Читать книгу "Антоновка"

– Я порву им задницы. Вот увидите.

– Арина! – возмутилась Вероничка.

– Вот это я понимаю, настрой! Так держать, сеструха! – Лёха хлопнул Филиппа по ладони и тоже поднял сжатый вверх кулак.

– Порви им задницы! – повторила Настя и засмеялась.

Вероничка в ужасе закрыла ладонью её рот, но, коснувшись влажного из-за насморка носа, тут же отдёрнула руку.

Участников рассадили в кабинете математики, по одному человеку за парту, вручили им чистые листы, карандаши каждый принёс свои. Сначала собрали заранее подготовленные работы. Ни одна из них не была подписана, чтобы баллы выставляли без привязки к именам и личным симпатиям. Арина отдала портрет Филиппа, перевернув его обратной стороной, и разложила на парте игольно-острые карандаши. Она волновалась, но внешне казалась спокойной, её нервное состояние проявлялось только в том, что с самого утра она грубила и огрызалась чуть больше, чем обычно. За завтраком Лёшку послала матом, на что он пригрозил рассказать деду Вите, тот ненавидел ругательства и мог достать ремень.

На первую парту поставили стул. А на него гипсовую часть колонны с завитушками, рядом положили яблоко – именно эту нелепую конструкцию требовалось нарисовать за сорок минут.

Арина быстро разметила лист, но на яблоке застопорилась. Пожалуй, никто не знал так много о яблоках, как их семья, но рисовать их она не любила. Её увлекали люди. На заднем плане у доски в ожидании замерла учительница. Сложив руки на груди, она оглядывала класс поверх очков и постукивала пальцами по предплечью. Арина растушевала пальцем бок яблока и набросала человеческий силуэт в клетчатой юбке. В итоге именно на учительницу сместился акцент рисунка. Когда оставалось несколько минут до звонка, Арина всё-таки дорисовала колонну и стул.

Ксюша справилась быстрее всех и, перевернув лист, положила на край парты. По звонку то же самое сделали и все остальные. Учительница прошлась по классу и собрала рисунки.

– Ожидайте. Через десять минут объявим результаты.

Арина вышла в коридор к родным. Они тут же набросились на неё с вопросами.

– Ну как?

– Трудно было?

– Успела?

– Ты победила? – простодушно поинтересовалась Настя.

– Сейчас узнаю. Они там баллы выставляют. А потом посмотрят, кому чего наставили, и сложат оценки за два задания.

– Это хорошо, что анонимно, – задумчиво протянул Лёшка. – А что ты дома нарисовала?

– Портрет.

– Чей?

– Человеческий, – размыто ответила Арина.

Филипп стоял немного в стороне рядом с Ксюшей, спрашивал у неё почти то же самое, но поглядывал на Арину. Когда их взгляды встретились, он подмигнул ей и улыбнулся.

Арина так и не узнала, какой рисунок принёс ей больше баллов: колонна или Филипп, но лучшей назвали именно её. Пожимая руку, учительница рисования удивлённо спросила:

– Как получилось, что с такими талантами ты у нас в редколлегии только на «Молниях» сидишь?

Арина не успела ответить, Лёшка и Тихон подхватили её на руки, Вероника кинулась обнимать. Настя и Оля бегали вокруг радостно визжащей людской кучи, создавая суету, и громко орали:

– Ура!

«Молнию» в этот раз рисовала Ксюша.

До самого вечера Арина чувствовала себя чуть ли не знаменитостью. Мама испекла яблочный пирог, Филипп подарил набор карандашей, во дворе Большого дома устроили танцы. А утром она вспомнила, что со вчерашнего дня не видела свой блокнот, в котором остался и портрет Филиппа, принёсший ей победу. Перерыла рюкзак, посмотрела в каждом учебнике, стянула покрывало с кровати и облазила в спальне каждый угол. Видимо, блокнот остался в школе, скорее всего, в классе математики, где проводился конкурс.

Утром она брела в школу в расстроенных чувствах и со смутным предощущением надвигающейся грозы. После первого же урока её вызвали к директору. Она была здесь один раз, из-за разбитого случайно окна, но, в принципе, не отличалась хулиганистостью и не напрашивалась на вразумительные беседы к Святоше. Такое прозвище дали директору старшеклассники.

