Читать книгу "Не сотворяйте ангелов из женщин"

Чики-пики

Опять мы с ней встречаемся, но где? Я не стала ей, конечно же, звонить, а она сама меня как-то вычислила. Наверное, ей Маринка сказала, что я уже выздоровела. Потому меня дежурный учитель прямо с урока…

Сижу себе, а тут зашла дежурная по школе и к Любви Иосифовне, наклонилась и что-то ей, глядя на меня. Я сразу поняла, что это насчет меня! Это она, медсестра, эта…

– Галя, выйди, пожалуйста, из класса. Простите, Любовь Иосифовна? Можно мне Галю забрать?

– У меня урок, – говорю дежурному учителю, – а вы меня срываете прямо с занятий. Куда вы меня ведете? Я не хочу, я вернусь, я…

– Галочка, ну также никто не делает! Раз веду за собой, так, значит, надо и потом, тебя хотят видеть… Входи!

– Ты? – почти вскрикнула, хотя, так и знала, что увижу именно ее.

– Здравствуй, Галина! Наконец-то я тебя разыскала! Ой, спасибо вам, Антонина Васильевна! Спасибо! – это она все дежурной учительнице, а потом, обернувшись и ко мне:

– Давай выйдем.

– Нет!

– Ну, что ты? Мне надо с тобой переговорить. Или ты хочешь, чтобы я говорила здесь?

– Нет, ладно давай выйдем. Только ненадолго! У меня урок, между прочим, – с укором смотрю на дежурного учителя.

– Иди, иди, Галочка! Любовь Иосифовна разрешила, – ехидно мне отвечает учительница.

– Что тебе надо? – говорю резко, как только остаемся с ней наедине за порогом школы. – Что ты приперлась? Что тебе от меня надо еще? Кажется, ты сама, тогда такими словами меня встречала?

– А ты колючка, как я посмотрю. Вся в свою бабушку!

– А бабушка моя, чем тебе не угодила? Постой, это она, что же, тебя по телефону послала?

Она пропускает мимо мои колючие замечания и просит отвести туда, где она сможет спокойно перекурить. А я ей о том, что курить, вредно!

– Здесь? Тут можно?

И не дождавшись моего одобрения, закуривает.

– Будешь? – протянула мне пачку.

Я демонстративно ее игнорирую. Еще бы? Знала бы, как мне сейчас хочется ей все высказать насчет нее и моего Пилькина и что она с ним путается, и ни будь такой взрослой, то я ей, как дала!

– Что? Хочешь оскорбить, унизить? – как бы прочитав мои мысли, – я ведь сначала ни поняла, а потом уже до меня дошло, – продолжает она, раскуривая сигарету.

– Ну, хорошо, что дошло, наконец-то! – подначиваю зло ее.

– Да, хорошо! – неожиданно радостно со мной соглашается. Она что, со мной играется? Что это она за комедию передо мной тут разыгрывает.

– Сэм!

– Что Сэм?

– Он, Сэм!

– Что он? Скажи толком! Ты что, издеваешься, что ли? – взрываюсь, не сдерживаясь.

– Сэм меня…

– Что, тебя?

– Ну, сама понимаешь?

– Ничего не понимаю? Он-то тут при чем? По-моему, ты сама во всем виновата! Зачем ты к нему, а потом на аборт, ведь он же женатый?

– Да? – она искренне удивляется…

– Да, ты что? Что ты дурочку, передо мной ломаешь? Будто бы ты не знаешь что твой любовник, твой врач…

– Ха, ха, ха! – засмеялась так неожиданно, что я замолкла на полуслове.

– Ты решила что я… Ха, ха, ха! Что я с твоим? Ха, ха, ха!

– Что: ха, ха, ха? —не на шутку злюсь. И даже решила ей все же съездить по наглой и смеющейся физиономии… Потому на нее с кулаками, как бы примеряясь больнее ударить…

– Ой, бабы, сейчас я уписаюсь! Ха, ха, ха!

Смотрю на нее, а она, как с ума сошла, смеется, заливается, а мне, ведь совсем не до смеха.

