Читать книгу "Община Св. Георгия. Роман сериал. Третий сезон"

Глава VIII

Вера Игнатьевна и Лариса Алексеевна сидели на террасе небольшого домика. Был солнечный безветренный день, температура была плюсовая. Снега не было. Всё одно, что Новый год в Крыму. С террасы открывался вид, сошедший с картин Михаила Спиридоновича Эрасси[13]13
  М.С. Эрасси – русский пейзажист. Сюжетами Эрасси часто служили швейцарские виды. Присланные им из Швейцарии в Санкт-Петербург три вида окрестностей города Женевы дали ему звание академика Императорской Академии художеств, а виды озера четырёх лесных кантонов, Женевского озера и Рейхенбахского водопада сделали его профессором Академии.


[Закрыть].

Вера нечаянно рассмеялась.

– Ты чего?

– Да вот пришла в голову ужасная пошлость о видах, словно сошедших с картин Эрасси.

– Действительно! – хмыкнула Лара. – Но скорее уж, это виды сошли ему на картины.

– Я всегда чудовищно глупею от безделья.

– Ты неделю всего отдыхаешь.

– Эта неделя тянется бесконечно!

– Разве тебе неинтересно с детьми?

– Лара! Ты воспитываешь внучку…

– Тсс! – зашипела Лариса Алексеевна, нервно оглянувшись.

– Сапожников отправился с ними в поход в лавку сладостей, не суетись, это надолго.

– Никогда, даже наедине, не называй её так! Она наша с ним дочь!

Вера Игнатьевна кивнула. У неё не было цели задеть подругу. Просто эти виды действительно сильно расслабляют, а безделье угнетает амазонок, как ничто иное.

– Не очень, признаться, мне интересно с детьми, Лара. Я люто завидую Сапожникову. Он всё время придумывает для них забавы, и так искренен, словно сам дитя.

– В каком-то смысле так и есть. Никакая грязь к нему не липнет. Разве что к башмакам.

– Нет, я правда не понимаю, как можно с утра до ночи носиться с шестилетками и не сойти с ума!

Лариса Алексеевна наклонилась к подруге и шепнула:

– Я тоже!

Обе рассмеялись. Но следом Лара помрачнела.

Есть боль, которая не уйдёт никогда, не притупится. Будет пожизненно ныть за грудиной, холодить левую руку, глухо часто стучать в висках, и внезапно пронзать. Человек приучается с этим сосуществовать, но страдать от этого меньше не научается.

– Я родила Андрюшу, но никогда не была ему матерью! – судорожно всхлипнула Лара, словно ей в лёгкие воткнули кинжал.

– Прекрати! – строго окоротила Вера. При ней единственной Лара изредка смела демонстрировать незаживающую рану. – Ты делала то, что могла себе позволить, что считала правильным.

– Ты тысячу раз права. Я откупалась от него, избаловала!

– Я никогда не говорила, что ты откупалась от него. Я говорила хуже, – Вера машинально чуть скривилась, как если вдруг палец наколола. – Ты откупалась от себя, Лара. И делала это совершенно зря. Ни себе, ни сыну ты ничего не должна была. Что прислали, то прислали. Помнишь Егора, беспризорника? Я тебе рассказывала. – Лариса Алексеевна кивнула. – На историко-филологический факультет университета поступил на казённый кошт. Два года уже как член Императорского всероссийского авиаклуба. А там, между прочим, взносы немалые, двадцать пять рублей ежегодно, деньги вперёд. Так он и работу на фабрике у Белозерского не оставляет, хотя Николай Александрович готов был оплатить. Погоди лицо кривить, я сейчас не тебе пеняю! Нечего уже пенять. Я о том, что мать его, пьяницу несчастную, в кабацкой драке зарезали, а он о ней только добрые слова по сей день произносит, благодарит и жалеет, свечку ставит, хотя сам, похоже, злостный атеист. Так что, Лара, заканчивай разговоры и даже мысли. Что прислали, то прислали. Боль никогда не уйдёт. Но ковырять рану недостойно. Сама знаешь кто терпел, и нам велел. Ну не нянька ты была Андрею, не нянька, но ты была самая что ни на есть настоящая мать, и хватит об этом. В ряду поколений слабые и сильные, талантливые и бездарные, благодарные и неблагодарные так произвольно перемешаны, что иначе как волей божией и провидением ничего не объяснишь. Да и стоит ли того? Можно наслаждаться пейзажем, а можно разобрать его на составляющие, от физических и химических до средств художественного изображения оного. Станет ли хуже пейзаж? – Вера указала рукой в сторону озера. – Меньше ли ты будешь наслаждаться удивительным светом? Станет ли тебе легче в страшную бурю, если ты будешь знать, противоборство каких именно природных явлений привело к оной? Всё, что мы порой можем: двигаться сквозь бурю и после наслаждаться пейзажем. Или тем, что от него останется. Это не значит бездействовать.

