Читать книгу "Нулёвка"

– Этого… отказ! Нет! Нет! Забирайте! Отвечать не хочу.

Аслана вернули в каменный мешок – карцер. Тормоза захлопнулись, ударили по мозгам. Стены сдавили. Крюк, к которому пристегивали, угрожающе смотрел сверху, как голова идола, безмолвно ожидавшая следующую жертву. В этой могильной атмосфере только небольшое зарешеченное окно мерцало жизнью.

Прошло еще десять дней. Повторилось то же самое. Начальник ростовского конвоя опять отказался принимать на этап осужденного, походившего на Франкенштейна. Казалось, в любую минуту он может развалиться на части. Но Франкенштейн заговорил.

– Забери меня отсюда, начальник…

– Бумагу подпишешь (на всякий случай), что претензий не имеешь?

После двух месяцев этапа необходимо прийти в себя. Протянулся этап через транзитные камеры тюрем Ростова и Воронежа пережимающим кровь жгутом. Вагоны, воронки, конвоиры, арестанты прошли невнятной ретроспективой перед глазами. Почему в Пятигорске он попал под жесткие молотки? С этим надо еще разобраться. Еще надо избавиться от традиционных этапных напастей, таких как: вши, потница, чесотка. Аслан присел на лавку под шелестевшим листвой деревом. Напротив, через две решетки расположился соседний барак. В окнах виднелись двухэтажные шконки, узкие проходы в одну тумбочку. Скученность большая. Жизненного пространства мало. Курить охота. У Аслана не осталось ни личных вещей, ни насущных припасов. Как-нибудь надо сообщить на родину, где он. Мысли улетели – как там мать? Последние письма из дома были тревожные. Болезнь прогрессировала, становилось хуже. Но что он мог поделать? Ответа не было. Он поднял голову, посмотрел в небо. Оставалось лишь гнать от себя дурные мысли.

Аслан подошел к локалке. Взялся за решетку, почувствовал ладонями жесткие ребра металла. Скосил глаза – попытался посмотреть наружу: налево дорожка между локальными секторами отрядов, как клетками в зверинце, убегала в сторону вахты; направо – куда-то в глубь лагеря. Тут, похоже, закон джунглей. Никто руку помощи не протянет. А просить… Просить Аслан не привык. Хотя в этом – одиннадцатом отряде лагерный котел. Смотрящий за общаком здесь. Но, похоже, от этого не легче.

Аслан понимал одно – смотрящий, Вова Чечен его подставил. Замутил какую-то бодягу… а при первом же кипише, перевел стрелки. Специально, или в последний момент испугался? Смалодушничал? Струсил? Какое это теперь имело значение? Важно другое: Вова Чечен остался в отряде, а Аслан под крышей, в нулевке. И сколько это продлится, одному богу известно. Хорошо хоть из отряда успел письмо домой послать, чтобы дома знали – где он. Когда дома знают, на душе спокойней. Аслан взял с уголка шконки пайку хлеба и чай. Даже дубка (стола) нет! Что за хата?! Пока чай не остыл, перекусить. Пожевать плохо пропеченный хлеб, запивая теплым чуть подслащенным чаем. Больше ждать до обеда нечего.

Мать раскатывает тесто. Аккуратно поправляет косынку на голове, чтобы не испачкать в муке. Сырные колобки с зеленью, дожидаются, когда их замесят в нежное тесто и поставят в печь. В кухне пахнет свежими листьями свеклы и зеленным луком. Мать достает подрумяненные пироги из печи. Смазывает сливочным маслом. Пироги блестят румяными боками. У Аслана текут слюнки.

– Сядь, поешь, – говорит мать. – Когда остынут уже не то.

– Потом, – подхватывает Аслан рюкзак и убегает на тренировку.

Братья все не съедят. И соседям не все мать раздаст. Что-то останется. Зато вернусь с тренировки, тогда… Аслан замечает на холодильнике запотевший графин с компотом. Тогда и поем от души.

