Читать книгу "Детектив на даче"

Глава 16

Приморск, наши дни

Петр ожидал Майю у выхода. Когда появилась она, усталая, измученная, с черными кругами под глазами, он подбежал к ней и взял за руку:

– Я могу вас подвезти.

Майя покачала головой:

– Не нужно. Я еще не решила, куда пойду. Мне не хочется домой.

– Там вас ждут марки, – улыбнулся Колесов. – Денис ничего не успел продать: я позаботился.

Женщина с чувством пожала его руку своими прохладными ладонями:

– Большое вам спасибо. Приходите ко мне в гости вместе со своим другом Алексеем. Вы много про него рассказывали.

– Приду, – пообещал он. – Ну что ж, желаю вам всего хорошего. И все-таки сейчас идите домой. Вам нужно принять душ и выспаться. А я побегу по делам… У меня их накопилось много.

Майя еще раз поблагодарила его и направилась к остановке маршруток. Сделав несколько шагов, вдохнув летний воздух, напоенный запахами цветущих лип, она неожиданно для себя подумала, что свободна, что избавилась от негодяя, с которым жила больше года, и что теперь ее жизнь обязательно наладится. От радостных мыслей распрямилась спина, распахнулись глаза, лицо налилось румянцем. «В тридцать четыре года жизнь только начинается, – подумала она. – И мы начнем ее достойно». У нее есть для кого жить – это ее ученики. У нее появится хобби – марки. У нее обязательно будут новые подруги и любимый человек, нужно только в это верить.

Наталья Александрова
Черничный пирог

– Ну вот, половину дороги прошли, – сказала Люся и переложила тяжеленную сумку в другую руку.

– Что у тебя там? – поинтересовалась я, отирая пот со лба.

– Яблоки белый налив, банка с огурцами и домашняя наливка, – ответила Люся, не поворачивая головы.

Она всегда привозила Оле плоды своих дачных трудов. У Оли на даче не росли ни огурцы, ни яблоки, у Оли росли георгины.

– Еще льняная скатерть, вчера купила, – продолжала Люся, – сейчас модно льняное.

Мы ехали к Оле на день рождения, у меня тоже были подарки.

Набор постельного белья, купленный лет десять назад, но совершенно новый, в запечатанном пакете, и еще сливочный ликер, Оля его очень любит.

Дорожка, по которой мы шли от станции, сузилась и превратилась в тропинку, Люся едва не упала, споткнувшись о корень. Зато деревья давали тень.

– Жарко, – вздохнула Люся, – как будто и не август. Эх, сейчас бы в речке искупаться…

У Оли на даче не было ни речки, ни озера. У Оли был лес. Дом Оли стоял на самом краю поселка, так что лес подходил к самому участку. Выйдешь из калитки – и вот он, настоящий лес.

Знакомая тропинка привела нас прямо к дому. Еще не дойдя, мы услышали голос Оли, и музыку, и сын Оли Максим отвечал ей что-то, и собака Жулька лаяла весело.

– Дошли, – выдохнула Люся, – а то я уж упарилась вся.

Нас уже ждали, стол был накрыт под сосной, и сидели вокруг гости – все свои. Сын с невесткой, брат Оли, его жена, мама в инвалидном кресле. Оля увидела нас, всплеснула руками и радостно закричала, где, мол, нас носит, уже все остыло, заждались все нас. Вечно мы, две тетехи, опаздываем.

Все это было обычным, много лет мы приезжали на дачу к Оле, и встречали нас всегда такими же словами. И собака Жулька так же прыгала вокруг и пыталась положить лапы нам на плечи.

Появился Герман, второй муж Оли. «Вот интересно, – мимоходом подумала я, – Оля с Германом прожили уже лет восемь, а мы все еще не считаем его своим. И это при том, что первого Олиного мужа мы не знали, Оля развелась с ним, когда Максим был совсем маленький».

Герман был невысокого роста, лысоват, с белесыми бровями и ресницами. В общем, неказист, как сказала мне Люся, когда увидела его впервые. Но, тут же добавила она, зато муж. Законный. И вроде не пьет. Хоть и зарабатывает мало. Но Ольге выбирать не приходится – пятый десяток катит. На том и порешили.