– Некоторые могут наслаждаться и бурею! – проворчала Лара, покосившись на подругу. – Я лично наслаждаюсь тем, какое это счастье держать Лялю в объятиях, читать ей на ночь сказки, ходить за ручку по променаду, и никто не упрекнёт меня ни в чём, потому что я – законная жена, законная мать законной дочери!

Вера некоторое время пристально изучала лицо подруги, прищурившись.

– Что?! – не выдержала та.

– Ох, правду говорят: счастье оглупляет.

– В смысле?

– Будь ты незаконным всем перечисленным, твоё счастье от объятий Ляли было бы меньшим? Учитывая, что истина довольно неприглядна, и отдавая дань твоему мужеству, твоей способности к самопожертвованию, не лишённых изящества и благородства, я всё же отмечу и то, что ты руководствовалась прежде всего личной корыстью. Ты получила девчонку. Анастасии же ты помогла отчасти для того, чтобы она никогда не претендовала на свою дочь. Так что ты наслаждайся, Лара, но об истине-то помни.

– Истина, истина! – передразнив, зло фыркнула Лара. – Не тебе этику с моралью по тарелке размазывать!

– Никакой этики. Нашла моралистку! – усмехнулась Вера. – Я-то истину не знаю, если ты имеешь в виду, что я не в курсе, старшего или младшего из Белозерских у меня детишки. Мне достаточно простой ясной правды: они мои. Вот уж этого никто не оспорит.

– Тем более ты уж полгода, как вдова! – елейным тоном пропела Лара, уставившись в небо. – Да и при жизни князь Данзайр был вовсе не злобный Каренин.

Вера бросила в подругу коробком спичек.

– С чего вдруг Каренин злобный? Ты как читала роман, задом наперёд? Он там единственный добрый персонаж, разумный и цельный. Последних обстоятельств уже достаточно, чтобы быть добрым. Как минимум незлым. – Вера вздохнула. – Я искренне скорблю по князю Данзайр, он был моим добрым другом, и погиб глупо, будучи ещё таким молодым.

– А ты стала богата!

– Небедна. Не преувеличивай.

– А ты не преуменьшай! Теперь ты вполне можешь позволить себе не работать, приобрести жильё по соседству, и заняться воспитанием детей.

– С кем я так долго сейчас разговаривала? – притворно сокрушилась Вера. – Всё воспитание детей состоит в научении и дисциплине. Чтобы любить детей не стоит быть с ними круглосуточно, это скорее убивает любовь. Я не могу позволить себе не работать, поскольку когда эти самые дети вырастут, то вдруг они не окажутся настолько же талантливыми и витальными, как сирота Егор, и не сумеют поступить на казённый кошт, так мне надо будет оплачивать их учёбу. А будет уже нечем, поскольку, если внемлю твоим советам, всё просажу на бездельный домик у озера. На еду и тряпки, и прочие необходимости при удовольствии. Кроме того, я не хочу не работать, потому что только в работе тонус. К тому же: для чего мне Бог дал талант, если я им пренебрегу? Это чистой воды эгоизм, заметь. Я не утверждаю лицемерных по сути бахвал: «Ах, я нужна людям! Я спасаю жизни!» Я, если тебе так понятней, опасаюсь гнева Божьего. Если я пренебрегу Его даром, он найдёт, как меня наказать, и наказать жестоко, как показывает весь мой опыт наблюдения за окружающими.