Пайка плохо жуется, клейстером прилипает к деснам. Комком глины ложится в желудке. Теплый чуть подслащенный чай, конечно, не домашний компот, но лучше, чем ничего. На зубах скрипнул осадок, когда он допивал чай. Аслан поплевался. На таком питании загнешься окончательно. Походил по камере: четыре шага до окна, четыре обратно – до тормозов. Четыре шага до окна, четыре до тормозов. Четыре до окна… свет через реснички почти не проникает, мерцает на полу тонкими полосками. Четыре до тормозов… над тормозами, в нише за решеткой тусклая лампочка подсвечивает мрачный потолок. Не почитаешь, если бы было что почитать. Аслан подошел к окну. Посмотрел в щель: двор, какие-то строения, колючка, небо. Взгляд остановился на небе – чистой голубой ленточке. Непонятно, где солнце. Похоже, солнце обходит стороной этот угол. Аслан вернулся во мрак, присел на железные струны шконки. Чем заняться? С ума тут сойдешь? «Если научишься входить в это состояние силой мысли – ты мастер», -вспомнил он слова тренера.

Казалось, тренировки – занятия восточными единоборствами – единственное, что по-настоящему увлекало Аслана. Мать не одобряла это увлечение, но соглашалась с тем, что это лучше, чем выпивка или еще что похуже. Во второй половине восьмидесятых – в начале девяностых на Кавказе прокатился бум боевых искусств. Фильмы с участием Брюса Ли и других мастеров, пересматривались по несколько раз и, зачастую, изучались как пособие. Этот бум оттянул многих от традиционной борьбы. И если для большинства это было временным увлечением, дань моде, то Аслан увлекся серьезно. Подобно высказыванию Брюса Ли про тысячу различных ударов и один удар тысячу раз, Аслан проявлял большое усердие. Отрабатывая приемы, мог войти в определенное состояние, которое правильно описать могут только индийские гуру. Тренер оценил прилежание, воспитание и порядочность ученика. Он обучил Аслана не только главным принципам боевых искусств, но и открыл психологию и даже метафизику этого дела. Аслан помнил, как однажды на тренировке пахал как проклятый, пот заливал глаза, а он не мог остановиться. Вошел в состояние, когда не чувствовал усталость, мог без перерыва выполнять ката и даже не приблизился к пределу. С тренировки домой он не шел – летел, парил, не чувствовал тела. Бремя мыслей устранилось. Умиротворенный город обволакивал его как друга, как своего героя. Он никогда такого не чувствовал, не переживал. На следующей тренировке Аслан поделился этим переживанием с тренером. Тот посмотрел ему в глаза и сказал: «Через ката ты вошел в медитативное состояние… в нирвану. Научишься входить в это состояние силой мысли – ты мастер».

Выполнять ката в камере он не мог. После шести лет, проведенных в этой системе, после того, что он прошел, тело надо было заново приучать к нагрузкам. Но теперь было не до нагрузок. Теперь бы выжить, окончательно не потерять здоровье. Аслан задумался, что важнее: не потерять здоровье или не потерять себя? Можно подписать 106-ю, пойти на все манипуляции администрации, замарать руки в том, что западло. Тогда тело страдать не будет. Для этого нужно всего-то – вывернуть себя наизнанку, заключить сделку с совестью. Аслан потрогал больную переносицу, тряхнул головой. Нет. И это «нет» не имело рационального объяснения. Это было Портосовское: «Я дерусь… потому что я дерусь!» А поэтому оставалось терпеть. Но как терпеть, когда сил не осталось? Он понимал одно: чтобы не сойти с ума, нужно научиться входить в состояние, про которое говорил тренер. И с благородным спутником – голодом – здесь, кажется, только по пути. Более аскетичного места не найдешь и в Гималаях. Аслан подложил тапки, чтобы не сидеть на голых железных струнах, и попытался стать неподвижным, беспристрастным, как горы. Но пока у него получалось только стать как океан. Тихий на поверхности, внутри он бурлил страстями и эмоциями.