Игнат Степанович был человеком старой закалки, консервативный до мозга костей остро верующий баптист, отец двух дочерей-подростков и сына-переростка по кличке Апостол Пётр. Тот выглядел на все сорок, нигде не работал, часто появлялся в школе и громко страдал от падения нравов. Когда мимо проходили старшеклассницы, он осуждающе качал головой и обзывал их блудницами.

Исчезающая школьная форма стала для Святоши личной болью. Он мог пройтись по коридору с линейкой и измерить длину юбки у девочек, за майки и джинсы прогонял домой переодеваться, а макияж заставлял смывать в школьном туалете обычным мылом. Больше всего его сердила повальная химическая завивка у старшеклассниц и привычка жевать жвачку. Он постоянно носил в карманах тетрадные листки, наполненные изъятыми комками резинки. Каждую перемену устраивал обход коридоров, заглядывал в классы. Если видел кого-то, двигающего челюстью, разворачивал листок и заставлял выплёвывать. На жвачках постоянно попадался Лёшка, благо учиться ему осталось всего один год и отчисления он не боялся. Арина же считалась благополучной и была на хорошем счету в редколлегии.

В кабинете уже сидели родители, а на столе перед ними лежал её раскрытый блокнот.

Благодаря колоде карт Филиппа, Арина наконец-то смогла заполнить «чёрную дыру». Теперь почти все портреты обнажённых людей имели явные половые признаки. В том числе Филипп. Его голого было особенно много, во всех ракурсах и планах. Но портрета-победителя не было.

Директор долго и пристально смотрел на Арину, транслируя всю степень своего разочарования и гнева, родители молчали, присмиревшие и пристыженные.

– Что это такое?

Она сглотнула.

– Рисунки.

– Как это понимать? – Директор взмахнул рукой, он не смог произнести вслух то, что вертелось у него на языке. – Ты их видела… без одежды?

Арина подошла к столу, опустила взгляд на блокнот, на одной странице был нарисован Филипп, сидящий на кровати Веронички, на другой – Афганец. Оба обнажённые.

– Нет. Просто нарисовала. Красиво же.

Мама вспыхнула:

– Арина!

– Что? Никого я не видела голым. Вообразила просто.

– Это непозволительно! – возмутился Игнат Степанович. – Это такая пошлость, такой стыд!

– Скажите это Рембрандту и Веласкесу.

Повисла тишина. Арина взяла блокнот и захлопнула его нарочито громко. Глядя на директора, повторила:

– Я никого не видела голым, а вы не имеете права брать мои вещи!

Она вышла из кабинета, не дожидаясь приговора об отчислении или диагноза, выставленного её художественным наклонностям. В класс не вернулась, сразу же направилась домой, точнее, в Живой сад. Разревелась наедине с яблоней деда Данила.

– Что они понимают! Это красота человеческого тела, а они – «пошлость»! Сами они пошлость! Пошлость и уродство. Фу, этого зародыша гориллы я бы точно не стала рисовать.

Яблоня качалась на ветру и шелестела бледно-зелёными листьями, цветы ещё не облетели и дарили аромат особенно остро. Пахло красками, мышами и перекипячённым борщом. Так всегда пахло в доме деда Данилы. Арина открыла блокнот, провела пальцем по обнажённой спине нарисованного Филиппа, погладила макушку улыбающейся графичной Настьки.

– Никому больше не покажу! И грамотой пусть своей подотрутся! Очень надо!

Шестой класс Арина закончила в старой школе, в седьмой пошла в новую. Она так и не узнала, как блокнот попал к директору и куда пропал портрет Филиппа. Афганца Святоша на всякий случай уволил. Но тот стал вести свою «драчивую» секцию на дому. Летом и в хорошую погоду прямо во дворе, а зимой – в гараже. Там учил всё так же падать, терпеть боль и не бояться бить в лицо.

5 глава. На нашу улицу в три дома

Ах, как хочется вернуться,

Ах, как хочется ворваться в городок.

На нашу улицу в три дома,

Где всё просто и знакомо, на денёк.

Анжелика Варум «Городок»

1993 год

И всё-таки цикорий не кофе. Даже пахнет по-другому, а в сочетании с молоком – натуральная бурда.

