Читать книгу "Нулёвка"

– Будем считать, 106-ю ты отработал, – хохотнул капитан. – Уведите.

Крыша жила по своему распорядку. По-своему вела счет времени. Когда стучала суставами. Гремела костями. Скрежетала замками. Скрипела и хлопала дверьми. Козел, обитавший под крышей, по будням выводил мужиков на работу – вязать сетки. В планшете помечал – сколько человек выходит из каждой камеры, кто выполняет план, кто нет, освобожденных от работы и тому подобное. Он знал, что пиковый отрицала не выходит на работу, но все равно мимо не проходил. Подходил, чтобы, как деревенский хулиган, позлить «волка».

Однажды он подошел к единичке, стукнул ключом в дверь камеры.

– Говори, – отозвался Аслан.

– Слышь, пиковый. Я тут узнал, бумаги на тебя стряпают… в крытую поедешь, в Елец. Там быстро из тебя девчонку сделают. Или все подпишешь, и тряпку в руки. Или опустят, посадят в обиженку и тем более все подпишешь, и тряпку в руки. Там разговор короткий.

Аслан молчал. Оставаясь спокойным, он кипел внутри. Его бесило то, что какой-то козел, шнырь оперской, до сих пор не угомонился. Подходит провоцирует. Раз за разом наступает на больную мозоль. Правда, сейчас Аслан призадумался над словами козла. Он слышал про Елец. Слышал, как двух молодых пацанов из Воронежа осудили и повезли туда. Они не выдержали пыток и повесились. Там не просто издевались, там насиловали, опускали, загоняли в обиженку. Если так, по беспределу, ломали местных, то ему, парню с Кавказа, страшно и подумать… Надо что-нибудь предпринять, чтобы не попасть в Елец.

Аслан подошел к раковине. Умылся ледяной водой, чтобы остыть, чтобы отпустило. Давая стечь воде с лица, он склонился над раковиной, уперся в края руками. Закрыл глаза и попытался глубоко подышать, чтобы успокоиться. Вдруг под правой рукой раковина качнулась. Аслан заглянул под нее. Она крепилась на двух металлических штырях, вбитых в стену. Один штырь плотно сидел в стене, второй шатался.

Аслан потянул на себя штырь. Из отверстия просыпалась бетонная крошка. Он вытер штырь об робу – конец был заточен, как карандаш художника. Ничего себе! Вот это да! Предмет двойного назначения. Аслан поблагодарил того, кто сделал это. Кто, отбывая наказание, время зря не терял. Подготовил грозное оружие. Но, видимо, не пригодилось… Кто бы это ни был, подумал Аслан, спасибо тебе! Он вставил штырь в отверстие и сдул с пола следы бетонной крошки. В голове созрел план.

Утром Аслан подозвал козла, обитавшего под крышей.

– Выведи меня на работу, – сказал Аслан через тормоза.

– Не положено, – ответил козел после паузы. – Тебя нет в разнарядке.

– Ну, внеси.

– Ты же отрицалова, пиковый, тебе западло работать! – начал ерничать козел.

– Тебе какая разница? Говорю, внеси в разнарядку.

– Че, сетки пойдешь вязать?

Аслан не отвечал. Стоял под тормозами, слушал.

– Ну, я поговорю с бугром, – посулил козел и пошел по коридору.

Козел смотрел в свой планшет и не мог сосредоточиться. Его записи казались ему шумерской клинописью. Он машинально открывал тормоза камер, откуда выходили мужики-работяги. Правильно или неправильно выводит, тех не тех? – сегодня он был рассеянный и практически ничего не контролировал. Его поглотил вопрос: почему вдруг пиковый попросился на работу? Три месяца не выходил из камеры ни на прогулку, ни за матрасом – спал на железе. Отрицал и работу – никогда не вязал сетки – и хозработы – отказался убирать снег. Получал по горбу за доклад. Сидел на хлебе и воде. Видите ли, западло из келешованной посуды – принципиальный какой. А тут попросился на работу. Исправился? Переобулся? Не похоже. Может, пропустить это мимо ушей? Но формально, если осужденный просится на работу, он обязан вывести. Только что-то тут не так. Козел завел работяг в цех. Закрыл цех на замок. И побежал на вахту.