Мне надо ей как можно больней и чтобы она даже дорогу забыла к нему! Ах ты, прости…

Но вместо всего, я ей грубо, и как бы отхлестывая ее по щекам:

– Ну, все, хватит! Хватит, я сказала! Я кому говорю? Закончила? Хватит!

Но она точно ведь чокнулась!

Чем я к ней серьезнее и громче, тем она также громче и заливистей! Ну, гадина! Сейчас я тебя!

– Ты замолчишь, наконец? Сколько мне можно тебе говорить? Ты что, глядь!

Говорю матюгом, хотя таких слов никогда и никому! Достала она меня! ей-богу, достала! Если она не замолчит, то я ее сейчас…

– Хорошо, хорошо… Только ты ничего не говори, я все объясню, ладно? Ой, мама! Видела бы ты сейчас себя со стороны? Ха, ха, ха! – снова заладила свое: ха, ха.

Отвернулась и про себя решила уйти. Уже развернулась. Тогда она схватила за руку и сразу же, без всякого смеха, серьезно и глядя прямо в глаза.

– Мне надо, чтобы ты подтвердила, что твой отец меня отпускал и что ты вместо меня, пока я сдавала анализы и была на аборте. А твой отец уехал, а я на него рассчитывала, что он подтвердит, как было на самом деле. А то меня собираются с треском выгнать с работы за прогулы. А у меня причина была серьезная… И теперь мне надо, чтобы ты им все сказала, если они тебя спросят! Ты им об этом расскажешь?

Вцепилась мне в руку и чуть не повисла, а сама глазами в меня такими просящими и такими жалкими, да еще и безумными!

Она сумасшедшая! Нет, точно! Вернее, она не была такой, а сейчас стала ей! Так, что же мне делать? Руку надо освободить, руку…

И принялась отдирать ее руку от своей. Она все так же, потом отпуская руку, совсем пригнулась к земле и вдруг завыла! Завыла! Да что же это такое? Я ничего не понимаю!

Так, постой! Постой! Что там она про него сказала? – наконец-то до меня стали доходить ее слова о том, что она вовсе не от него, а от какого-то там…

Оказывается, она не от него? Да! Да! Как же я, так? Да она говорит совсем о другом мужчине, о Сэме! Или как его, там?

Не от него, нет! Ура! Не он, не он! И он снова со мной! Он! Он!

– Я сейчас! Я, я… Успокойся, Ниночка! Я во всем тебе помогу! Нет, точно! Не смотри на меня, так, прошу тебя? Ниночка, прости! Я не знаю, но поначалу я не поняла ничего… До меня только сейчас дошло. Что ты залетела от Сэма! А я-то все думала, что ты с… моим, прости с твоим нет, с моим отчимом… Вот! А ты, оказывается, с Сэмом и доктор тут ни при чем… Прости меня, Нина, прости!

Эта фразы забрали мои последние силы и я, от осознания его непричастности, от освобождения страшного подозрения, моей дикой ревности…

Тогда я еще не знала губительной силы ревности, особенно женской, когда такая, как я запросто могла зарезать, задушить, не то что съездить кому-то по физиономии…

О, Господи! Спасибо, спасибо, что снял с меня непомерную тяжесть!

И я от радостной слабости, освобождения от своей первой ревности…

И следом сама…

Сидим и как две дуры, плачем!

Если бы кто нас увидел со стороны, то подумал, что две пьяницы – девки, какие-то забулдыги, напились и ревут как белуги. Хотя я никогда не слышала, как какие-то белуги ревут?

Вот до чего мужики могут девочек довести!

– Дай мне закурить! Не могу! – теперь уже сама ее прошу.

– На, бери, бери родненькая… Как же я тебе благодарна, – причитает она.

– Нет, это я тебе благодарна, ты меня просто спасла!

– Нет, что ты? Это ты, ты меня, словно воскресила! А то я уже думала, что руки на себя наложу! Во, как! А тут ты! Спасибо тебе, милая! Спасибо!

– Ну, что ты, Ниночка? Если бы ты только знала, что я от ревности с тобой хотела сделать? Ты даже не представляешь!