– Васюш, плесни кипятку, остыл. – Дед Витя откинулся на спинку стула и выглянул в окно. Раннее утро напоминало ночь, рассвет не обозначился даже тонкой светлой полоской, окно в доме через дорогу горело ярким квадратом.

– И Поля уже на кухне. Какая молодец. Хозяюшка.

Василиса тоже бросила взгляд на соседний дом.

– Хозяюшка. А помнишь, какая была манюня? Ты ещё против их свадьбы выступал, советовал ей подрасти?

– Ну так, куда ей со школы сразу в загс. Она и борщ-то варить не умела.

– Велика наука! А сейчас по дому всё может, козу доит и с Мишей в сад на обрезку ходит.

Коза и огород с чесноком на продажу появились в Доме молодых не от хорошей жизни. Но Полина стойко перенесла невзгоды, молча уничтожила любимый цветник и засадила освободившуюся территорию овощами. На участке Большого дома тоже появился огород и сетчатый вольер с домашней птицей. Выкорчевали часть деревьев, цветущих вхолостую, только Живой сад не тронули. Козу завела Василиса, но та чуть не объела яблоню деда Данила, и прожорливую тварь перевели в соседний двор. Зиму пережили благодаря закаткам и хозяйству, Поля пекла хлеб и шила на заказ, но всё больше в долг. Только Светлана Леопольдовна платила исправно. Страна рушилась и стонала. В отличие от других предприятий и колхозов, в «Сад-Гиганте» получку не задерживали, но цены так быстро росли, что денег катастрофически не хватало, продукты пропали с полок или перешли в статус дефицитных. «Сад-Гигант» держался до последнего, но эта зима стала для него роковой. Из-за подтопления и заморозков погибла почти половина деревьев. Больше всего пострадал основной зимний сорт – «Ренет Симиренко».

– Ну, с Мишей, положим, она в сад ходит, чтобы приглядывать за ним. До сих пор его ревнует к каждому столбу. – Оба замолчали, одновременно повернулись к окну. В жёлтом прямоугольнике мелькнул силуэт с чайником. – И вообще, это не я был против, а ты. Боялась, что из неё не получится путёвой жены.

– Я? Ты боялся.

– Ты.

В коридоре зашуршали шаги, и спор тут же утих.

– Доброе утро. – Тамара села на свободный стул, устало потёрла виски. – Ох вы и жаворонки. Я уже отвыкла вставать так рано.

Несколько дней назад она вернулась из Новороссийска. Мужчина в статусе немужа мужем так и не стал. Подробностей дед Витя ещё не знал. Видимо, дочка и Василиса ещё не перемыли кости этому «кобелю». Позже она в любом случае ему всё расскажет. Всегда рассказывала, даже то, что он предпочёл бы не знать. У жены никогда не было от него секретов.

Заканчивали завтракать практически молча, перекидывались короткими репликами, каждый думал о своём и досыпал на ходу. В такую промозглую рань валяться бы в тёплой кровати, а не собираться на работу.

С начала марта они вставали на два часа раньше, чем обычно, по ощущениям – ночью, и с нетерпением ждали, когда часы переведут на летнее время77
  С 1996 года переход на летнее время и обратно осуществлялся в последнее воскресенье марта и последнее воскресенье октября соответственно.31 августа 2011 года отменён сезонный перевод часов.


[Закрыть].

Закутавшись в старые стёганые куртки, они с сожалением оставили тёплый уютный дом. На улице столкнулись с Полей и Мишей. Он грел её объятиями и дышал в макушку. Яркое и прилюдное проявление любви принесла в их семью именно Поля. Они же с Васюшей никогда не нежничали на людях ни друг с другом, ни с детьми. Наблюдать за молодыми было неловко и одновременно завидно.

Поздоровались кивками и молча, расталкивая плечами темноту, побрели к Школьной улице. Вышли на обочину за несколько минут до того, как под аркой проехал вахтовый автобус. На единственном в семье Антоновых жигулёнке два года назад уехал Лёхач, в гараже остался только мотоцикл с коляской. Не подходящий для их многочисленного выводка транспорт годился разве что для рыбалки.

Уже четыре месяца в «Сад-Гиганте» работали без выходных, ненормированно, но при этом сидячих мест в автобусе не было. Каждое утро все работники исправно выходили на работу. Кто-то просто не умел сидеть без дела и следовал старой привычке, а кто-то спасал сад, считая его делом всей своей жизни. Дед Витя относился к последним.