– Верка! Хватит! Надоела! Говоришь, что не моралистка, а сама нудишь и нудишь! Выпьем по рюмочке?

– Мне водки. Я твои убогие бюргерские ликёры терпеть не могу.

– Это ты меня сейчас мещанкой прописала?!

Пришла очередь Лары швырнуть в подругу коробок спичек.

– Я назвала тебя добропорядочной горожанкой! Знаешь что, дорогая, хватит пялиться на лубочные пейзажности и впустую перебирать слова. Пройдёмся, пока Сапожников занят нашими маленькими исчадиями рая. Посидим в каком-нибудь гротто, найдётся же у них водка в конце концов, тут слишком много русских для одних только сливянок, грушёвок, вишнёвок и пива.

– Пиво тоже чаще грушёвое, не обольщайся!

Подруги расхохотались. Поднялись. Обнялись крепко-крепко, особенно обнялись, хотя виделись не слишком редко. Да и Сапожников всё-всё знал, но при нём как-то не говорилось ни о чём таком. И вообще: не говорилось. Да и сегодня разве пустая болтовня, однако же дело в чувстве, а не в словах. Это была вспышка чувства, одного из самых светлых чувств – дружбы. Несказанно одарил Господь того, чей путь освещает дружба.

Вера Игнатьевна и Лариса Алексеевна расположились за столом-валуном в одной из «пещер», традиционном местном ресторанчике. Водка в меню обнаружилась.

– Господи, как хочется костромских груздей!

– Я бы и на владимирские согласилась.

– Ты вернёшься домой?

– Дети очень не хотят уезжать от тётушки Лары, дядюшки Яши и Лялечки, но у меня работа, они привыкли.

– Верка, не ломай комедию! Ты прекрасно поняла. Если бы мне можно было, я бы рванула!

– Грузди и в Швейцарии есть!

– Но не костромские.

– И даже не владимирские!

Помолчали. Лариса Алексеевна разлила из графинчика, не дожидаясь официанта – здесь они не особо докучали, иногда и не дозовёшься.

– Хвалённый европейский сервис! – проворчала Лара.

– Дома ты, помнится, ненавидела, когда «фрачник» маячит надоедой.

– Ничего я не ненавидела. Так, раздражалась разве.

– Я вернусь домой.

Подруги чокнулись и опрокинули.

– Я все шесть лет собираюсь вернуться домой. Я не собиралась уезжать навсегда. Хотела сделать аборт и вернуться. Я же едва стала главой клиники! Но не смогла. Сначала не смогла сделать аборт. Потом после родов не смогла вернуться, потому что как я вернусь с детьми? Подумала: посижу здесь, а потом скажу, что это не их дети. А дети подрастали и становились точными копиями… их обоих. Был жив князь Данзайр, формально это его дети. И он никогда бы не позволил их забрать у меня. Но я же не знаю… – Вера замолчала.

– Чего ты не знаешь?

– Ничего не знаю. Нет, кое-что знаю наверняка: я не хочу, чтобы такие прекрасные люди, как Белозерские, и старший и младший, страдали.

– Отчего же они должны страдать, дубина ты стоеросовая?! И когда ты стала такой чувствительной к чувствам других?! – Лара раздражённо налила ещё по одной.

– Я всегда такой была.

– Чувствительной дубиной?

Вера вздохнула. Кивнула.

– Ты же понимаешь, как нелепа ситуация?

– Как не понять. Они или дети младшего и внуки старшего. Или дети старшего, и, соответственно, брат и сестра младшего.

– Ну вот как раз из-за этого! – гневно выдохнула Вера и выпила рюмку.

– Дура ты, Верка! По сравнению с моей историей, твоя – образец нормы. Мне вот только интересно: как тебе в голову пришло назвать детей Николай и Александра?!

– Как бы мне пришло в голову назвать их иначе?!

– Отец и сын действительно настолько схожи между собой…

– Лара!

– Неужели ты полагаешь, что оба они тебя совершенно забыли?!

– Очень надеюсь на это. Я уехала без объяснения причин и без прощаний. Я предала начинание старшего Белозерского, ибо он подписался на финансирование клиники не в последнюю очередь из-за меня. Я предала младшего Белозерского – всё одно, что щенка пнула. С чего бы им при таких вводных меня помнить?

