали листьями. Дождь шёл уже и днём, утихая на полчаса, и снова включал свой холодный душ.

В эти, больные для меня, дни Монти поехал на рынок в одну из деревень по своим делам. Там он приобрёл сим-карту для телефона Эсты, разные препараты для ухода за стадом, а ещё женскую обувь. Яркие шлёпанцы масаи, расшитые бисером, он привёз для меня, сказав, что эту обувь колючки не берут. Он преподнёс мне их, как дорогие башмачки, как драгоценный подарок. У меня даже сердце защемило от такой опеки. Я чувствовала себя плохо, поднялась температура. Эста вернула мои антибиотики, и я принялась их пить, запивая молоком. Я боялась столбняка, ведь прививки от него у меня не было. Какие лекарства пить в этом случае – не знала, поэтому пила то, что было на тот момент под рукой.

В этот же день женщины начали строить для меня новый, более надёжный дом.

Под дождём, не имея другой одежды, кроме своих платьев-накидок, они выкопали ямы и установили столбы. Накрыли конструкцию тентом, после чего перенесли под него мою палатку.

Приходили масаи с округи. Они с тревогой смотрели на меня. Ещё недавно я сама всех лечила, а теперь вот…. Несколько ночей провела в новом месте, пока не стала ходить. Я чувствовала себя виноватой, доставив хлопоты для масаи. Забота людей леса обо мне глубоко тронула душу.

Лёжа в своём «убежище» вечерами, я слушала не громкое пение женщин, едва доносившееся из их дома. Запах дыма от очага расстилался по лесу. Дождь шумел в кронах деревьев, скатываясь на мой тент. Собаки фыркали, лёжа вокруг палатки под навесом, добросовестно меня охраняя. Кстати, их кормили угали, чередуя с костями, оставшимися после трапезы людей. Собаки с удовольствием ели эту маисовую кашу, как и сами масаи.

***

К моему отъезду готовились все. Женщины накопали корней разных деревьев. Завернули отдельно в листья, и показали на мне, для каких органов полезны корни. Я на бумаге всё подписала по-русски. Монти с вечера позвонил в д. Лингатеи и решил проблему транспорта. Дети вились вокруг. Пришли масаи попрощаться, которые знали о моём отбытии. Эста решила подарить мне коровью шкуру и, свернув её рулоном, стала толстой проволокой прикручивать к чемодану. Видимо, шкура была самой ценной вещью, что хотела мне дать, а я попросила калАбос из-под молока. Эста недоумевала – зачем мне калабос, если даже одной коровы не имею, на шкуре-то спать можно. Ей было невдомёк, что этот сосуд из тыквы будет мне напоминать о них. Запах костра вперемешку с молоком будет возвращать меня в те тропические ночи с танцами и песнями масаи у огня, с незнакомыми звуками дикого леса и светлыми, открытыми сердцами этих детей природы.

Транспорта долго не было. Я прислушивалась к звукам в лесу и дождалась. Далеко-далеко еле слышно работал мотор мотоцикла. Всё ближе его звук, вот уже и в перелесках замелькал, подъезжая. Момелок и Мириям, неловко пожав мне руку, сразу ушли. Они не умели прощаться, да и никто не умел. Рахема сказала, что в августе будут проходить в лесу большие праздники по поводу обряда обрезаний. Много песен будут петь масаи и много танцевать. Коров резать предстоит, и гости отовсюду сойдутся, родственники явятся с других гор. Их старую бабушку, которой под сто лет, привезут, и я должна её увидеть, потому что все меня видели, кроме неё. Я пообещала вернуться – просто не могла сказать «нет».

Сама обняла всех женщин, а мужчинам пожала руку. Вещи привязали к багажнику, и я тронулась в путь, ободряюще жестикулируя руками людям, стоящим на дороге. Я не стану рассказывать, как преодолела размытую дождями лесную тропу, как прощалась с множеством знакомых в д. Лингатеи, как на другой день отправилась на мотоцикле в следующую деревню под названием Сонги, и снова прощальные вечера с танзанийцами. Я не буду рассказывать, как дважды мои друзья из лесу, оказавшись по делам в Сонги, находили меня в местной гостинице.

Скажу только одно, что я, не надеясь на ответ, уже в международном аэропорту Дар-эс-Салама перед вылетом домой набрала номер Эсты. Было десять ночи. С другого конца провода в далёкой общине масаи неожиданно быстро взяли трубку. Моя подружка говорила на родном языке племени. Не зная с чего начать, я просто сказала: «Эста, анёр!», что означало «Я тебя люблю». Помолчав несколько секунд, она тихо ответила: «Анёр, Тамара» и мы рассмеялись. Отключив телефон, присела на скамью. Как же так? Почему всё кончилось? Зачем я уезжаю? Я даже не поняла, отчего у меня потекли слёзы.

Передо мной сновали взад-вперёд озабоченные пассажиры, услужливо суетились носильщики. Всё казалось пустым и бессмысленным, как случайное наваждение, которое вот-вот закончится, и снова окажусь в диком лесу усыпанная его звуками и запахами. Но чуда не случилось.

Серым промозглым утром приземлились в Москве, как будто не было африканского лета, не было танцев масаи у ночного костра, не было и самих масаи. А может это и было чудо? Значит, оно случилось!

***

Странное ощущение потери меня не покидает до сих пор, как будто бы, что-то дорогое моей душе утрачено навсегда. Три года прошло, как вернулась домой, а я не чувствую времени, вроде вчера всё было. Каждый день я вынашиваю мечту о возвращении.