Герман поймал Жульку и привязал ее в тени под деревом. Максим разлил вино, и мы все выпили за здоровье именинницы. Потом было угощенье. Оля умеет готовить, этого у нее не отнимешь. Но все ждали ее фирменного пирога с черникой. Без него не обходился у Оли ни один праздник.

– Это традиция, – говорила ее мама, – раньше пирог пекла я, еще раньше – моя мама, семейный рецепт.

Ягоды в пироге обязательно должны были быть свежие, только что собранные, их укладывали на тесто, рецепт которого Оля тоже держала в секрете. Затем ягоды сверху обмазывались какой-то особенной субстанцией, которую Оля готовила из сметаны, и только потом, после того, как готовый пирог вынимали из духовки, его нужно было посыпать сахарной пудрой. Пирог был весь покрыт тонкой сеточкой из полосок теста, и в каждый ромбик Оля вставляла розетку, собственноручно сделанную из розовой бумаги, а уж в розетку втыкали свечу. Пирог всегда был большой, и свечей на нем помещалось много.

– Хорошо, что мой день рождения приходится на середину августа, – как всегда радостно говорила Оля, – как раз черника поспела. Мы всей семьей с утра пораньше пошли в лес – и вот, готов пирожок.

Это было ясно, у всех членов семьи, кроме бабушки, были синие руки и губы. Черника…

И вот настал знаменательный момент. Оля зашла в дом и вернулась, неся на руках пирог, как новорожденного ребенка. Зажгли свечи, и все громко восхищались красотой пирога и искусством хозяйки. Оля очень ловко разрезала пирог на части, по количеству гостей. Не беда, что ягоды полопались и сок вытек на новую льняную скатерть, подаренную Люсей. А черника ведь не отстирывается…

В общем, все было как обычно, и как обычно нас оставляли ночевать, чтобы утром пойти за ягодами, но мы не остались. Люся торопилась на свою дачу, а я соврала, что мне назавтра на работу.

– Знаешь, – сказала мне Люся, когда мы ехали в электричке, – а ведь пирог сегодня был кисловат. По-моему, Олька положила мало пудры.

Я промолчала. Если честно, то я терпеть не могу лесные ягоды. Но никогда в этом не признаюсь. Традиция…

Прошло несколько месяцев, и мы провожали Олю навсегда. «Инфаркт, – сказали врачи, – много работала, суетилась по хозяйству, в поликлинику не обращалась, вот сердце и не выдержало».

Собрались по такому случаю не на даче, поскольку дело было зимой, а у Оли дома. Поминки были многолюдными, пришли люди с работы, соседи, и наконец остались только свои: Максим с женой, Олин брат тоже с женой, мама в инвалидном кресле, мы с Люсей и Герман. Было странно, что собака Жулька, как обычно, радостно суетится и пытается всех облизать и положить лапы на плечи.

Люся тихонько рассказывала мне, как все случилось. Оказывается, у Оли с Германом была годовщина свадьбы, ровно десять лет. Решили не тратиться на ресторан, Оля сказала, что сама все приготовит даже лучше. Это правда, Оля отлично готовила, этого у нее не отнимешь… Отпраздновали, а ночью Оле стало плохо с сердцем. «Переутомилась, – сказали врачи, – вот сердце и не выдержало». «Скорая» отвезла в больницу, там Оля и умерла.

Во главе стола стояла большая фотография Оли. «Последняя, – сказала ее мама, – как раз с той годовщины». Там Оля с сияющими глазами держала в руках огромный пирог с черникой, и свечи в самодельных розетках горели ярко.

Поскольку дело было зимой, черника в пирог пошла замороженная, Оля собирала ее много и держала в морозилке.

– Кто же теперь будет печь черничный пирог? – горестно вздохнула мама.

– Наверно, мы с женой… – чуть помедлив, сказал Максим.

Мы в последний раз помянули Олю и собрались уже уходить, как вдруг раздался звонок в дверь.

– Кто бы это мог быть? – удивилась мама. – Запоздали они на поминки…

Максим пошел открывать, и вскоре на пороге появился молодой мужчина в очках, за ним виднелись двое парней в форме, между ними испуганно заглядывала в дверь соседка Зоя, которая только что ушла, а теперь вот зачем-то снова заявилась.