– Именно потому! – ехидно вставила Лара. – Кто ж за хорошее долго помнит?

– Язва! – бросила Вера подруге. – В любом случае: с глаз долой, из сердца вон – вполне рабочий механизм. К тому же оба они не бездельники, им некогда тосковать о наглой неблагодарной бабе. В течение шести лет ни одной весточки, так что можно с уверенностью сказать: меня забыли.

– Я слышу лёгкую досаду?

– Твоё воображение слышит лёгкую досаду. Ты слишком долго держала дом терпимости, вот и поднабралась дешёвого романизма.

– Всё течёт, всё меняется, кроме твоих сарказма и упрямства.

– В том-то и дело, что ничего не меняется. И не течёт вовсе, а перетекает. В любом случае, хочу я или нет – а я хочу, но ужасно боюсь! – я вынуждена буду в сентябре вернуться домой. Чему я очень рада.

– Что у нас в сентябре?

– Совсем ты тут… счастливая стала! Столетие Бородина. А у меня там и по отцу и по матери дедов и дядьёв полегло немало. И Аликс наверняка пришлёт мне персональное приглашение, поскольку подготовка юбилея грандиозная. Так что поеду. С детьми. Будь, что будет.

– Всё будет хорошо. Если когда-нибудь приедешь в гости, привези мне бочонок груздей и мешок костромской земли.

– Непременно мешок? Тебе пять пудов или семь с полтиной?

– Да, непременно мешок! Нечего смеяться!

– Зачем же тебе мешок?

– Грузди разводить буду! Смешно ей. А вот Николенька с Сашенькой – это не смешно, нет! Это мы, значит, себе индульгенцию выписали. Две! Две индульгенции. Чтобы никто не был обижен! Прям двойню пришлось родить!

Своды гротто переплели хохот Веры и ворчание Лары в причудливую мелодию, напоминавшую одновременно и недавно вошедший в моду американский блюз и старый русский романс.

Глава IX

Вера Игнатьевна ошибалась. «С глаз долой, из сердца вон» – механизм, далеко не всегда работающий безотказно. Даже можно сказать: вовсе непутёвый это механизм. Если любишь.

Безусловно, младший Белозерский был безумно влюблён в Веру Игнатьевну. Испытывал к ней совокупность ярко-окрашенных чувств, как объяснили бы ему начинатели психоанализа, будь у него нужда в разъяснениях. Ещё бы они рассказал ему, что влюблённость является неустойчивым состоянием сознания, что влюблённость есть только фаза и как фаза она всегда конечна. Много бы чего наболтали новоявленные во множестве литераторы от медицины. Хорошими литераторами из этого множества были, что правда, единицы. Но даже самые лучшие из них наверняка бы приплели сюда его детство, лишённое материнской ласки, возвели бы Веру в образ матушки. И тут бы и конец. И скорее всего не младшему Белозерскому, а тому идиоту, что решился бы ему такое брякнуть.

Образ матери для любого мужчины священен. Особенно священен для того, кто матери не знал, ибо она умерла родами. И тут кто-то смеет утверждать, что он желает мать в исключительно мужском смысле?! Ох, что ждёт этот век и век грядущий, если подобная новомодная пакость будет множиться? А она будет множиться! Это отличительное свойство любой пакости – она исключительно стремительно размножается.

Да, Александр Николаевич был исключительно искренне и пылко влюблён. Поскольку испытывал чувства по отношению к Вере не только положительные, но и резко отрицательные. Влюблённость ревнует, сердится, оскорбляется.

Но не любовь.

Любовь всего милосердствует.

Николай Александрович Белозерский любил Веру Игнатьевну Данзайр. Хотя в отличие от сына, ни единого слова не высказал предмету своего чувства. Да и чувство ли это – любовь? Дом – это чувство? Родина – это чувство? Как ни крути, а высказать можешь только «чувство к дому», «чувство к родине», а сам дом и саму родину не выскажешь, не перескажешь. Любовь – не чувство, как не чувство самая кровь, любимая парочка бездарных рифмачей. Разве чувствуешь что-то положительно или же отрицательно ярко окрашенное к своей крови? Большую часть времени человек и не думает о крови. Любовь – константа. Влюблённость – переменная. Сократив влюблённость, получишь решение. Любовь не сократишь. Сократить константу – оксюморон, ибо константа есть величина, значение которой не меняется, в этом она противоположна переменной.