Крыша жила по своему распорядку. По-своему вела счет времени. Когда стучала суставами. Гремела костями. Скрежетала замками. Скрипела и хлопала дверьми. На кого-то властно кричала. Над кем-то смеялась, издевалась. Кого-то била, возила по полу. Кто-то просил пощады, огрызался, кричал в ответ. Было время, когда злой характер крыши затихал, все устрашающие звуки проглатывала тишина. Тогда, как птицы в лесу, просыпались голоса. Они перешептывались, переговаривались, перекрикивались. От них Аслан узнал много интересного. Что любой выход из камеры через шмон и дубинал. На прогулку хочешь? Час положено. Пожалуйста. Только при выходе из камеры, и обратно при входе, будешь бит. Матрас на ночь, с отбоя до подъема, положен, можешь потребовать. Принесут тощую матрасовку, шевелящуюся от вшей. Бросят в коридоре: «Выходи, забирай!» Шаг за порог ступил, получай по горбу дубиналом! Утром по подъему: «Сдаем машку!» Шаг за порог – получи дубиналом!

Аслан решил, что обойдется без прогулок и матраса. Если, как говорят, матрасовка почти просвечивается, зачем она нужна? Толку от нее? И от вшей он только недавно избавился. Лишний раз получать по горбу нет резона, горб-то не казенный. Сиди на жопе ровно – целее будешь. Аслану хотелось с кем-нибудь поговорить. Но, с одной стороны, стена глухая – нулевка первая камера от входа. С другой – единичка – пустая. Он пробивал несколько раз – тишина. Изолировали наглухо.

За стенкой хлопнула входная дверь. В коридор ввалился шум. Скрипнул зубами камерный замок. Бах! – открылись железные тормоза. Стоявшее как вакуум пространство камеры высосало в коридор. В камере есть еще запирающаяся решетка, ее обычно не открывают. Чувствуешь себя зверем в клетке, к которому пришли то ли зрители, то ли дрессировщики.

– Утренняя поверка! – гаркнул дежурный, держа планшет и кося в него глазом. – Тамаев, – прочитал он фамилию.

Аслан назвал имя, отчество, год рождения.

– Доклад! – задрав подбородок, продолжил дежурный.

Аслан молчал, наблюдал, как глаза гиен бегают, суетятся, не зная как подступиться, с какой стороны больнее укусить.

– Где доклад?! – повторил дежурный.

– Какой доклад? – спросил Аслан.

«Что?!.. Какой доклад?» – возмутились гиены.

– Дежурный по камере такой-то, происшествий нет, вопросов нет, и так далее, – нравоучительно подсказал дежурный.

– Сижу один в камере… какой доклад, начальник? – ответил Аслан.

– Гражданин начальник, – поправил дежурный. – Один не один, а докладывать должен. Ладно, посмотрим… – тормоза захлопнулись. Замок проскрежетал два оборота.

Дежурный – принимающий смену, дежурный – сдающий смену, и контролер пошли дальше по коридору. Значит, отказывается докладывать. Блатной. За что сидит в изоляторе? Вчера привели. За что? Нарушение режима содержания. Точнее. Пресекли массовую голодовку. Говорят, зачинщик. Месяц как прибыл в зону и уже зачинщик. Прибыл к нам месяц назад, но сидит седьмой год. Отрицательный. Не сотрудничает. Понятно. Доложим.

Унылое пространство снова спрессовалось в камере. Поверка пошла дальше – клацать замками, хлопать дверьми. С меня будут начинать, подумал Аслан. Нулевка первая от входа. И я сижу в ней. Доклад, доклад… дался им этот доклад! Что они пристегнулись к этому докладу?

В Каменке поначалу тоже напрягали за доклад, потом отстали.

Когда Аслана привезли в ИК-1, поселок Каменка Республики Кабардино-Балкарии, в феврале 1998 года, там, так же как здесь, в Борисоглебске, арестанты шутили: «Мы не сидим, мы стоим». Столько всяких мероприятий придумала администрация, что осужденные большую часть времени проводили на ногах, простаивая в строю. Осужденные должны быть постоянно заняты, чтобы не приходили в голову дурные мысли. Занять полезным трудом или чем-то созидательным – не получалось, и администрация заставляла осужденных подчиняться бессмысленной воле.

Подчиняться бессмысленной воле Аслан не пожелал и попал туда, где содержатся такие, как он – отрицательные осужденные, в штрафной изолятор. Из штрафного изолятора его перевели в ПКТ – помещение камерного типа, и в лагерь не выпускали. Про таких говорили: не вылезает из-под крыши.