Хлопнула входная дверь. В коридор ввалился шум. Скрипнул зубами камерный замок. Бах! – открылись железные тормоза. Стоявшее как вакуум пространство камеры высосало в коридор. Перед запирающейся решеткой стоял Миронов и два контролера. Один контролер держал деревянную киянку.

– Шмон! – объявил Миронов. – Вывести осужденного из камеры!

Аслана вывели и поставили напротив нулевки. Глядя на «ноль», пропечатанный казенным трафаретом, по спине пробежал холодок: не дай Бог снова… В этот момент он услышал, как в единичке орудует киянка. Вот подала глухой металлический голос решка. Вот прошлись по шконке, как по металлофону. Вот фальшиво звякнула раковина. За это получила еще. У Аслана внутри что-то дрогнуло. Из единички в коридор вылетел самодельный кипятильник и какая-то ржавая проволока. За ними тяжело громыхнул об пол штырь. Миронов поднял штырь и внимательно рассмотрел заточенный конец.

– В крытую собрался? – повернулся Миронов к Аслану, слегка подбрасывая в руке, как бы взвешивая, штырь.

– Никуда я не собрался, – ответил Аслан. – Но если в крытую… то хоть за дело.

Козел, обитавший под крышей, долго крутил в руках штырь, найденный в единичке. Потрогал острый конец – заточен на совесть. Он вспомнил угрозу пикового: «Слышь, козлина… где ты мне попадешься на продоле, там же я тебя сломаю! И мусора тебе не помогут!» Вмиг у него ослабели ноги. Ему сделалось дурно. Он понял, что этот штырь готовили по его душу. Этим штырем его закололи бы как свинью. Рано или поздно он вывел бы пикового из камеры. Не имел права не вывести. И все!.. Черная клякса и белый мел. Он тут гуляет себе вольготно. Живет сыто на мужицких горбах. Домой собрался раньше срока по УДО. А тут на тебе – цугцванг. Сам себя загнал в угол. Поставил под удар. У козла, обитавшего под крышей, разболелась голова.

На днях под крышу пришел ДПНК (дежурный помощник начальника колонии) капитан Карпов, Карпуха, как говорили и зеки, и сотрудники. Зашел в единичку. Постоял, огляделся. Показал на перекошенную раковину.

– Хулиганишь?

– Так было, – ответил Аслан.

Карпуха недоверчиво покачал головой и ухмыльнулся. Потом внимательно посмотрел на Аслана.

– Ты же осетин?.. Из Владикавказа?

– Да, – ответил Аслан. – Родился в Беслане, потом уже… во Владик.

– Понятно. Я сам вырос во Владике. У меня там братья, тетка… Ты присядь, – как-то несвойственно здешним порядкам предложил Карпуха.

Аслан не понимал причину визита ДПНК и продолжал стоять.

– Плохие новости… мать умерла, – неожиданно сказал Карпуха. – Подробности не знаю. Просили передать, чтоб ты держался…

Все поплыло перед глазами. Земля стала уходить из-под ног. Аслан присел на шконку.

– Еще вот что… Послушай. Материал на тебя готовят. Хотят в крытую осудить. Дела серьезные.

– Ничего нельзя сделать? – с трудом сосредоточился Аслан.

– Попробовать можно. За крытую Власов и несколько офицеров топят. Хозяин колеблется – сор из избы… как говорится. Миронов до вчерашнего дня против был. Возможно, деньги понадобятся.

– Свяжись с моими, должны помочь.

Карпуха шагнул к выходу, остановился. Еще раз посмотрел на Аслана.