Когда сад настигла беда, в поля вышли все, даже селекционеры и работники фруктохранилищ, в том числе Василиса-бухгалтер. Правда, с недавних пор не главный. Вырубали погибшие деревья, расчищали землю, удобряли и сажали новые яблони. Вставали рано, уходили по темноте. Некогда было страдать и плакать, нужно было выживать и восстанавливать хозяйство.

Когда рассвело, дед Витя с бригадой выкорчевывал погибшие яблони. Остановился передохнуть и оглядел застывшие в розовой дымке скелеты деревьев. Земля выглядела вылизанной и скользкой, только недавно сошла вода, трава ещё не проклюнулась. Некогда стройные яблоньки напоминали почерневший сухостой.

Подобное случалось не впервые. Зима 1954 года тоже выдалась на редкость морозной, тогда погибла треть сада, и казалось, не вернуть уже ни величия, ни плодородия. Но нет. Выстояли. И не просто выстояли – возродились. Чуть ли не каждый год «Сад-Гигант» бил рекорды урожайности. Росли, расширялись и вводили новые виды культур. Неожиданно хорошо пошла земляника, вот на ней они и вывезут сад, а может, вообще на грушах и сливах.

Он снова взялся за лопату и прикрикнул на бригаду:

– Хорош курить! Перерыв окончен.

– Погоди, Абрамович, не лютуй. Тебе тоже полезно послушать.

– Полезней лопатами работать, – отбрил дед Витя. Не любил он пустой болтовни и лени. Не позволял лениться ни бригаде, ни себе.

– У тебя же женское племя. Послухай. Маньяк на Протоке орудует. Девку нашли удушенную и испоганенную.

– Давно?

– Вчёра.

Дед Витя нахмурился. Беседу не поддержал, но запомнил, что нужно поговорить с Полей. Вечно Олюшка и Настя бегают без присмотра. А Вероничка вообще невеста-красавица, все парни Совхозного на неё облизываются. Пусть не ходят пока к реке.

За последние пять лет Славянск сильно изменился. И не в лучшую сторону. Раньше никогда не запирали двери, а сейчас ставили дополнительные замки и шпингалеты на калитки. Воровали масштабно и нагло: снимали с верёвок постельное белье, вскрывали сараи и тащили на металлолом всё, что не было приколочено. У них даже парочку курей украли и древнюю дерматиновую коляску с погнутыми колесами. На ней возили всех Антоновских младенцев, но больше не суждено: упёрли раритет. В городе то и дело вспыхивали драки со смертоубийствами, многие старые знакомые спились окончательно или уехали за лучшей жизнью в крупные города и в столицу.

Мысли тут же перескочили на непутёвого сына Лёхача. В последний раз он звонил в январе, обещал поучаствовать в спасении сада, но с тех пор от него не было вестей. В кого только уродился такой шумоголовый? Из всех детей самый неприколоченный к малой Родине.

Говорят, что любят всех одинаково, вот и Василиса так говорила. А он не соглашался. Любят одинаково сильно, но по-разному. Как их одинаково-то любить, если они такие непохожие? Миша не создавал проблем, и любовь к нему до сих пор теплая и спокойная. Он с детства вёл себя как маленький хозяин, что-то мастерил, помогал по дому. Любое дело в его руках спорилось, и всё у него было как надо. Как и положено, он построил дом, завёл семью. С радостью взял на себя бремя продолжателя рода.

Дочки росли симпатичными и превратились в красивых женщин. В них чётко просматривалась антоновская порода: светлые волосы, голубые глаза с зеленцой и стать, – но с замужеством долго не получалось. Лида наконец-то вышла замуж и даже родила, что едва не стоило ей жизни. А Тома так и осталась бобылихой. Раз в год влюблялась и надеялась, что новый кобель окажется тем самым прынцем. А они матросят и бросают. А всё потому, что гражданский брак никакой не брак. Сколько раз он Васюше говорил: что это популярное нынче сожительство не к добру. Мужик получил, что хотел, и сбежал. Нельзя так. Сначала печать, потом всё остальное. Хотя… Полька родила Лёшку через пять месяцев после свадьбы. Даже для недоношенного рановато. Но Поля исключение. Хорошая девочка, да и Миха не матрос. Семья у них настоящая. Вон сколько потомства нарожали!