Аслан вспомнил, как в Каменке к ним в камеру вошел начальник управления Абасов. Тогда пронеслась, как ураган, новость, что начальник управления, полковник Абасов инспектирует лагеря. Ждут и здесь, мимо не проедет. Можно представить, какой в лагере поднялся шухер. Даже под крышей, казалось, дрожали стены. Все стояли на ушах.

Полковник Абасов прошел путь по карьерной лестнице с самого низа, от контролера следственного изолятора, до начальника управления. Когда-то был и хозяином Каменки (ну, это дело прошлое, но хватка осталась). От такого ничего не скроешь, знает лагерь как облупленный. В управлении он был царь и бог. Мог казнить и миловать. Считал, что призван нести светлую миссию – перевоспитывать: что поддается – исправлять, что не поддается – ломать. И все это с кавказским темпераментом и колоритом. Легенды ходили о самодурстве Абасова. Он мог лично побить как заключенного, так и сотрудника. Причем сделать это публично, не стесняясь посторонних глаз. Рассказывали, что как-то раз перед строем осужденных, построенных как на парад, предварительно отчитав, обругав самым оскорбительным образом, он заявил: «Негодяи, если бы я был среди вас… я был бы вором!» В этот момент ему не хватало под стать белого коня, как у маршала Жукова. Правда, Абасову подошел бы тяжеловоз, уж больно толстый он был. Живот не позволял ему самому завязывать шнурки. Были очевидцы, кто видел, как подчиненные из его многочисленной свиты, припав по-рыцарски на одно колено, завязывали шнурки его офицерских ботинок.

Какой-то лагерный левша, маклер-самородок в промзоне, выточил буковую трость, лакировал и оснастил латунной ручкой – шаром-набалдашником. Начальству трость так понравилась, что мастеру заказали вторую, такую же, точную копию первой. Трости подарили: одну полковнику Абасову, тогда хозяину общего режима; вторую – полковнику Алтынову, хозяину строгого режима. Они ходили с этими тростями, как равные среди равных. Это придавало им какую-то оригинальную, вычурную эстетику. Но не одно лишь эстетическое предназначение имела такая трость.

Тормоза камеры ПКТ открылись. В коридоре была суета, мелькала форма внутренней службы, тревожные взгляды сотрудников. К запирающейся решетке подошел полковник Абасов со свитой. Он посмотрел внутрь камеры и властно проговорил:

– Доклад!

Камера молчала.

– Где доклад?! – повторил Абасов.

Тишина.

– Дэпээнка!

Продравшись через свиту, перед Абасовым предстал дежурный помощник начальника колонии.

– Почему нет доклада, капитан?! – прокричал Абасов.

Капитан стушевался.

– Удостоверение! – протянул руку Абасов.

Нервно дернув нагрудный карман, капитан подал красную корочку. Абасов выхватил корочку, порвал и бросил на пол.

– Уволен!

Сотрудники переглянулись, боясь пикнуть. Испуг парализовал их. Такой разнос не сулил ничего хорошего. Одно неловкое слово, движение, и вся карьера под откос. Казалось, сотрудники все бы отдали, чтобы прозвучал доклад из камеры. Но на то они и преступники, что никому не подчиняются, и никто не заставит их докладывать. Поэтому здесь и сидят.

Абасов велел открыть запирающуюся решетку. Трясущиеся руки контролера ковырнули ключом. Начальник управления вошел, заполнив камеру. Блеск кокарды, звездочек на погонах и прочей фурнитуры мундира как сказочное перо жар-птицы озарили камеру.

– Построились! – рявкнул голос из свиты.

Абасов подступил к первому.

– Фамилия? (По фамилии он определял национальную принадлежность.)

Прозвучала кабардинская фамилия. Последовал удар в грудь. Парень со стоном упал. «Бей своих, чтобы чужие боялись», – подумал Аслан. Абасов подступил ко второму. Грозно посмотрел на него.

– Фамилия?

Прозвучала балкарская фамилия. Последовал удар. Парень упал. Абасов подступил к третьему.