– Гражданин Красноперов? – официальным голосом осведомился парень в очках. – Вы арестованы по подозрению в убийстве вашей жены Красноперовой Ольги Ивановны.

– Что? – Мы все окаменели, только у меня в голове вертелась мысль насчет фамилии. Надо же, Оля взяла фамилию Германа. Несерьезная какая-то фамилия, красноперка – рыбка маленькая, несолидная.

– В чем дело? – Первой опомнилась мама в инвалидном кресле. – Объяснитесь!

– Не положено, – строго сказал молодой человек, но тут же смягчился и объяснил.

Оказалось, что Олю отравили. Ну да, таким веществом, которое, попав в организм, вызывает симптомы, похожие на инфаркт. Эксперт подумал, что дело ясное, при вскрытии особо не заморачивался, но все же послал результаты в лабораторию. Там все тянули, потому что очередь, начальство распорядилось выдать тело, так что когда пришли результаты, Олю уже похоронили. И только этому парню в очках было до всего дело, потому что он сообразил, что вещество, которым отравили Олю, используется в производстве чего-то там, какого-то удобрения, что ли, и на этом производстве работает Олин муж. Ну да, Оля говорила, что он по образованию химик.

– Боже мой! – вскричала Олина мама, с ужасом глядя на Германа.

Тот молча вышел и вернулся через пять минут с небольшой сумкой. Заранее, значит, готовился, ждал, что за ним придут.

В полном молчании Герман прошел к двери и остановился.

– Понимаете, – тихо заговорил он, – все дело в черничном пироге. Я ненавижу лесные ягоды, а она все пекла и пекла его с упорством, достойным лучшего применения. Традиция, семейный рецепт! – Он повернулся к теще, а та только смотрела на него в ужасе и молчала.

– И даже зимой она не могла не печь этот треклятый пирог! – Герман заговорил громче. – На каждый праздник, даже на мой день рождения! И у нее всегда были синие губы и ногти, как у покойницы, я просто больше не мог этого терпеть!

– Пройдемте, гражданин Красноперов! – Один из полицейских тронул Германа за плечо.

– Я вот что подумал, – Герман увернулся от руки полицейского, – сегодня первый раз, когда за столом нет черничного пирога. Представляете – первый раз за десять лет!

И он начал смеяться – громко, взахлеб, у него текли слезы. Полицейские тянули его за рукава, он даже не мог идти, все падал на колени, они так и потащили его волоком, и собака Жулька выла, привязанная в дальней комнате. А мы все молчали, даже мама в инвалидном кресле.

Прошло несколько месяцев, и наступил август. Незадолго до Олиных именин позвонила Люся, привыкла, наверное, за столько лет звонить мне в это время.

«Герман сидит в психушке, – сказала она, – его отправили туда на экспертизу, да все тянут. А если установят, что он сумасшедший, то там и оставят, суда не будет».

Я слушала ее вполуха, зажав трубку плечом.

– Знаешь, – сказала Люся грустно, – наверно, мы никогда больше не поедем к Оле на дачу. А жалко, традиция все-таки… А ты что молчишь?

– Я не молчу, – пропыхтела я, пытаясь одновременно делать несколько вещей, – извини, я тут занята…

Послезавтра был день рождения Оли. Обычно я вставала в этот день пораньше, чтобы успеть на электричку, но сегодня некуда было торопиться, так что меня разбудил звонок телефона.

– Ты представляешь, – орала в трубку Люся, – ты представляешь, Герман покончил с собой!

– Да ну? – Сон мигом с меня слетел. – И как же?

– Выбросился из окна! – рапортовала Люся. – У них там решетки, так он как-то выбрался на лестницу, ну и сиганул с седьмого этажа! А до этого такой спокойный был, послушный, за ним и не следили…

– Ну, совесть, наверно, замучила… – Я зевнула.

– Да нет, кто-то прислал ему пирог с черникой! Да-да, тот самый, который Оля пекла! Из свежей черники, и розетки со свечками такие же! Ну, он как увидел – так сразу побежал на лестницу, да и в окно!.. А что ты не отвечаешь?