И мы, склонившись, курим, сильно затягиваясь, отчего я поминутно кашляю, а она, пока я дергаюсь, ждет солидарно и про моей спинке слегка своим кулачком постукивает…

Потом даже не знаю, как ее благодарить и с чего начать выяснение отношений между мной и ее мужчиной… Главное, она никогда не была с моим дорогим доктором в близких отношениях о чем я раньше думала, а она узнала, что я никогда ничего общего не имела с Сэмом. Ну, так я хотела, чтобы она так думала. А на самом-то деле мне было что от нее скрывать и я постаралась…

И, как говориться, каждая, чего хотела, то и услышала от своей новой подруги. Реабилитация подозрений в измене наших мужчин необыкновенно сблизило. Расстались закадычными друзьями.

Не сон, а явь

– Ну и что ты дальше намерен делать? – спрашиваю, пока он вытаскивает свои вещи из чемодана и закладывает их в шкаф.

– Как, что? Работать, жить…

– А с кем? – ляпнула, не удержалась, ведь! Вот же я…

– Как это? С тобой, с бабушкой нашей… Ну, что ты такое спрашиваешь? Ты сама-то, что думаешь?

– Что я думаю?

– Ну, хватит! – говорит бабушка, выходя из комнаты с бутылкой настойки в руке. – Пошли пить мировую.

– Так, вам же нельзя! – говорит он и хочет ее отобрать у нее.

– Знаешь, зятек…

– Знаю!

– Эх, да ничего ты не знаешь? – и так посмотрела на меня… На меня, ведь!

Так! Только не оробеть и себя не выдать! Так, кажется, бабушка Рита всегда говорит.

Уйми дрожь, успокойся… Ну, что ты? Но также нельзя! Ну же, спокойнее, еще, еще… И не думай, пока что и ничего не загадывай! И пожалуйста, не смотри ты на эту постель! Не твоя она… Поняла? Не твоя…

А чья? Чья? Ведь она уже и не ее, не ее, ведь!

Потом мы сидели…

Они выпили и даже мне капельку, и я с ними – за непутевую мать. А потом они еще все сидят, а я уже не могу рядом. Боюсь, и меня вдруг как начало колотить…

– Внученька, ты что? Не заболела ли? Знаешь, иди-ка и ложись. А мы посидим. Взрослые будут разговоры… Иди, иди… Никуда твой, никуда не денется доктор! Поняла? – и опять на меня, как глянет! Выскочила из кухни. Вылетела, горю вся!

Боже, что творится со мной! Господи, спасибо тебе! За все, за все! За него, что он снова со мной и рядом, за то, что он наконец-то свободен! Он свободен! Свободен! И он мой! Мой! Никому его не отдам!

Проходит неделя…

Я летаю и пою…

Все у меня прекрасно и спорится. Школа, а потом как реактивная мчусь домой… К нему, все ему. Готовлю, стираю… Пока бабушка не видит, я его вещи беру и…О, это он так прекрасно пахнет! Его вещи! Любуюсь и млею. Себе самой не верю…

Проходит вторая неделя…

Я летаю, как прежде, но уже какой-то червячок ползет и мешает мне все так ощущать, как раньше, с радостью.

Сегодня я рядом с ним и мы в кафе!

Представляете, я и он! Вместе с ним! Боже, я умру рядом. Не могу спокойно смотреть на него, умираю… Боже, дай же мне силы!

Потом он меня под руку и мы идем, а он не замечает, что со мной происходит и о чем-то рассказывает мне и рассказывает…

А я что? Я ведь ничего не слышу! Вернее, слышу только его голос и млею рядом с ним. Потому что мы идем под ручку, и я на его руку опираюсь почти повисла. Держу! Не могу даже представить во сне, что кто-то с ним рядом, не я. Нет, такого не будет никогда! Никогда я все для этого сделаю!

– А вот и мы! – говорит он, заходя в квартиру. – А где же баба?

– Бабуля? Ну, что ты молчишь? – это я ей с радостью.

А потом уже с тревогой…

– Так, только не волнуйся! – говорю ей, пока ее выносят из дома к карете скорой помощи.

Он сразу же принял все меры. Иначе бы она не жила. Инфаркт! Вот, до чего переживания довели.