– Фамилия?

Тишина.

– Фамилия?! – раздраженно повторил Абасов.

Парень, стоявший рядом с Асланом, молчал.

Абасов ударил его пальцем в глаз. Тот вскрикнул и схватился за лицо.

– Он сельский парень, плохо понимает по-русски, – вступился Аслан.

– Кто по нации? – уточнил Абасов.

– Осетин.

– С каких это пор осетины стали дол… ми?! – прокричал Абасов, и покосился на Аслана.

– Фамилия?

– Тамаев.

– Тоже осетин?.. Ты-то понимаешь по-русски? Почему не докладываешь? – Абасов подступил вплотную к Аслану. – А ну стань нормально!.. Пятки вместе, носки врозь! – приказал он и попытался поставить Аслана по-армейски. Стал бить по ногам своей лакированной тростью.

– Начальник, чтоб по-армейски меня поставить, сначала в сапоги обуй, – огрызнулся Аслан.

На лице Абасова сыграла такая эмоция, будто он получил шестерки на погоны при игре «в дурака». Он вышел в коридор и скомандовал свите.

– В изолятор этого!

Ворвались два архаровца, схватили Аслана под руки и продернули на коридор так, что тапки остались в камере. Аслан босиком предстал перед свитой Абасова. Абасов взял свою трость в обе руки и попытался нанести колющий удар в живот. Аслан заметил на конце трости острие – штырь. Он среагировал – перехватил трость, не давая себя уколоть. Абасов надулся, покраснел, задышал как бык, пытаясь проткнуть наглеца. Аслан крепкими руками отводил выпад жала, уклоняя корпус, как тореадор.

Свита чуть не попадала в обморок – какой-то наглец посмел препираться с Его Величеством. Они стояли в оцепенении, боясь вмешаться без приказа.

– Ты кто такой?! – прогремел Абасов.

Аслан помнил совет бывалого каторжанина: на Кавказе мусоров можно пронять на мужской волне. Мужское достоинство здесь в чести, и сыграть на этом верная карта.

– Мужчина, – ответил Аслан, уклоняясь от зловредной трости.

– Какой ты мужчина?!.. Ты шавка!.. – прокричал Абасов, напирая.

– Такой же, как ты мужчина… брюки ношу! – бросил ему в лицо Аслан.

Полковник Алтынов, хозяин строгого режима, не выдержал, подскочил сзади и начал бить наглеца своей тростью, латунным шаром-набалдашником по голове. Аслан почувствовал два глухих удара по темечку. Через секунду что-то теплое, липкое потекло по лицу, заливая глаза, по шее, по спине под робой. «Алтынов, падла!» – заметил Аслан периферическим зрением. Не поворачиваясь на Алтынова, как бы считая это ниже своего достоинства, Аслан показал за спину и, глядя в глаза Абасову, проговорил:

– А это по-мужски?.. Нападать сзади по-мужски?

Абасова как током ударило. На глазах подчиненных, перед ним, начальником управления, полковником Абасовым, перед кем вскакивают с мест, вытягиваются по струнке, бегут вперед, чтобы открыть дверь, даже завязывают шнурки, не спасовал простой осужденный, заключенный. В глазах, которые заливала кровь, струясь из макушки багровыми змеями, блеснула уверенность в своей правоте. Абасов побледнел. Этот парень даже не повернулся на удары сзади, совсем страха нет. «А это по-мужски?» – прозвучало эхом в голове.

– Стоп! – скомандовал Абасов. – Не трогайте его! Заведите обратно в камеру!

Скинув прилипшую к телу робу, Аслан умылся в камере перед раковиной. Даже резинка трусов была сырая – пропиталась кровью. Долго текла кровавая, как марганцовка, вода. Умывшись, Аслан промокнул вафельным полотенцем голову, пятно осталось краснеть на белом. Потрогал шишку на макушке, заклеил найденным в аптечке пластырем. От кровопотери он испытывал эйфорию, как мудрый Каа, сбросивший только что старую кожу. Боль, стресс сейчас удалились. Сокамерники суетились, пытаясь помочь: кто-то совал в рот прикуренную сигарету, кто-то варил чифир, кто-то эмоционально обсуждал весь этот мусорской беспредел, в натуре.