А нынче разводятся постоянно. Мода какая-то на разводы. Празднуют их чуть ли не как свадьбу. И не стыдно им, что семью не спасли? Раньше такого не было. Если любовь хворала, лечили её, латали и удобряли. Она и расцветала. А сейчас, чуть что не так – развод и новая семья. Не хотят подстраиваться и уступать. Бодаются. С Васюшей тоже не всё гладко было. Она дама с характером. Он ведь любил её сестру Шуру. Та была старше и красивее. Она его и в армию провожала. Но не дождалась. А Васюша дождалась и письма ему писала, хотя он на неё раньше внимания не обращал. Именно в письмах они сблизились. Ни одного солдата в их части так не ждали, как она его. Преданная и любящая. «Такими людьми не разбрасываются», – сказал когда-то отец и был прав.

А Лёхач вообще как перекати-поле. Всё ему не сидится на месте и в семью не тянет. Удивительно, что сын рассудительного Мишки так похож на своего дядю. Может, потому что тоже Алексеем назвали? Хотя в Лёшке есть черта характера вообще не антоновская. Наверное, у Черных перенял. Не иначе, в их родословной потоптались евреи или цыгане, а может, и те и другие. Как бы Вася ни сердилась, но эта дружба полезная и для Лёшки, и для Филиппа. Да и семья неплохая. Не просто так Светлана Леопольдовна обшивается только у Поли да ещё в таких количествах, будто роту одевает. Знает, что молодым Антоновым деньги нужны.

Где же всё-таки пропадает Лёхач? «Сад-Гиганту» ещё одна пара рабочих рук точно не помешает. Хоть бы к концу весны вернулся или в начале лета.

Но Лёхач вернулся раньше. На следующее утро вошёл на кухню без звонка и без стука. Встал в дверном проёме и широко улыбнулся:

– Ну, привет, семья! Батя, матушка, встречайте блудного сына!

На несколько секунд повисла тишина. Первой отмерла Василиса, бросилась обнимать и причитать:

– Господи, худой какой! А это что? – Она повернула его голову, подставляя под свет лампы фиолетово-зеленый синяк на скуле. – И зуб… где зуб?

Лёхач намеренно широко улыбнулся, демонстрируя отверстие вместо правого клыка.

– Пустячина. Новый поставлю. Золотой!

Обнимали его долго, целовали крепко. Василиса настаивала, что ему нужно выспаться, отъесться и привести себя в порядок, но Лёхач воспротивился:

– Это потом. Сначала будем сад спасать. Без меня не справитесь.

С возвращением Лёхача расцвела весна. Дом снова наполнился переливами гармони, то и дело в гости приходили его старые друзья, приносили колбасу-кровянку, домашний сыр и тушёнку. Выпивали, пели песни и выслушивали истории о московских приключениях. Лёхач с удовольствием и не без гордости рассказывал, как его ограбили под Тамбовом, избили, едва жив остался, и домой он добирался на попутках: с дальнобойщиком, с челночниками, с какой-то шумной семьёй и даже самым настоящим киллером на чёрном «Мерседесе».

Спасать сад стало веселей. Лёшка и Филипп нашли в лице Лёхача кумира, подхватывали его столичные словечки и просили снова рассказать про драку на Красной площади и спасение чести дамы, чью фамилию нельзя называть, ибо она слишком известна.

Лёхач сплевывал через дырку от зуба и, принимая искушенный, бывалый вид, пересказывал интригующую историю про таинственную даму и про её жаркую благодарность. Если рядом не было детей, история обрастала пикантными подробностями. Лёхач покорил даже юного электроника Тихона. Пока все смотрели «Санта-Барбару» и обсуждали, выйдет ли Иден замуж за Круза, Тихон искал в журналах упоминания о «Чужом». Лёхач раздобыл кассету с вожделенным фильмом и простенький «видеоплеер». Филипп переписал кино у себя дома, и теперь чуть ли не каждый день из спальни Лёхача слышалось рычание инопланетного монстра. На сеанс периодически бегали все члены семьи, даже самые младшие внучки. Дед Витя тоже один раз заглянул, поглядел на зубастую тварину и решил, что «Любовь и голуби» интереснее.