Оказывается, она никому не говорила, как переживала за дочь и за все, что случилось в нашем доме. Все в себе. Все! И я ей благодарна как никогда! Спасибо, родная! До самой гробовой доски не забуду. Того, что ты все видела, знала и молчала! Молчала, как партизанка у немцев. Ничего не сказала ни слова о том, что я к нему, что во сне его имя шептала. Ничего не говорила по поводу того, что я у их двери подслушивала. Видела и молчала.

А почему? Она что, не понимала?

Что она думала, когда видела, что я за ее зятем ухлестывала? Что? Почему ей, своей дочери, ничего не говорила? А, может, все-таки, говорила?

Вернулись с ним…

Мы вдвоем в квартире. Все! Теперь путь свободен! Грешно так, конечно же, не то что говорить, но и даже подумать!

Еще бы! Он и я рядом и мне можно… Только протяни руку и…

Неловко, испытывая какую-то тяжесть, пытаюсь выступать в роли хозяйки и по его просьбе приготовила ужин, прислушиваясь к тому, что он там делал в комнате без меня.

– Я выйду. Тебе ничего не надо купить? – это он мне и устало. – Хорошо, хлеба, что еще?

Ну что ты спрашиваешь?

Я не могу ведь тебе сказать, то что хочу! Какой там хочу, о чем вот сейчас закричу! Что еще, спрашиваешь? Что мне надо от тебя?

Хорошо, что он вышел до того, как я оцепенела и только потом пришла в себя. Стояла под дверью и слушала его шаги по лестнице. И каждый его шаг от меня, с болью и тревогой…

Ну и… А что дальше? Как ты начнешь с ним? С чего?

Мысли запрыгали сразу же, заскакали безумные в голове.

Нет, не так, – говорю себе уже в который раз… Пусть он зайдет и я…

Он вошел без меня, я возилась еще на кухне. Стояла и до боли в ушах прислушивалась к тому, как он мыл руки, а потом вошел.

– Ты не возражаешь, если я выпью?

– Нет.

– Ну, тогда, давай угощай. Я голодный. Мужик голодный к тебе пришел, и ты уж побеспокойся!

Потом его кормлю…

Он выпивает и с удовольствием закусывает. Я рада, что ему нравится моя стряпня. Я старалась, как никогда и даже зеленый горошек ему на тарелке подала…

Он ест молча, также – пьет.

А я сижу и тыкаю вилкой куда-то мимо, это уж точно… Никакой кусок и ничто мне не лезет в рот. А почему?

Да потому что я жду от него…

Жду и жду… Но ничего не меняется, он ест, выпивает и… Наконец-то он отодвигает тарелку.

– Ну, что дочка? Ты как? Как мы теперь без мамки, Валерки и без нашей бабули?

– Зато вместе, – добавляю меда в бочку, сгорая вся. – Ты мне веришь?

– Что, значит, веришь? Почему это я тебе не должен верить? А в чем дело, Лягушонок?

– А ты ошибаешься. Я была Лягушенком когда-то… Понял?

Он смотрит, явно не понимая, к чему это я клоню.

– А кто ты теперь? Как ты хочешь, чтобы я теперь тебя называл, дочка?

– Никакая я тебе не дочка! Это раз!

– Зря ты так. Ты для меня самый близкий и родной человечек. А ты брыкаешься…

– Сам ты брыкаешься, дурачок!

И, не выдерживая напряжения, вскакиваю…

Как он меня ухватил, не поняла. Он ведь сидел от меня вдалеке, с противоположного края стола. Как он так сумел? Обхватил, но не лезет, а крепко держит в объятиях.

– Пусти, слышишь! Ну? – почему-то ему с болью и гневом.

– Ты чего, это?

– А ты не понял?

– Что не понял? Ну, сказал грубо, прости, дочка!

– Что? Опять?

– А то, что не так снова?

– Дурак, отпусти, слышишь?!

– Пожалуйста… – сказал и отпустил, разжимая объятия.