Борисоглебская крыша опять зашумела – стала лязгать замками, хлопать дверьми. В коридоре началось хождение. Аслан прислушался. Голоса… то далеко, в другом конце коридора, то где-то рядом. Вдруг по железному панцирю тормозов ударил металлический ключ. Аслан вздрогнул. За тормозами голос обронил:

– На работу.

– Отказ, – ответил Аслан.

После паузы, необходимой для пометки в планшете, шаги пошли прочь. Мужикам работать не западло, для них выход из камеры на работу какое-никакое, а разнообразие. Но для отрицала работа на администрацию не приемлема, это своего рода тоже ломка. Выходить на работу вязать сетки Аслан не собирался, даже мысли такой не допускал. Для него это была черная дыра, к которой опасно даже приближаться.

Аслан посмотрел куда-то вдаль, через стены.

После случая с Абасовым его оставили в покое, больше не тревожили докладом и подобной ерундой. Махнули на него как на неисправимого уголовника. Правда, это только пока он сидел под крышей, в ПКТ. По выходу в лагерь, приключения продолжились. А вышел он осенью, в такую пору, когда к полудню солнце кусается, как через увеличительное стекло, но по утрам и вечерам уже прохладно, чувствуется студеное дыхание гор. Подкова гор под утренним солнцем золотая, под вечерним – медная.

Утром на разводе, на плацу, Аслан думал: сколько в этом строю проторчишь, одному богу известно, и правильно он сделал, что под робу надел кофту. К смене режима после ПКТ организм должен привыкнуть. Полгода под крышей, в каменном мешке, даром не проходят. Подхватить простуду сейчас проще простого, а вот лечиться… Тут одна таблетка от всего, как в том анекдоте. Так что – береженого бог бережет. В этот момент Аслан заметил на себе взгляд офицера, командовавшего построением.

– Осужденный, выйти из строя! – скомандовал старлей. – Что это? – вцепился он в воротник кофты, выглядывавший из-под робы. – Не по форме… нарушение! – потянул так, будто хочет оторвать воротник.

Аслану стало неловко – на глазах у всего лагеря этот бесцеремонный старлей пытается оторвать воротник кофты, которую мать прислала в вещевой посылке. И читалось: делает это намерено – играет на публику, чтобы унизить его перед строем.

– Руки убери! С ума сошел, – уклонился Аслан, не давая старлею оторвать воротник.

За непослушание старлей, как холопу, отвесил Аслану пощечину. Автоматически Аслан выбросил руку: короткий удар. Фуражка слетела с головы. Старлей упал на задницу, словно из-под него выбили стул. Он поплыл, взгляд блуждал, собирая разлетевшиеся по плацу мысли.

Черные легионы отрядов, казалось, готовы были прокричать как на параде: «Ура! Ура! Жизнь ворам!» Кто-то даже сделал заключение: «О-о… этот пацан – карат!» Правда, со стороны вахты уже бежал наряд. Один из наряда подхватил фуражку и помог подняться пострадавшему старлею. Двое покрепче схватили Аслана и поволокли на вахту. В подвале вахты его уже забивали в землю и, похоже, забили бы, если бы не прибежал дежурный помощник начальника колонии и не прекратил избиение. Он охладил пыл разгорячившихся сотрудников. Приказал поднять на ноги осужденного, отряхнуть. Дал отдышаться немного, прийти в себя. После повел к хозяину – начальнику колонии.

Начальник колонии стоял у окна и смотрел на плац, на черные легионы отрядов, на белеющие бараки, на периметр зоны, на поселок за периметром, на бурые холмы предгорий и вдали – белоснежный кряж кавказских гор. Аслан понял, что хозяин видел все своими глазами. Сразу он не мог сообразить – хорошо это или плохо? Смотря, как повернуть. Хозяин показался Аслану полководцем, с высоты наблюдавшим за сражением.

Хозяин отошел от окна, сел в кресло, положил руки на стол.