Пока Александр Николаевич сердился и проклинал Веру, безмерно по ней тоскуя, и не понимая, отчего она так поступила с ним, с клиникой, со старым профессором Хохловым, с его отцом, Николаем Александровичем, в конце концов, который, среди прочих, ей доверился. Пока честил её терцинами из Данте, и не спал ночами, не видя выхода (впрочем, ночами он не спал иногда исключительно в связи со своим лекарским ремеслом), пока мучился полным отсутствием денег на поиски негодяйки, отец его ничем не мучился.

Особенно Николай Александрович не мучился отсутствием денег.

Когда Вера Игнатьевна покинула страну (ненадолго, как она полагала), младший Белозерский начинал самостоятельную жизнь, и начинал её туго. У его ровесников уже был самостоятельный опыт, у некоторых довольно жестокий. Он же прежде жил на всём готовом и никогда не задумывался, что денег стоят и булка с маслом, и квартирка, более похожая на ночлежку. Казалось бы, за проживание в подобном хламе доплачивать должны! Ан, нет! Изволь исправно платить за помещение. Но натура у Саши Белозерского была крепкая. Раз решив, он держал свою линию. Злоба на Веру начала проходить, и вместе со злобой удивительным образом стала рассеиваться и тоска по ней, и желание видеть её. Начала смешить её фотография, которую он сперва порвал, затем склеил. А вскоре и вовсе выбросил. Если мужчина не хранит порванную и им же склеенную фотографию женщины – эта женщина для мужчины прошла.

У Николая Александровича же фотография как стояла на каминной полке, так и продолжила стоять. Он бы охотно дополнил полку рядом новых фотокарточек, но сын бывал у отца, а Николай Александрович никоим образом не собирался делиться с ним имеющейся у него полной информацией. Не то, чтобы не хотел ранить или ещё что. Сказать по правде: просто не хотел. Он и сам довольствовался всего лишь информацией (хотя и полной), и не имел ни малейшего желания информацию анализировать. Равно как и делиться ею с кем бы то ни было, включая даже Василия Андреевича.

Денег у старшего Белозерского было сколько угодно. Так что он в первую же неделю после отъезда княгини Данзайр, ещё до получения всяких официальных писем, озаботился её поисками. Тем более здесь не нужны были услуги Ивана Путилина, «русского Шерлок Холмса» или же «короля сыска» Аркадия Кошко. Проходное личное дельце для доверенного лица.

Все шесть лет Николай Александрович Белозерский пристально следил за жизнью Веры Игнатьевны Данзайр и знал абсолютно всё. Несколько раз даже лично наблюдал её издали. Испытывал ли он порывы подойти к ней? Заключить в объятия? Схватить детишек, и мальчишку, и девчонку – разом! Таких красивых, таких его… при любых раскладах.

О, да! Конечно!

Но ему достаточно было знать, что с ней и с ними всё в порядке. Это она должна прийти к нему. Он почему-то был уверен в этом. Даже не так. «Был уверен» – так можно сказать о результате процесса размышлений. Николай Александрович же просто знал, что она придёт к нему. Просто придёт, и останется. Просто потому, что любовь – не чувство. Любовь – это ясность. Единство и ясность всех чувств и мыслей. Ясность самодостаточна сама и, делает таковыми тех, кому доверяется. Любовь – это родина, дом. Любовь – это Вера.

И запах и вкус костромских груздей по осени. С ледяной водкой. На Волге.

Когда он смотрел на Веру и своих детей ли внуков ли – всё одно! – в голову лезли именно ледяная водка, именно костромские грузди и запах прелой хвои на берегу Волги. Даже летней жаркой Ниццей: водка, грузди, прель, Волга.

Николай Александрович был человеком прикладным, и не имел желания копаться, отчего это ему кажутся эти грузди, коли они с Верой никогда вместе никуда-то и не ездили.