Я тут же от него и к бабушке в комнату. При этом я такая была взвинченная, что даже дверью громко хлопнула. Села, сердце колотится…

– Все не так! Все! – с отчаянием в голосе. – Ну, не должен он был так, не должен! Почему тогда так?

Схватил, стиснул! Ну, что ж ты творишь, милый? Неужели так и будешь дальше? Неужели не чувствуешь?

Ты, что слепой? Не видишь, как я около… Да что там, около? Если бы ты только знал? Я и белье уже все на себе сменила, и трусики такие надела красивые, и если бы ты был таким, каким я тебя всегда знала, то ты бы стал у меня сегодня самым счастливым на свете мужчиной! Понял, медведь ты, болван!… И заплакала…

Долго сидела и плакала, вспоминала все, что было с ним связано у меня и как я за него с ней дралась, как к нему липла, себя показывала… И еще, еще…

Потом услышала, как он зашел в комнату, подошел к двери, послушал, что делаю. Постоял, снова услышала, как он стал стелить постель. Вернее, ее расстилать… А я ведь туда к нему, под подушку положила…

Вот же я дура! Ну, что я наделала? Как же я так? О чем думала? Ведь если он только сунет руку под подушку, то мне конец! Конец! Нет, полный звездец!

Сидела и все ждала, когда он ко мне и спросит об этом меня. Что я такое делала и почему под подушкой он нашел… презервативы?

Время шло, и вскоре я уже услышала его… храп! Да, его храп!

Да как ты посмел? Как? Ведь ты же не должен был без меня? Ведь я же, я…И снова мне стало стыдно за себя.

Ой, и дура же я? И зачем только такие трусы нацепила? Зачем? Да еще и духи туда…

Ой и дура же я! Дура беспросветная…

Постой! А как же…

Теперь мне надо приблизится с другой стороны. А как это сделать?

Осторожно подошла к двери и слегка приоткрыла…

Темно и только фары автомобилей скользят лучами по потолку, как тогда, когда я мечтала о нем… И снова я, и мне так себя стало жалко!

На цыпочках осторожно зашла и под его храп к нему приблизилась.

Стою рядом, но почему-то нет ничего! Ничего ведь! И чувств никаких к нему.

Странно?

Ведь сколько лет мечтала об этом моменте, ждала его годами, и вот, стою у его тела, что раскинулось на спине в постели. Он лежит и храпит! И только! Только этот храп и больше уже ничего…

Так, мне осторожно надо вытащить из-под его головы… Он перевернулся, заставив меня такое пережить! Думала, что умру от страха, если он проснется. А с его поворотом набок и подушка от меня отдалилась.

Теперь мне надо к нему приблизится с другой стороны. А как? Неужели, мне придется залезть в постель? Нет! Никогда!

Что? – тут же во мне проснулся внутренний голос.

И кто это мне говорит? Ты? Ты, которая столько лет только и думала об этом моменте. И, можно сказать, всю жизнь и сейчас…

А ну, лезь! Я сказала! Немедленно! Раз, и давай с того края… Осторожно ты, корова!

Так, еще… Он? Что он?

Ну, он спит?

Спит?

Ну и что ты, давай…

Не могу.

Что, значит, не могу?

А ты давай!

Секунду жду, а потом уже всю руку кладу к нему… Так, осторожно, сказала! Осторожно ты…

– Ты? – внезапно как выстрел его голос у самого уха! – Ты, что, простыла?

Я трусливо молчу, и только сердце сейчас выскочит из груди, так колотится!

– Страшно? – снова он мне.

– Да… – шепчу и, не понимая, к чему это он. Мгновенно в голове мысли…

Страшно, это если мне с ним страшно, или он спрашивает оттого, что рядом нет бабушки? Что он имеет в виду? Не пойму!

А, может, страшно оттого, что сейчас между нами произойдет? Страшно мне? Нет! Наоборот…

– Ладно, ложись рядом, дочка…

Что? – снова взрывается у меня самолюбие, но я терплю сейчас и молчу.

– Ну, где ты там, холодная, дай я тебя согрею. Ложись ближе… Вот так, хорошо? Тебе тепло?

Я уже не хриплю, я, издыхая, и ему от волнения…

– Хорошо… – а ведь еле-еле это выговорила!