– Это что же получается, осужденный Тамаев? Недавно вышел из ПКТ и опять нарушаешь? – внимательно посмотрел он на Аслана. – Сам начальник управления Абасов тобой интересовался. Звонил недавно, спрашивал: «Как там осетин поживает?» А ты беспределом занимаешься – руку на офицера поднял. Как это понимать?

Аслан тяжело дышал. Его колотило. Несколько ребер было сломано – ломило в груди. Неизвестно, что было бы, не подоспей дежурный вовремя. Может быть, он и стоять перед хозяином не смог бы. А тут еще и объясняться надо.

– «Руку на офицера поднял… как это понимать… беспределом занимаешься…» Это вы, гражданин начальник, здесь беспределом занимаетесь!

Брови хозяина поползли вверх. Он не ожидал такого оборота. Думал, осужденный будет оправдываться, как и все в этом кабинете. Просить не наказывать строго, не смея поднять глаза. Говорить тихим неуверенным голосом. Обещать, что впредь такое не повторится. А тут контратака!

– Старлей дал мне пощечину, за это и получил. Какое он имеет право поднимать на меня руку?.. Я вам здесь мальчик для битья, что ли? Если я нарушаю, пусть напишет рапорт… поставьте мне взыскание, посадите в изолятор. Сами первые не нарушайте закон. – Аслан перевел дух. – Понимай как хочешь, гражданин начальник, но больше я пинать себя не дам.

Контратака возымела действие, неслыханная дерзость обескуражила хозяина. Ему было не по себе выслушивать такое, но возразить было нечего. Он задумчиво постучал по столу, посмотрел на дежурного, и сказал:

– Пойдешь в изолятор на пятнадцать суток. Инцидент произошел на глазах у всей зоны, не отреагировать мы не можем. Но больше тебя никто не тронет.

Хозяин встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

Воспоминание прервал шум из коридора – скрипнула тележка баландера. Кормушка открылась.

– Обед – щи, – сказал баландер и положил на кормушку пайку хлеба.

Аслан подошел, взял пайку. Из коридора потянуло запахом капусты и комбижира.

– Щи брать будешь? – спросил баландер, помешивая большим половником в алюминиевой фляге.

Аслан глянул через кормушку. На тележке, вокруг сорокалитровой фляги, стопками стояли шлёмки – келешованные шлёмки. По каплям воды на жирной поверхности было видно, что моют их в столовой спустя рукава. Индивидуальную посуду не позволяют, а с этой питаться западло.

– Нет, – ответил Аслан.

Кормушка закрылась. Тележка поскрипела дальше, через камеру. Значит, в единичку никого не посадили, понял Аслан.

Хотелось нормально покушать, затем покурить. Потом с кем-нибудь пообщаться. Но рядом никого не сажают, не с кем поговорить. Да и посадили бы, кабуры нет, пришлось бы перестукиваться. Пробить кабуру не дадут, и нечем, даже ложки в камере нет. Есть только тормоза – дверь, решка – зарешеченное окно с ресничками, шконка и деревянный пол. Даже раковины нет, кран и дыра в полу – параша. Аслан открыл кран, помыл руки. Вода полилась в дыру, где проглатывалась, гулко полоща канализационную глотку. Аслан встряхнул руки, вытер об робу и принялся жевать пайку хлеба. В Каменке под крышей было веселей. Там крыша неплохо грелась. Был и чай, и курево, и харчи перепадали. Вообще, бродяги в лагере не забывали бедолаг. А здесь, похоже, ждать нечего. Приморили, суки, приморили.

В Каменке после пятнадцати суток в изоляторе за инцидент со старлеем Аслан поднялся в лагерь. Больше полугода прошло как его привезли из Владикавказа в Каменку, а лагеря он толком не нюхал. Говорят, что о положении в лагере судят по крыше. Но крыша крышей, а в лагере жизнь протекает по-своему. И здесь надо понять, что к чему, и приспособиться. Лагерь или, вернее, жилая зона – это плац и бараки, набитые заключенными, как муравейник. На первый взгляд кажется, что здесь черт ногу сломит. Но кто знает принципы деления на масти (касты), все становится понятно.