Дед Витя наблюдал за активностью сына и не прекращал удивляться. Лёхач вставил золотую коронку, отъелся, зарумянился, благодаря ему в доме завелись дефицитные вкусности. Давно уже в семье Антоновых сладости мастерили самостоятельно. Заливая растопленный сахар в формочки, делали леденцы и пекли орешки. Любимым лакомством малышни была густая, как паста, варёная сгущенка. Случались и казусы, банки порой взрывались и живописно заляпывали потолок и стену. А Лёхач привез зефир в шоколаде и Yupi88
  Порошковый напиток, популярный в 90-х.


[Закрыть]. Всё время где-то пропадал и при этом успевал работать в саду наравне со всеми.

К концу апреля рабочий график более или менее выровнялся, во всяком случае, стали появляться выходные. По воскресеньям почти все члены семьи спали чуть ли не до обеда. Но дед Витя привык вставать рано. Даже если не требовалось идти на работу, обходил хозяйство, аккуратно записывал в тетрадку температуру на градуснике и погоду, садился на крыльцо и курил. Иногда компанию ему составляла жена. Если животрепещущих новостей не случилось, они молчали, разглядывая двор и соседний дом-муравейник.

Тот словно жил в другом часовом поясе и даже в другом измерении. Жизнь там текла медленнее, но при этом кипела эмоциями и событиями. Вот такой парадокс. В Большом доме дни пролетали: за понедельником приходил июль, а после него сразу Новый год. Буквально вчера с раздражением и грустью он понял, что всё чаще вспоминает былое, произносит фразу «а помнишь…» и всё меньше строит планов.

Казалось, только вчера запустили поливочную систему с удобрениями, но Арине, родившейся в тот же год, стукнуло двенадцать. В шестидесятых с Василисой, будучи уже супругами, они вместе обрезали деревья. Так ловко у них получалось работать в паре! Тогда сорта были другие, сажали высокие яблони, меньше сотни на гектар. Она по верхам обрезала, а он снизу. Таскали от дерева к дереву тяжёлую деревянную лестницу. На ночь её оставляли в саду. Грязь на ней обмерзала, и она становилась ещё тяжелее. В день получалось «причесать» пять деревьев, не больше. Даже оставаясь с садом один на один, они с Васюшей не целовались и не обнимались. А Полинка с Мишей, когда были на сборе яблок, чуть ли не каждую минуту миловались.

Землянику больше не убирают картофелеуборочными машинами, а тогда в 1977 году они так радовались своей находчивости. И это было не два дня, а семнадцать лет назад!

Василиса тоже думала о чём-то невеселом и вечном, тяжело вздохнула.

– Миша не взял деньги у Станислава Робертовича. Зря, наверное.

– Что?

– Поля вчера рассказывала, что Черных предлагал им деньги, а Миша отказался.

Дед Витя веско кивнул.

– Правильно сделал. Негоже в должниках жить.

– Но… – неуверенно начала Василиса. – Деньги-то им нужны.

– Хлеб-соль есть, и то хорошо.

– А дети? Их одеть-обуть нужно. Младшие внуки всю зиму проходили в осенних куртках и двух свитерах, а Лёшка в брюках подстреленных, как Шурик99
  Главный герой фильма «Операция «Ы» и другие приключения Шурика»


[Закрыть], руки торчат из рукавов. Того и гляди форма треснет. Вымахал за зиму и Француза догнал.

– Это да. Лёхач лучше бы тратился не на леденцы и жвачки.

В Доме молодых хлопнула дверь, по ступенькам сбежала Полина. Пересекла дорогу и вошла во двор. Увидев на крыльце свекров, приостановилась.

– Доброе утро. Мам, у вас нитки жёлтые есть? Светлана Леопольдовна попросила укоротить крепдешиновую юбку, а я растяпа не посмотрела, есть ли нитки, и взяла работу. Она придёт через час, а у меня ничего не готово.

– Ещё одна юбка? – с сомнением уточнила Василиса и поймала такой же удивлённый взгляд деда Вити.

За последние полгода Светлана Леопольдовна уже три раза перешила весь гардероб и дважды укорачивала шубу. Причем в шубе из камышового кота её никто никогда не видел. Носила она только чёрную норку.

– Пойду погляжу, были вроде жёлтые. – Василиса ушла в дом.