– Если что-то надо, мне скажи. Ни с кем ничего не передавай… сам понимаешь, где находишься.

Если бы у Аслана оставались силы, он бы закричал. Но сил не было, как не было эмоций. Он был опустошен. Пребывал в прострации. Мысли беспорядочно колотились в голове. Последнее время мать болела, не могла приехать. Но все чувствовала. Чувствовала, как тяжело сыну, что сын в беде. Молила Бога о спасении, чтобы сохранил сына, помог в трудную минуту. Получается, Господь забрал мать к себе, но услышал молитвы. Послал Карпуху. Кто б мог подумать, что здесь окажется офицер – земляк, родом из детства?.. Мать живая стояла у Аслана перед глазами. Перед глазами, полными слез. Не проводить мать в последний путь – одно из худших наказаний. И это наказание выпало на его долю.

Аслан стоял неподвижно. Он дошел до предела, до истощения всех физических и моральных сил. Сейчас он без кожи, без мяса, в нем не осталось крови… Никогда не видел свои нервы, сухожилия, кости. Отчаяние голодной гиеной пришло и принюхивается к нему. Подбирает момент, чтобы напасть, сокрушить, растерзать. Она говорит разными голосами… Порой кажется: все, остается один шаг, гиена клацнет зубами, вопьется в больную душу и никогда больше не отпустит. Зловонное дыхание ее так близко, что душа канарейкой в клетке начинает метаться, предчувствуя беду. Аслан стоял неподвижно, но мысленно выполнял ката. Не было сил, все тело болело, но он бил руками, ногами, чем мог… Дух бился с тьмой до последнего. Он не мог уже заставить тело сражаться, сопротивляться, но и сдаться, погибнуть без борьбы тоже не мог.

Попытался через медитацию выйти из этого мрака. Утопить в ментальном облаке страх, голод, холод. Он положил тапки на железные струны шконки, присел, подобрал ноги. Погрузился в состояние отрешенности. Надо было полностью, тотально расслабиться, чтобы ничто не мешало выйти сознанию. Он закрыл глаза и выровнял дыхание. Научишься входить в это состояние силой мысли – ты мастер, сказал когда-то тренер. Он прислушался к сердцу и попросил его успокоиться. После задышал глубоко и ровно. Клетка открылась, и душа-канарейка полетела ввысь. Канарейка летела все выше и выше. Через грозные облака и свинцовые тучи. Вдруг на порхающих крыльях души-канарейки блеснуло золотом солнце. Все засверкало. Небо возвысилось бездонным космическим пространством. Душа лопнула подобно мыльному пузырю и поглотилась этим пространством. Раньше он не прорывался сюда, за эту завесу. Доходил до края и… страх неизвестности не пускал. Душа обессиленная падала в бездну.

Облака клубились под ногами, он шел по ним, как по белоснежной перине. Все устранилось, осталась лишь легкость, невесомость. Как долго находился погруженный в состояние глубокой эйфории, он не понимал. По времени это минуты, по силе восприятия – вечность. В какой-то момент пред ним предстал путник. Он узнал в нем виденье юности, образ Господа-Иисуса. Он смотрел сейчас ясными глазами. Во взгляде было понимание. Знаю, казалось, говорил Он. Все знаю. И предан был в руки злых людей. И люди, державшие Его, ругались над Ним и били Его. И били Его по голове тростью. Мучили Его и издевались над Ним. Он проходил через страданье. Сам выбрал этот путь по неверию, дерзости, глупости. Он забыл Меня. Но Я не забыл Его. Я всегда оставался рядом, сопровождая в блужданиях по миру тьмы и боли. Я терпеливо ждал, когда в Его сердце появится проблеск желания вернуться ко Мне. Помоги, Господи. Если Я дам Тебе власть над палачами Твоими? Как Ты поступишь? Он призадумался, великое искушение смутило Его. Не хочу власти подобной, Господи. Уподоблюсь таким, как они. Стану на них похож. Лучше страдать, чем приносить страданье. Тогда смерть. Лучше смерть. Не боюсь смерти, боюсь позора, бесчестия. Не бойся. Тело тлен. Душа вечна. Не дано им прикоснуться к душе.