Все, сейчас я умру!

Вот, сейчас он еще своей рукой по голове проведет и я… Я кончу? Нет? Не кончу, а описаюсь! Точно! И ведь никаких иных чувств… Почему?

Лежу, придавлена к стене его телом, рукой, что тяжестью лежит сверху одеяла на бедре, и ноги прижались… теплые…

Так, он дышит, или? Может, он умер? Нет, дышит, слава богу.

Моя рука лежит у него на ноге, как тогда в кинотеатре, только… Тогда она меня так возбуждала, а что сейчас? Что?

А ничего, вот что!

Как, так? А вот так! Ничего, только тепло от него…

От кого? Ну, от него, а что?

И все? Только тепло и все?

А как же то, что ты совсем недавно умирала рядом с ним? Где оно, это чувство? Куда же оно ушло?

Лежу и ничего не пойму?

Так, что же произошло за эти часы? Куда испарились, ушли, унеслись все мои чувства к нему? Почему?

Итак, я с ним в одной постели, в десяти сантиметрах лежала от счастья, да с презервативами под подушкой – для этого дела. А ведь сама их выбирала большого размера, так я считала, что он у него именно такой, да подложила, с замиранием сердца, их под подушку! Для дела и тела… Его, своего…

Но не было дела, а вот его тело грело, потому я раз – и рядом, согретая им уснула…

Все на свои места

Утром вскочила. Его нет рядом, прислушалась, тишина.

– Ушел… Встал и ушел, – шепчу с обидой.

– Почему же не разбудил почему? Рукой под его подушку… Пусто! Потом под свою – тоже пусто! Нет ничего!

Вскочила с постели и как в детстве – босыми ножками шлеп, шлеп… На кухне вижу записку. Схватила…

Пытаюсь читать его жуткий и неразборчивый докторский почерк. Но то – не для меня, я его не то что слова, а все буквы знаю его и в этих колючих закорючках, что теперь прыгают перед моими глазами…

Читаю, считываю слова, которые почему-то не складываются у меня…

Нет ведь никакого смысла! Что это, черт побери! Не понимаю ничего…

«Ушел на дежурство пораньше. Сам прослежу за бабушкой. Думаю, все обойдется. Останусь на ночное дежурство, до завтра. Не волнуйся. Веди себя, как всегда…»

А потом, но, то я уже не могла никак читать, только догадывалась по смыслу, этих нелепых размытых строк…

Он писал. Нет, не он это, а его почерком кто-то… царапал бумагу, оставляя такие ужасные строки, которые все никак не обретали смысл. И я их все складывала и складывала, пока наконец-то они не определили, в дальнейшем, весь ход моей жизни…

«Нам этого не надо. Правда, дочка? Ты умная, красивая девочка и у тебя вся жизнь впереди…»

Потом ничего не могу прочитать, все буквы размыты…

А из глаз моих кап, да кап, слезы катятся на лист бумаги… Капают, размывая слова и как весь смысл моей дальнейшей жизни…

В конце различаю его:

«Хочу тебе счастья, ты его заслужила, горжусь тобой, дочка!» И подпись, которую всю размыли мои слезы, но я ее вижу…

«Целую мою красивую, умную дочку, так похожую на свою маму. Твой папка и доктор Пилюлькин»…

И все…

Все ведь! И навсегда! И везде только… Дочка, дочка, дочка…

И я, взвыла!

А что потом?

А что, как всегда. Школа, дом, готовка, уборка и учеба…

Все, как всегда, и только подолгу смотрю на него, он замечает, отворачивается, что-то говорит, пытается мне сказать, но я… Я словно у него инопланетянин.

И ничего ведь не понимаю и даже знать не хочу… Не хочу? Я так сказала?

Нет! Извините, я не могу… Не могу и все тут!

Потому, сразу же заявление по окончании школы и поступаю в школу стюардесс. А по правильному – бортпроводников.

Ну, что же? Раз, для него не стала женщиной  по жизни, то буду для всех остальных проводниками их желаний…

Так, и буду для них всех, как для него.

Так, и буду с ними, буду перевозить и парить над всеми ими в облаках…