Полина села на ещё тёплую ступеньку и нервно сжала край ситцевого платья. Дед Витя придавил ладонью её постукивающую ногу.

– Ты чего такая нервическая? Из-за Лёшки?

– Лёшки? – Полина удивилась, а потом нахмурилась. – Он что-то натворил?

– Вроде нет. Так не из-за него?

– За Тишку переживаю. Он же домашний у меня, тихий, всё в тетрисе сидит или у магнитофона, правда, с Филиппом последнее время много общается. Что-то они там задумали. Но мне не говорят.

– Так Филипп не чужак. Переживаешь почему?

Полина оглянулась на распахнутые двери, осмотрела притихший двор и, придвинувшись, прошептала:

– Я нашла у него деньги.

– Много?

– Не много. Но откуда они у него?

Дед Витя задумался.

– Может, Лёхач дал? Тихон в его спальне «Чужака» постоянно смотрит. – И додумал, но не произнёс: «Или у Филиппа занял».

– Если дал, то не страшно. А вдруг украл? Он такой скрытный, ничего не рассказывает. Но что-то тут нечисто. Меня давеча вызывали в школу, посоветовали сводить его к психологу. В классе он одиночка, ни с кем не дружит, ни в каких школьных мероприятиях не участвует.

Из дома вышла Василиса, протянула катушку ниток и села рядом. Она услышала конец разговора и сразу спросила главное:

– Это бесплатно?

– При школе бесплатно.

– Почему нет? Своди.

Для Василисы учителя и люди науки всегда были непререкаемыми авторитетами. Она соглашалась со всеми их советами и, если дети жаловались, вставала на сторону педагогов.

– Дурь какая, – возмутился дед Витя. – Зачем к психологу? Это он от безделья мается, слишком много у него свободного времени. В наше время психологов не было – и ничего. Выросли как-то нормальные и счастливые.

Полина не стала спорить, встала с крыльца и спустилась во двор.

– Ладно, я побежала. Нужно ещё юбку дошить. Оля к вам сегодня просилась, а Настя хотела «Чужого» у Лёхача посмотреть. Скоро придут.

Василиса радостно всплеснула руками.

– Пойду тогда оладушков к завтраку нажарю.

Дед Витя остался один. Вслушиваясь в звуки просыпающегося дома, обдумывал слова Полины о Тихоне. Да, внук молчаливый, не водился с другими ребятами, но, чтобы вести к мозгоправу, нужна причина весомее. Придумали тоже, в мозгах копаться. Нормальный он, просто некомпанейский. Не всем же шило в жопе выращивать. Хватит двух шиложопых.

Из невесёлых раздумий вывел Лёхач. Прошаркал разношенными тапками на веранду и с удовольствием потянулся. Он уже не выглядел худым, как месяц назад, но всё равно осталось в нём что-то от дворового кота, а взгляд искрил жаждой приключений. Не нравились эти искры деду Вите. То самое шило хоть и находилось в жопе, отражалось в зрачках.

– Доброе утро, бать.

– Доброе.

Устроившись на ступеньку ниже, Лёхач достал из кармана пачку сигарет.

– Дай огня.

Дед Витя подкурил сигарету и бросил потухшую спичку в консервную банку, выполняющую роль пепельницы. Лёхач зажал сигарету зубами и долго копался в карманах. Наконец, выудив из заднего кармана помятые деньги, раскрыл ладонь.

– У дома Черных вечером разгружалась «Волга». Возьмите мелким куртки, пока всё не раскупили.

Дед Витя нахмурился, тут же вспомнил разговор с Полиной о Тихоне.

– Откуда деньги, Лёх? Ограбил кого-то?

– Тю, бать, ты чего? Никого я не грабил. Так, должника одного потряс. Двух. Может, трёх. Бери. – Он встряхнул купюрами. – Олюшке и Настёне платья купите или куртки. Ходят в каких-то обносках.

– Почему Полине не дал?

– Потому что у неё Миха-дурачина. Он типа не терпит благотворительности. Царь какой! Я ему не чужой как бы. Благотворительность! Если ты купишь, возьмёт без вывертов. Порадуйте внучек.

– Понятно, – протянул дед Витя. – Куртки? Апрель на дворе.

– Просто Черных куртки вчера привезли, но можно и платья. – Он приостановился, продолжил возмущенно: – Бать, не грабил я никого! Не веришь, у Матани спроси. А ещё лучше у её мужа. Они сами мои должники и зубом мне долг вернули.