Но ясной веры в то, что поедут, и будут эти чёртовы грузди, и чёртова ледяная водка, и ангельски красивые близнецы-двойняшки, мальчик и девочка, будут бегать и донимать его – потому что знают: маму донимать бесполезно, – хватало для того, чтобы из ясной веры это становилось ясной картиной. Словно это не будет ещё, а уже прожито не единожды.

Ещё Николай Александрович точно знал, при каких обстоятельствах и когда он сделает Вере Игнатьевне предложение. Ему осталось ждать не так долго, и он довольно усмехался про себя, как будто и это уже свершилось.

Николай Александрович закрыл папку с фотокарточками. Положил её в сейф. И занялся неотложными рабочими делами, которых всегда полным-полно у купчины такого уровня, фактически промышленника. В особенности их много перед Новым годом.

Глава X

– Крайне неосмотрительно, опрометчиво, или, если вам так понятней, глупо и даже дурно катиться в Великий Новгород встречать Новый год в компании штабс-капитана Андреади, когда у вас есть законный жених! – строго выговаривал своей воспитаннице Андрей Прокофьевич за завтраком.

– Папа, во-первых, я получила от законного жениха законное разрешение! Во-вторых, вы на службе, жених на службе, сестрица во Франции. Мне что, сидеть под ёлкой с прислугой?!

– А и посидела бы, не переломилась!

Андрей Прокофьевич встал, раздражённо смяв салфетку, стараясь скрыть внезапно охватившую его воистину отцовскую любовь к этой самовольной девице. Ему надо было уйти из столовой, чтобы, не дай Господь, слезу не пустить. Как бывало всякий раз, когда он слышал от неё это простое слово: папа. Кроме того, он действительно торопился на службу.

Полина Камаргина далеко не сразу назвала Андрея Прокофьевича папой. Поначалу она терпеливо ждала своего отчима Потапова, всё твердила и твердила: «Фрол Никитич скоро за мной придёт?» Уж очень прикипела к бедному доброму благородному алкоголику. От него одного она и видела ласку с тех пор, как себя помнила. Не от строгой надменной матушки, образца во всём. Теплокровные испытывают тягу к теплокровным, так устроен животный мир, гораздо более гуманный, нежели мир человека, в хладных вершинах гордыни возомнившего себя выше животных. Матушкой Полина восхищалась, в точности старалась исполнять все её приказания, матушка была идолом, божеством. Но Фрол Никитич был единственным, кто мог приласкать Полину, сказать ей доброе слово, подуть на царапину, утереть слёзы. Фрола Никитича Полина называла папенькой, хотя и знала, сколько себя помнила, что её отец – богатый и знаменитый князь Камаргин. Знала, но не помнила. А Фрола Никитича и знала как есть, и помнила. И много слёз пролила по нему. Но Андрей Прокофьевич тоже был человек теплокровный. И на него шесть лет назад обрушился ряд несчастий. Он бы перенёс их и без Полины, но её присутствие скрасило его жизнь. С ней ему было много проще, чем с оставшейся с ним родной дочерью. Помимо воли он отмечал, что Полина умнее, ласковее, сообразительней. Он ругал себя за это, никак внешне не проявлял свою немного большую приязнь к Полине, но он-то сам знал. Он списывал это на то, что Полина – несчастная сиротка. Дважды, трижды сирота! За двенадцать лет маленькой жизни сподобившаяся потерять отца, мать, братика и сестричку, и отчима.

Андрей Прокофьевич не имел сил сказать опекаемой девочке, что Фрол Никитич никогда более не придёт. Что Фрол Никитич повесился, вверив Полину его заботам. Что ремень, на котором он повесился, позволил ему оставить в камере сам Андрей Прокофьевич. Потому что понимал, что далеко не каждый человек может жить с таким неподъёмным грузом. И уж точно с ним не сможет жить добрейший несчастный алкоголик Потапов.

Полина оттаивала, отъедалась, спала в собственной постели на чистом белье, в безопасности (которой поначалу опасалась, в самой безопасности ей чуялась опасность, вот так привыкают маленькие детки и зверьки быть быстрыми, шустрыми, собранными, смекалистыми – и не сразу расслабляются, обретя покой), и постепенно забывала о Фроле Никитиче, спрашивая всё реже. А однажды назвала Андрея Прокофьевича папой, так запросто и так буднично, что он натурально заплакал. Потом, конечно, уже оставшись один. В тот памятный момент у него хватило военной и полицейской выдержки так же запросто и буднично отреагировать.