Я молча рассматривала кухонный стол, заваленный обрезками розовой бумаги, и кастрюлю с остатками засохшего теста, и полотенце, заляпанное давленой ягодой. А ведь все знают, что черника не отстирывается…

Повесив трубку, я решила заняться уборкой. Сгребая все в пакет для мусора, я обнаружила листок с рецептом черничного пирога, который после долгих уговоров продиктовала мне позавчера Олина мама. Да, пирог получился не очень красивый, розетки кривые, да и на вкус немного кисловат. Оля умела его печь, этого у нее не отнимешь…

Я хотела выбросить рецепт, но передумала. Сложила листок аккуратно и убрала в ящик стола. Возможно, он мне пригодится. Мне очень не понравилось, как Олин сын Максим слегка помедлил, перед тем как пообещать, что черничный пирог всегда будет у них на столе. Каждый праздник.

ТРАДИЦИЯ…

Елена Логунова
Бизнес Деда-Яги

– Бусинка моя! – Знакомый голос дрожал.

По моему лицу щекотно проехалась бахрома пледа, которым я во сне укрылась с головой: ночью в дачном домике было холодно.

Я попыталась удержать уползающее покрывало, но оно вывернулось, как живое, и свистнуло по моему телу со скоростью ковра-самолета.

– Проснись, проснись, проснись!

– Уже. – Я села, с трудом разлепила глаза и обреченно посмотрела на Петрика. – Ну, что случилось?

Правильно было бы спросить: «Ну, что ЕЩЕ случилось?», но я проявила деликатность. Нехорошо было бы травмировать тонкую душевную организацию друга прямым намеком на то, что мне не нравится, когда меня будят среди ночи, чтобы я поймала «ужасного паука» или прогнала «кошмарную мышь».

– Подвинься. – Дарлинг потеснил меня на диване и бухнулся рядом. – Мне приснился страшный сон!

– Как будто ты облысел? – Я хорошо знала, что это самый страшный кошмар моего друга.

– Фу на тебя! Не настолько страшный. – Петрик вздрогнул, поежился, пробормотал: «Чур меня, чур!» – Но тоже жуткая фантастика. Мне приснилось, будто я стал младенцем. О ужас – маленьким, толстым и розовым. Точнее, оттенка «розовое кружево». Или «королевский розовый»? Или «розовая вишня»? – Он задумался, припоминая то ли свой сон, то ли дизайнерскую «Библию цвета».

– Давай дальше, – попросила я, пришлепнув ладонью предательский зевок.

– И я был то ли мальчиком, то ли уже нет…

– И где же тут фантастика?

– Но главное не это. Мне снились ведьмы!

– Какие ведьмы? – Я потеряла нить.

– Такие! – Петрик встал и покружился, защипнув пальчиками с двух сторон короткие штанишки летней пижамы. – Грациозные, в прелестных длинных платьях из фатина или вуали, а может, из органзы, хотя нет, она хорошо держит форму, а то было что-то легкое, струящееся… О, я понял: шифон!

Он так обрадовался своему внезапному пониманию, что окончательно просветлел челом, забыв неприятную составляющую увиденного сна.

– Петя, если ты хочешь обновку, то Покровский купит тебе что угодно. Хоть из шифона, хоть из шифера…

– Язвишь, как те ведьмы, – укорил меня дружище и снова сел рядом. Ткнул мне в бок локтем. – Противная бусинка! Я забыл, что хотел сказать.

– Что-то про ведьм, – напомнила я и откровенно зевнула.

– Но что?

Мы замолчали. Петрик – в задумчивости, а я – снова погружаясь в сон и незаметно, как Пизанская башня, кренясь в сторону подушки.

Вдруг, ударив по глазам, зажегся свет. Доронина хлопнула по выключателю злобно – как прибила комара – и без намека на симпатию и приязнь вопросила:

– Ну, что еще?!

Вот кто абсолютно лишен похвальной деликатности – наша добрая подруга и злая начальница!

– Помяни ведьму… – пробормотала я в театральном режиме «реплика в сторону».