– Верю, – неуверенно произнёс дед Витя, хотя для себя ещё не решил.

После завтрака оладушками дед Витя усадил внучек в коляску мотоцикла и действительно отправился на рынок. С ними поехала и Василиса – эксперт в девчачьих платьишках. По рынку не бродили, сразу отправились к палаткам Черных. Матерчатые полосатые стенки в несколько слоев завешивали платья с кружевными отложными воротниками, спортивные костюмы с белыми полосками и куртки из кожзама.

Оля кинулась к ярким платьям:

– Какие красивые! Как у принцессы! Купи, бабуля! Купи!

Настя ринулась к похожему платью, только не розовому, а ярко-зелёному.

– А мне это. С яблочками.

Василиса пощупала тонкую дешевую ткань, цветы на воротнике держались на клее, и этот самый клей беззастенчиво распластался по ткани неопрятными кляксами.

– Давай, может, куртки посмотрим.

– Так уже тепло, ба. А в платье я все лето буду ходить.

Они обе застыли, задрав несчастные лица с полными слёз глазами.

– Ну, пожалуйста, пожалуйста. Это самые красивые платья на свете.

Дед Витя махнул рукой и отошёл немного в сторону.

– Бабьё.

Продавец вытянул парочку мятых нарядов из сумки и всучил покупателям. Девочки мерили новые платья, стоя на картонках за тряпичной шторкой. Выбрали одинаковые, только разных цветов. Василиса нарочно взяла на пару размеров больше, чтобы покупка дожила и до Нового года, а пока утянут поясом и подвернут рукава. Денег хватило и на белые носочки с кружевами на манжетах.

Внучки щебетали без умолку, скакали вокруг и постоянно заглядывали в пакет с обновками, будто не верили, что им действительно купили наряды. Проходя мимо каморки сапожника, притихли и даже спрятались за Василисой. Матанин муж кивнул деду Вите, девочкам приветливо улыбнулся.

– Доброго дня.

– И тебе не хворать, – откликнулся дед Витя. С трудом подавил желание подойти и расспросить насчёт Лёхача. Удержался, не хотел показывать, что не верит сыну. А ведь он действительно не верил. Хотел бы, но не мог.

На выходе из рынка завернули в чебуречные. Последний раз дед Витя был тут почти год назад, но ничего не изменилось: ни запахи, ни обстановка. От металлических ларьков до стены молочного павильона натянули защитную сетку, под ней спрятались пластиковые столики и стулья. Вогнутые столешницы блестели жирными отпечатками пальцев, на стульях лежали затёртые мягкие подстилки, необходимые разве что зимой. Между ножек, обтекая их как вода, ходили бродячие коты и собаки, очень уж упитанные для бездомных, только худой безногий пёс балансировал на трёх лапах и жевал чебурек, жадно его заглатывая. Видимо, не успевал на раздачу еды.

Даже наевшись оладий, дед Витя не смог устоять перед ароматом жареных в масле чебуреков. Себе взял с мясом, а девочки попросили один на двоих с сыром и укропом. Василиса не ела, смотрела на них с осуждением и обидой:

– Можно подумать, голодные. Только час назад ели оладушки.

– Васюш, это другое. Считай, традиция – погуляв по рынку, есть чебуреки. Нигде нет таких вкусных.

– Из собак.

– Да хоть из собак. Попробуй.

– Не хочу. Взяли бы лучше мяса, я бы вам дома не хуже нажарила.

Дед Витя промолчал, укусил хрустящий румяный бок, сочащийся юшкой, и от удовольствия прикрыл глаза. Снова уплыл в воспоминания, в тот день, когда впервые попробовал чебурек. Удивительно, что ни вкус, ни форма с тех пор не изменились. Если у Антоновых была яблочная династия, то у Самарчан – чебуречная. И пусть столы в уличной забегаловке постоянно шатались, вместо салфеток предлагали оторвать клочок от рулона туалетной бумаги, вкуснее этих пузырчатых воздушных чебуреков он никогда и нигде не пробовал. Они были такие огромные, что выходили за края тарелки, хрустели и при этом оставались сочными. А пахли так, что заманивали в свои сети посетителей рынка и случайных прохожих.