– Папа, мы пойдём сегодня в зоосад?

– Нет, Полина, папа сегодня занят, прости.

Полина легко прощала его, увлекшись со всей страстью двенадцатилетнего ребёнка тем, чего прежде была лишена: покоем, сном на сытый желудок, чистой одеждой, игрушками; всем таким, что будучи доступным, кажется константой. Хотя это такие же ветреные переменные в жизни, как влюблённость или погода.

Нет, она не совсем забыла Фрола Никитича. И как-то, лет в пятнадцать, всё же спросила, что с ним стало. Андрей Прокофьевич уже знал, что его воспитанница чует ложь (хотя сама при случае, хоть и только по мелочам, врёт виртуозно). И ответил: «Умер в заключении». Она не обратила внимания на то, что он не сказал: «умер в тюрьме» или «умер на каторге». Она кивнула. Потом долго плакала на кухне. Она всегда прибегала в кухню, когда ей было грустно, или страшно, или ещё как-то не по себе. Она знала, что Фрол Никитич умер из-за неё. Но точно не смогла бы сформулировать, отчего она это знает. Нет, это не было чувством вины, какое бывает, если разбить дорогую вазу и не признаться, свалив на сквозняк. Это было именно знанием, безо всякой вины, но объяснить она этого не могла. Несколько раз заговаривала об этом с Александром Николаевичем, но он нагонял такого туману, или вёл её в театр, или в ресторан, всеми средствами стараясь уйти от темы. Они все были в чём-то замешаны, все что-то скрывали от неё. Казалось вот-вот, одна бы деталь – и она получит знание в виде фотографической карточки, как она сама для себя это определила. Но Полина не особо и стремилась-то получить эту фотографическую карточку. Почему? Тоже не смогла бы объяснить.

– Папа, я поеду, и ничего ты мне не сделаешь!

Андрей Прокофьевич обожал свою воспитанницу. Он знал, что её не переупрямить. Это сердило его, и это же восхищало.

– Надрать бы тебе задницу, да поздно уж! Что выросло, то выросло! – добродушно пробурчал он, когда она обняла его на прощанье, и по детски расцеловала в щёки. – Чтобы без приключений мне!

– Как так?! Я же за ними и еду! – рассмеялась Полина.

Разумеется, Андрей Прокофьевич распорядился соединить его с Дмитрием Георгиевичем Андреади. Разумеется, тот дал все честные, равно и благородные слова штабс-капитана и всё такое прочее. Андрей Прокофьевич даже попросил не извещать его воспитанницу о звонке. Расхохотавшись, Андреади пообещал и это.

* * *

– Из-за вас, зловредная девчонка, я сегодня дал столько слов чести, что понятия не имею, где столько чести напастись! – проорал Дмитрий Георгиевич Полине с водительского сидения.

Он знал, что она ничего не расслышит, иначе бы не решился так шутить.

Никто, кроме Полины, не осмелился составить компанию сумасшедшему лётчику. Все прочие участники встречи Нового года в Великом Новгороде предпочли добираться узкоколейкой, зная насколько нехороши дороги, и как неукротим за рулём штабс-капитан.

Андреади лихо управлял «Руссо-Балтом» К 12/20. Машина не была собственностью бравого штабс-капитана, она принадлежала гатчинской Офицерской воздухоплавательной школе, где Андреади любили и почитали. Хотя и считали авантюристом. И не без оснований. Ехать зимой на «Руссо-Балте» из Петербурга в Великий Новгород было действительно той ещё авантюрой. Одно дело аэроплан в небе. Другое – мотор на «всесезонной гужевой дороге», которая мало изменилась со времён Петра Первого.

Ожидаемо, что княжна и штабс-офицер застряли in the middle of nowhere (как изящно выразилась княжна Камаргина), то есть в Богом забытом месте (это тоже изящно, по сравнению с тем, как охарактеризовал место себе под нос Дмитрий Андреади).