– Я все слышу! – сказала Дора и прошлепала босыми ногами по полу, плюхнувшись третьей на многострадальный диван. – Сами вы ведьмы и ведьмаки. Почему снова не спите? Мы приехали отдохнуть, но каждую ночь подрываемся по тревоге! То у вас мыши, то пауки, то комары, то теперь ведьмы. Лучше бы я в городе осталась, там мне только рейсеры-гонщики спать мешают, но на них даже злиться невозможно – убогие же, безмозглые, и жизнь у них совсем короткая…

Я устыдилась. Доронину мы с Петриком притащили на дачу, пообещав ей тихий, безмятежный отдых от утомительной и нервирующей роли величественной семидесятилетней Феодоры Михайловны. На харизме этого мифического персонажа держится наше общее дело: клуб «ДОРИС», что переводится как «ДОставка Радости И Счастья». Это такой безвредный опиум для состоятельного народа женского пола, ничего криминального, но двадцатисемилетней Доре приходится играть эффектную моложавую бабулю, и это забирает у нее много сил.

Сама я согласилась на эту поездку в глушь, в деревню, терзаемая чувством вины. Дело в том, что Петрик решил отправиться на дачу после тренинга, который придумала я.

Очередное заседание нашего клуба проходило под девизом «Должна быть в женщине какая-то загадка», и я как штатный копирайтер сочинила для Феодоры нашей Михалны весьма убедительную речь. Там было что-то про необходимость удивлять окружающих резкой переменой взглядов и позиций и великую пользу внезапного ухода от повседневной суеты, перезагрузки и сонастройки со струнами Вселенной. Сама я бо́льшую часть этой лучезарной чуши благополучно забыла, а вот дарлинг наш ею неожиданно проникся.

Бурная жизнь в мегаполисе ему внезапно опостылела, он возжаждал созерцать звезды, не обесцвеченные огнями бессонного города, обнимать замшелые стволы вековых деревьев и всеми иными способами сливаться с первозданной природой.

Покровский, жаждущий сливаться с самим Петриком, нашел для любимого подходящую точку на карте, и мы отправились на пасторальный отдых в местечко с выразительным названием: хутор Тухлый.

Покровский, а он мужчина состоятельный и со связями, снял для нас дом, который как нельзя лучше соответствовал новым представлениям Петрика об идеальном отдыхе в режиме перезагрузки. В хате-мазанке с плотно утрамбованным глиняным полом стояла огромная дровяная печь, но не было и намека на санузел. Водопровода, канализации, газоснабжения тоже не имелось, от чего я, признаться, пришла в тихий ужас. Петрик же был в восторге, что совершенно нетипично для него, сибарита и неженки.

Я впервые пожалела, что отчасти владею магией слова, способной так сильно влиять на слушателя и читателя. Что мне стоило написать в той злополучной речи о необходимости периодической перезагрузки в условиях комфортабельного отеля «пять звезд» или хотя бы в бунгало на Мальдивах? Небось их тамошние звезды не мельче и не тусклее наших.

Но причитать и роптать было поздно. Петрик уже страстно оплетал руками кривые ветви старой яблони с каменными недозрелыми плодами и падал на спину в бузину, чтобы полюбоваться снующими над зарослями насекомыми. Те проявляли к нему ответный интерес, но мудрый дарлинг запасся репеллентом.

– Дора, – сказала я виновато, – если тебе тут так сильно не нравится, возвращайся в город.

– Как? На попутной телеге?

– Ой, не драматизируй, не такая тут глушь, чтобы рассчитывать исключительно на гужевой транспорт, – обиделся Петрик.

Критики в адрес милого его сердцу хутора он не выносит. Даже не позволяет нам жаловаться на отсутствие элементарных удобств. Оскорбляется в лучших чувствах, дуется и куксится… А надутый и скуксившийся Петрик – это, я вам скажу, беда посерьезней, чем отсутствие благ цивилизации. Его плохое настроение заразно и убийственно, как чума.

– Все равно, не могу я уехать. – Доронина встала и поплелась к себе, явно не желая продолжать разговор.

– Тогда давайте попробуем поспать, – предложила я миролюбиво и присмотрелась к щели между закрытыми ставнями. – Ночь еще, темно, даже петухи не проснулись.

– Спать иль не спать? Вот в чем вопрос, – с истинно гамлетовским драматизмом вопросил нарочитый бас с чердака. – Достойно ли терпеть безропотно позор судьбы? Иль нужно оказать сопротивленье? Восстать, вооружиться, победить? Или погибнуть, умереть, уснуть?