Аслан спал, прислонившись к трубе отопления. Спал крепко, как не спал уже давно. Спал как младенец. Ему снились красивые яркие сны, и он не хотел просыпаться. Ему не мешало то, что он спал на голом железе, подложив один тапок под голову, второй под бедро. Не мешал голод, который усиливался к полуночи, шарил по углам, травил желудок, гудел в голове. Все было не так, как прежде. Даже камера преобразилась, посветлела. Стала не одиночной камерой, а монашеской кельей. Его не тревожили крысы. Он хотел бы пронаблюдать, как они забирают четвертинку пайки. Но крысы строго выполняли договор: плати налоги – и спи спокойно.

За стенкой хлопнула входная дверь. В коридор ввалился шум. Утренняя поверка пришла под крышу. При этих звуках у Аслана начинали трястись колени. Он весь начинал дрожать. Выработался рефлекс – он перестал контролировать тело на физическом плане. Аслан, ты ли это?! – спрашивал он себя. – Что сделали с тобой эти свиньи? Довели до того, что при звуках поверки у тебя мандраж. Правда, так было до этого дня, до этого утра. Этим утром Аслана постигло озарение. Он осознал виденье. Осознал ценность своего переживания. Проснулся обновленный. Он смирился, попросил у Господа прощения. И отпустил ситуацию. В это мгновение он понял, что страх ушел. Покинул его, как капитулировавший враг. Гиена удалилась, жалобно скуля. Страх разрушает, а бесстрашный человек непобедим. От этого понимания дух воспрял. Голова вдруг прояснилась. Мозг начал по-другому работать, будто включился внутренний генератор. Выпрямилась осанка. Легкие вздохнули. Тело налилось прежней силой. Он почувствовал былую мощь в руках, будто ничего не было. Не было шести лет тюрем, лагерей, не было бесконечных побоев, голода, Пятигорска, Каменки.

Скрипнул зубами камерный замок. Бах! – открылись железные тормоза. Стоявшее как вакуум пространство камеры высосало в коридор. Через запирающуюся решетку на Аслана смотрели дежурный принимающей смены, дежурный сдающей смены, контролер. Возглавлял эту группу Власов.

– Утренняя поверка! – гаркнул дежурный. – Осужденный Тамаев…

Аслан назвал имя, отчество, год рождения.

– Доклад! – продолжил дежурный, косясь в планшет.

Аслан молчал.

– Опять за свое… давай на продол его! – скомандовал Власов.

Аслана выволокли в коридор.

– К стене!.. Руки в гору! – хотели поставить Аслана на растяжку.

– Не стану я к стене! – огрызнулся Аслан. – Бей так!.. – в глазах его мелькнула уверенность.

Контролер замахнулся дубинкой.

– Бей! Что стал?! Не буду я докладывать!

Контролер медлил с ударом, дергал рукой, будто кто-то невидимый держал его.

– Да он обнаглел совсем! Тащите его на вахту! – проревел Власов.

Аслана приволокли на вахту. Закинули в предвариловку. Туда же набилась вся смена. Аслан вспомнил, как здесь, в предвариловке, принимал карантин Павел Анатольевич. Тяжелая же рука у этого мерина. Хорошо хоть сейчас его нет. Власов забрал дубинку у контролера. Схватил Аслана за плечо, чтобы повернуть лицом к стене. Дернув плечом, Аслан освободился от захвата.

– А ну стал лицом к стене! – в бешенстве прокричал Власов.

– Не стану, – ответил Аслан. – Бей так, глядя в глаза! Что ты за офицер такой?.. Только в спину и можешь бить.