Место, где устало замер мотор «Руссо-Балта», представляло из себя заснеженное ничто, и Дмитрий Георгиевич понятия не имел, в каком направлении и куда ему двигаться. На земле штабс-капитан был довольно беспомощен. У него с собой был запас шампанского и более крепких напитков. Были шубы… И всё это не выход зимой в Новгородской губернии. Бросить «Руссо-Балт»? Принадлежи он Андреади, он бы ни на секунду не задумался. Отпустить княжну одну во вьюжную ночь? Это невозможно. Оставить княжну в автомобиле, отправившись на поиск подмоги самому? И это вне вероятностей.

Важное решение не могло быть принято из-за коллизии противоречивых интересов и невозможности выбора оптимального способа действий. Ага, ситуация-то патовая. Или даже хуже: цугцванг. Да-да, он, родимый! Что ни сделай – всё приведёт к ухудшению.

Так что Андреади решил ничего не делать. Ну как, ничего. Всё-таки он был бравым штабс-капитаном. Так что костёр развести он сумел. Соорудил даме из лапника подобие дивана. Укутал в шубы. Достал корзинку с провизией, несколько бутылок шампанского и бутылку водки. До утра они совершенно точно не замёрзнут. А утро, как известно, вечера мудренее.

Полина, выпив шампанского, пришла в прекрасное расположение духа, блистала красноречием и остроумием, упивалась собой и собственным счастьем, и даже не отказалась от полного лафитника водки, преподнесённого Дмитрием Георгиевичем исключительно «для сугреву».

Штабс-капитан был человеком чести, никто бы не посмел в этом усомниться. Он бы и сам не посмел в этом усомниться. Но так хороша была княжна Камаргина, так плясали огоньки в её прекрасных глазах, такие соблазнительные облачка пара вырывались из её чудесного рта, пока она болтала… Андреади чувствовал себя на небесах, в стихиях громовержца.

А Дмитрий Георгиевич умел покорять эти стихии.

* * *

В последние пять лет в Великом Новгороде началась эпоха Возрождения. Кто-то словно настойчиво и упорно будил давно и крепко уснувший новгородский дух, и нет никаких прямых оснований подозревать в этом крупного фабриканта Илью Владимировича Покровского, для которого Господин Великий Новгород всегда был больше, чем городом. Однако же хорошо известно, что ничего не возникает из ничего, в особенности внезапно вспыхивающие интересы. Ну да, ну да, внезапно. «И се! внезапно богу сил орган мои создали руки…»

Внезапно проснувшись, интерес стал овладевать всё большим количеством людей. Это «большое количество людей» все строем, как по команде, внезапно же решили приникнуть к древнейшему источнику знаний о национальной письменной культуре, архитектуре, фресковой и иконной живописи, а главное – богатейших духовных традиций. Внезапно в Великом Новгороде объявились и стали заметными фигурами Николай Рерих, Пётр Покрышкин, Константин Романов, Александр Анисимов, и это только самые видные персоны. Прежде вероятно и обращавшие внимание на Великий Новгород, но чтобы взять и приехать, чтобы заняться делом? Для этого необходимо щедрое финансирование.

Следом за внезапным велико-новгородским Ренессансом и губернатор Новгородский поменялся. Им стал в 1911 году Пётр Петрович Башилов. Он же явился официальным организатором XV Археологического съезда, прошедшего в августе уходящего года именно в Великом Новгороде. Идея принадлежала графу Алексею Уварову, он Великим Новгородом давно горел, однако денег не находилось, как и куда ни стучал. На иное находилось, а на Великий Новгород – никак. Однако же внезапно средства нашлись. Архиепископ Арсений Стадницкий внезапно же заявил важнейшей целью своей деятельности строительство Древлехранилища и создание Новгородского церковно-археологического общества. И всё это, разумеется, совершенно внезапно в городе, который уж было чуть не стал мельчайшим среди более пятидесяти губернских городов Российской империи.

Всего за пять лет тихий и почти позабытый Великий Новгород внезапно оказался модным местом для отдохновения столичной интеллигенции.

На какие деньги Рерих проводит раскопки в Новгородском кремле и на Рюриковом Городище?