– Ради бога, не надо восставать! – взмолилась я. – Спать, Эмма, спать!

– Окей, – нормальным голосом согласился мой братец Витя, он же Эмма – студент актерского факультета и четвертое колесо в телеге нашего бизнеса. – Но с условием! – Он коротко откашлялся и мелодично напел: – На заре ты меня не буди… На заре ведь я сладко так сплю…

– Хо-с-с-споди, и зачем только я с вами поехала! – простонала Доронина за дощатой стеночкой справа от меня.

– Дайте уже спать, противные! – капризно потребовал Петрик из-за стеночки слева.

Как будто это не он всех разбудил!

Эмма, оценив иронию ситуации, демонстративно взоржал, но его демонический хохот быстро перешел в храп.

Вопрос «Спать иль не спать?» решился положительно.

– А где завтрак?! – возмутился брат мой Эмма поутру, окинув взором печь и ее окрестности.

– А где Дора? – Я тоже огляделась. – Сегодня ее очередь готовить.

Вахты на условной кухне мы методом жеребьевки определили сразу по приезде. Отдежурить успели я и Петрик. Это не сильно нас напрягло. С учетом того огорчительного факта, что опытных спецов по выживанию, знакомых с устройством и правилами эксплуатации русской печи, среди нас не оказалось, в первый день мы питались преимущественно печеньем, консервами и зеленью с грядки под забором. Причем лопали, как мне кажется, съедобную траву вперемешку с сорняками – знатоков ботаники в наших рядах тоже не нашлось.

На второй день Петрик, наш ярый приверженец чистоты стиля, устав от сухомятки, сам подключил электрическую плитку. Просто поместил этот современный прибор на приступок русской печки, постановив его считать ее частью. Таким образом, мы фактически готовили на печи – вполне аутентичненько.

– Дора куда-то ушла, – доложил Петрик из сеней. – Под лавкой нет ее кроссовок «Адидас».

– Значит, в люди вышла, – поняла я.

В пределах нашего двора Доронина щеголяет в галошах, найденных в тех же сенях: бережет свою фирменную обувь. Она ужасно экономная.

– Надеюсь, она принесет еды, – пробурчал Эмма и пошел во двор – мыть руки перед ожидаемым приемом пищи.

Пока он там звякал пимпочкой допотопного рукомойника и крякал, выражая недовольство температурой воды, бодрый румяный Петрик с аккуратно зачесанным влажным чубчиком красиво раскладывал на блюде собственноручно собранную подзаборную зелень. В составе оригинальной икебаны я уверенно опознала крапиву и лопух, относительно укропа у меня были сомнения – его легко перепутать с ромашкой.

– После завтрака у нас с тобой фотосессия в лесу, бусинка, ты не забыла? – напомнил мне дружище. – Надень льняное платье в стиле бохо и к нему, пожалуй, коралловые бусы. Или бирюзовые? Нет, все-таки коралловые. Они будут гармонировать с моими красными петухами.

– Где петухи, почему красные – тушенные в томатном соусе? – обнадежился вернувшийся со двора Эмма и с порога искательно огляделся.

– Не тушеные, а вышитые, – сухо объяснил ему дарлинг. – Петухи – это этнический узор на моей рубахе.

– Да ну? Сам вышил? – братца Эмму прохладным тоном не проймешь, он толстокож, как молодой гиппопотам.

– Кто вышел? Куда вышел? – В хату ворвалась запыхавшаяся Доронина. – Я принесла домашний хлеб и молоко, тут одна бабка коз держит, обещала оставлять для нас литр в день.

– А жизнь-то налаживается! – обрадовался Эмма.

Мы позавтракали вкусным хлебом с молоком, блюдо с зеленью оставили как украшение интерьера. Подобрав последние крошки, Доронина с намеком, которого я не поняла, сказала:

– Роскошное утро сегодня! Свет, воздух, природа! – и усиленно заморгала.

– Что это с тобой? – не поняла я.

– Дорочка, если это упражнение для глаз, то ты его неправильно делаешь, – забеспокоился Петрик. – Так ты не избавишься от гусиных лапок, а только приобретешь новые морщинки. Смотри, как надо! – Он сделал вилки из указательных и средних пальцев, прижал ими уголки глаз и начал медленно открывать и закрывать их. – Ну же, повторяй за мной!