Аслан занял достойное место в лагере, какое и подобает настоящему бродяге. За время, проведенное под крышей, у него сложился определенный авторитет. Никто не забыл, как на глазах у всей зоны он коротким ударом уронил на жопу офицера. А про кипиш под крышей – случай с Абасовым – вообще ходили легенды. То, что «этот пацан карат!», намотали на ус даже сотрудники администрации.

Первое время Аслан отдыхал, насколько это возможно в местах лишения свободы, и восстанавливался после шести месяцев под крышей. Он перезнакомился с местным населением и стал глубже понимать его состав. Местное население лагеря – зеркальное отображение Республики Кабардино-Балкарии, в отличие от моноэтнической Осетии, делится на группировки как по этническим признакам (на кабардинцев и балкарцев), так и по географическим – по районам (Баксанские, Терские, Нарткалинские). Свои поддерживают своих. Даже сотрудники администрации вовлечены в это и подыгрывают своим. Аслан заметил, что осетин тоже немало. Они, в свою очередь, делятся на местных и тех, кто, как он сам, пришел по этапу из Владикавказа. И этот этнический узор накладывался на общероссийские тюремные традиции и преломлялся в такой карнавал, что попавшие из России каторжане зачастую не поднимались в лагерь, а иные зашивали рот, чтобы не сболтнуть лишнего. Ведь слово здесь – это обоюдоострая бритва без ручки.

Аслан, понимая эту систему, не вовлекался в нее сам, оставаясь, как говорится, над схваткой. Про себя он делил людей только на порядочных и непорядочных. И твердо знал, что свои могут как поддержать, так и подставить. Он не ограничивал себя в общении, по сути, оставаясь волком-одиночкой. И все бы хорошо, но в то же время Аслан почувствовал, как лагерное колесо сансары начало занозить. Занозить кривыми постановами. Хочешь не хочешь, а под шкуру попадает. Администрация в лагере контролирует все через своих агентов влияния. А отрицала на то и отрицала, чтобы не только не идти на поводу у администрации, но и по возможности бороться с ее влиянием. У Аслана по этому поводу состоялся разговор со смотрящим за лагерем, который по идее должен быть лидером братвы. А на деле получалось… Тот попытался юлить, но, когда понял, что спрос будет по гамбургскому счету, откровенно сказал:

– Понимаю, что все это неправильно. Но не мной было так поставлено. По-братски прошу, дай чистым освободиться, мне месяц осталось.

Через неделю после освобождения смотрящий подъехал к лагерю, как и обещал. Привез маляву от воров, где говорилось, что за положение в лагере отвечает Аслан-осетин. Это давало карт-бланш – неограниченные полномочия, полное доверие повести корабль под названием лагерь так, как он посчитает нужным. Там это называлось: загрузили за лагерем. Правда Аслан понимал: воровской карт-бланш может обернуться немалыми проблемами. Как в поговорке: «Вход рубль, выход два». Но отказываться было поздно. Как в пословице: «Назвался груздем – полезай в кузов».

Аслан стал положенцем в Каменке. И как положенец начал исправлять кривые постановы – зачищать занозившее колесо сансары. Бывало, попадались гвозди, приходилось вбивать их в полотно. Некоторых лже-бродяг – агентов влияния, подходивших с необоснованными предъявами – пришлось побить. Когда закончились предъявы и предъявляльщики, появились истинные заинтересанты. Пришел кум – начальник оперативного отдела. Причем сам пришел в барак, а не вызвал на вахту, что подразумевало неформальность предстоящей беседы.

– Как жить будем, осетин? – начал кум, как старый знакомый.

– А как хотите? – ответил Аслан вопросом на вопрос.

– Хотим жить дружно, как раньше. Тебе дадим ход – по зоне будешь гулять. Под крышу заходить, когда надо. Ни в чем нуждаться не будешь. Свидания, передачи, посылки без ограничений. Будут другие пожелания – можем рассмотреть, – заманчиво блеснул глазами кум.

Аслан молчал, не торопился с ответом. Выгодное предложение делал кум.

– Со своей стороны ты должен держать массу под контролем. Чтоб никаких ЧП, суицидов, жмуров не было. Чтоб зэки не жаловались, не писали по инстанциям. Чтоб, кого мы скажем, не трогали. А кого надо – наказывали.