Доронина не стала повторять, вместо этого скривилась в пугающей гримасе.

– Люсь, ты не поняла? – Эмма, наш юный актер, первым уловил смысл миманса Дорониной и зашептал мне на ухо: – Она намекает, чтобы ты увела уже Петрика.

– Да мы и сами собирались. – Я немного обиделась за дарлинга.

Он, конечно, довольно утомителен, когда чем-то увлечен так, как сейчас, слиянием с природой, но ведь не настолько, чтобы выгонять его из дома сразу после завтрака!

Хотя, если подумать, бедняга Доронина с нашими ночными подрывами по тревоге и своим утренним забегом к бабушке с козочками наверняка толком не выспалась. Надо дать ей возможность отдохнуть в тишине и покое.

– Собирайся, Петя, надо идти, пока солнце невысоко, – сказала я другу, продолжающему размеренно моргать, шепча при этом «шестнадцать, семнадцать, восемнадцать», – потом свет для фото будет плохой – слишком яркий.

– А мы пойдем в лес и будем сниматься в тени деревьев, – ответил Петрик, – девятнадцать, двадцать! И вот так три подхода, Дорочка, – проинструктировал он угрюмую Доронину.

– А лес тут лиственный, редкий, у тебя все лицо будет в пятнах светотени, – надавила я.

– Ой! Бусинка, а ты права! – Дарлинг подхватился и унесся наряжаться в этническую рубаху с петухами.

– Ну, слава богу, наконец-то… И до обеда не возвращайтесь! – наказала мне воспрявшая духом Доронина.

– Конкретнее, – потребовала я. – В котором часу будет обед?

– Не раньше полудня.

– Учту. – Я тоже пошла к себе.

– Стой, Люся! Возьми мои часы. – Доронина отстегнула браслет с руки.

Я кивнула, сообразив, что она права: без часов я рискую не выдержать сроки. Смартфон мне время не подскажет – хутор Тухлый мобильной связью не обеспечен. Тут такой сложный рельеф местности, что сеть можно поймать только на вершине горы.

Провожаемые Дорой и Эммой, мы с дарлингом, уже наряженные для фотосессии, вышли за ворота.

– Так, и куда бы нам пойти? – Петрик картинно, как богатырь на полотне Васнецова, оглядел окрестности из-под козырька приставленной ко лбу ладони.

– Туда! – выбросив руку, как скульптурный Ленин, уверенно указала направление Доронина.

– Почему именно туда? Может, я хочу в другую сторону? – предсказуемо закапризничал Петрик.

– Потому что… Потому что там…

Доронина понизила голос и напустила на себя жутко таинственный вид.

– Что? Что там, что? – конечно же, заинтересовался Петрик.

– Там лукоморский дуб! И избушка Бабы-яги! – заявила Дора.

Я недоверчиво фыркнула. Могла бы и получше придумать.

– Там чудеса: там леший бродит, русалка на ветвях сидит! – нагнетая, выразительно продекламировал Эмма. – Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей! Избушка там на курьих ножках…

– И без иных частей курей, – по-своему закончила я, не тая скепсиса.

Доронина сделала большие глаза:

– Люся! Не спорь, иди уже, куда послали!

– Дуб, говорите? Гм… Если он и впрямь лукоморский, я рядом с ним буду тонок и строен, как тростинка, – задумчиво пробормотал Петрик.

Дора незаметно для него показала мне кулак: молчи, мол! Не спугни.

– Идем, моя бусинка! – решился дарлинг. – Еще раз, Дорочка, куда конкретно нам двигаться?

– По проселку до мостика, по нему на другой берег и дальше все прямо, прямо, пока не упретесь в тот самый дуб, – охотно пояснила Доронина.

Оглянувшись на нее и Эмму уже на ходу, я увидела, как они победно стукнулись кулачками.

Хутор с поэтическим названием Тухлый расположен в распадке между двумя лесистыми горами. Немногочисленные дома редкой цепью протянулись параллельно мелкой прозрачной речушке. Ширина ее каменистого русла намекает, что этой несерьезной водной преграде свойственно превращаться во впечатляющий поток. Поэтому мостик с берега на берег перекинут хоть и узкий, но высокий и длинный.

Шагая по нему, Петрик без устали строил планы:

– Тут мы будем купаться… А тут станем стирать белье…

Я шла за ним, неслышно вздыхая, но не ропща. Нарядов для дефиле по хутору наш дарлинг привез два больших чемодана, и можно было надеяться, что до стирки у нас дело дойдет нескоро. Вот с купаньем – да, проблема. Хотя я уже присмотрела в сарае при нашей хатке прекрасную жестяную лейку. Она при наличии сучка на крепкой ветке вполне способна превратиться из садовой в душевую.

– Бусинка моя, что же ты еле тащишься? – оглянулся на меня дружище. – Шагай бодрей и гляди веселей… и внимательнее: мы ищем лукоморский дуб.

– Петь, ты веришь в эти сказки? Русалка, леший, Баба-яга…

– Черный кот, золотые рыбки, зеленые человечки! – с энтузиазмом подхватил Петрик. – А почему нет? Смотри, какая местность фантастическая! И, кстати, ночью я видел НЛО.

– Ночью ты и ведьм в шифоновых платьях видел, – напомнила я, – только это было во сне. А летающая тарелка как именно тебе явилась?

– Фрагментарно, – признался дружище. – Я заметил ее бортовые огни в щель между ставнями.

– Это мог быть самолет.

– Самолеты так не летают – по затейливой кривой.

– В твоей комнате такая широкая щель между ставнями, что в нее помещается траектория движения НЛО?

– Если прильнуть к ней глазом – вполне.

То есть все в доме льнули щеками к подушкам, а Петрик – глазами к щелям! Я вздохнула: что-то дарлинг наш никак не наиграется в робинзона на затерянном острове.

– О! Дуб! Тот самый! – громко обрадовался дружище.

– Я не уверена, что это дуб. – Я подошла поближе к могучему дереву с раскидистыми ветвями.

– Неважно! Какое-то лукоморское дерево. – Петрик, одной рукой придерживаясь за толстенный серый ствол, пошел в обход предполагаемого дуба, полностью скрылся за ним и уже оттуда, невидимый, громко ахнул.

– Что? Что там? – Я поспешила нагнать товарища, влипла в его закаменевшую спину, извинилась, не получила ответа, поглядела, куда он смотрит, – и тоже издала возглас изумления.

За дубом прятался замшелый бревенчатый дом.

– И впрямь избушка Бабы-яги?! – Я не поверила своим глазам.

– Деда-яги, – поправил меня Петрик и присел так поспешно, словно у него живот прихватило.

Я не успела заботливо справиться о его самочувствии – дружище и меня потянул вниз:

– Спрячься, Люся! Что-то мне подсказывает: незваным гостям тут не рады.

Я тоже опустилась на корточки и, опасливо выглядывая из подлеска, рассмотрела избушку.

Куриных ног у нее не было, но это меня не успокоило. Голые черепа неведомых зверей, водруженные на колья забора вперемежку с глиняными горшками и прозаическими стеклянными банками, намекали, что курьи ножки свободно могли быть сожраны. Вопрос – кем?

– Почему ты сказал, что это избушка Деда-яги, а не его однофамилицы-бабы? – шепотом поинтересовалась я у Петрика.

– Туда смотри! – Он указал мне направление подбородком. – Видишь, там стирка сушится? Рубаха и штаны. А Баба-яга носит юбку. Хоть у Васнецова на картинах посмотри, хоть у Билибина.

– У Билибина Баба-яга в ступе нарисована, – припомнила я. – По-моему, там не видно, какой у нее низ. Может, как раз штаны.

– Люся, серые?! Совсем без декора и с прожженными дырочками? – Петрик всплеснул руками, и мне пришлось несильно стукнуть его по шее, чтобы пригнулся и не высовывался. – Какая представительница прекрасного пола наденет такие убогие порты? Кроме того, внимание на рубаху: она отчетливо мужская.

– Откуда ты знаешь?

– Из истории русского костюма, Люся, откуда еще? Ты посмотри: это же косоворотка с воротником-стойкой, и она удлиненная – до середины бедра!

– И что?

– А то, что женская рубаха длинная – до пят!