В этот момент Аслана пронял лихой кураж. Он понял, что страх – питательная среда для этих палачей. Когда жертва боится, кричит, просит пощады, они проникают в нее, подключаются и высасывают силу. Чем больше страх, тем легче сломать, дожать, ведь у всего есть предел. Когда он мысленно мстил им: резал на куски, выворачивал им суставы, выкалывал глаза, то сам становился жертвой, на которую собираются падальщики. Он осознал, что зря боялся, зря злился, зря ругал своих палачей. Теперь он выбросил месть из головы и принял неизбежное испытание без страха. И сразу почувствовал, как темные сущности отцепились от него.

Власов занес дубинку для удара и замер. Какая-то гипнотическая сила мешала ему начать применять спецсредства. Экзекуция, которую он проделывал тысячу раз, вдруг изменила ему. Он не видел в глазах осужденного страха, а значит, потерял власть над ним.

– Не докладываю я! – подавшись вперед, сказал Аслан. – Че вы пристегнулись ко мне?! Не докладывал и не буду докладывать!

Власов так и остолбенел с занесенной над головой дубинкой. Он посмотрел по сторонам, как бы ища того, кто вызовется продолжить экзекуцию, но желающих не было. Как стая шакалов не решается кинуться на волка, так и они лишь зыркали глазами, не двигаясь с места. Эту картину наблюдал, стоя в дверном проеме, зампобор Миронов. Он смотрел, как психиатр на пациентов.

– Или убейте его, или оставьте в покое, – проговорил деликатно Миронов. – Не видите, что ли? Он погнал.

Миронов поправил фуражку, повернулся, чтобы уйти, и бросил Власову:

– Вы его три месяца дубасите, а у него авторитет только растет.

Странное дело – впервые за десятилетие дал сбой прессовочный цех Борисоглебска. Перенапрягся, остановился, перестал давить из людской массы паштет. Перед администрацией стала дилемма: либо вообще отказаться от пресса, либо снизить требования к качеству выработки. Но надо было найти причину. Что привело к поломке? То ли ремень где-то порвался, то ли камень попал меж шестеренок? А камень, который попал меж шестеренок, сидел в единичке и тоже не понимал, то ли это временное затишье и скоро все начнется заново, то ли побил он их карту. Нет больше козырей. Сыграл джокер!

Крыша жила по своему распорядку. По-своему вела счет времени. Когда стучала суставами. Гремела костями. Скрежетала замками. Скрипела и хлопала дверьми. На кого-то властно кричала. Над кем-то смеялась, издевалась. Только Аслана это уже не касалось. Про него будто забыли, не тревожили. Даже на поверку перестали заходить. Просто открывали китовое веко шнифта, смотрели – живой… и шли дальше. Козел, обитавший под крышей, стал тише воды, ниже травы. О его существовании Аслан стал забывать. Лишь кормушка как прежде – три раза в день открывалась.

В таком режиме Аслан проводил зиму и встретил весну. Когда потеплело, на Пасху, пришел Карпуха и выпустил Аслана в лагерь. Пока шли до вахты, Карпуха что-то говорил, но до Аслана не доходил смысл слов. Аслан с непривычки щурился от света и был опьянен свежим весенним воздухом.

– Как ты понял, с крытой уладили, – сказал Карпуха, остановившись перед вахтой. – Теперь будь умнее, держи язык за зубами. Весь блаткомитет красный. Все смотрящие наши.

Аслан шел по аллее в отряд, и его лицо светилось. Он шел как человек, которому только что отменили смертную казнь. Он шел и не мог налюбоваться нарождающейся зеленью. Не мог наслушаться пенья птиц. Не мог надышаться, напиться голубым бескрайним небом. Казалось, он только сейчас осознал значение, ценность природы. Неописуемую радость доставляло слышать, как ветерок расчесывает мягким гребешком кроны деревьев. Как ползают премудрые муравьи. Как легко порхает первая бабочка. Просто идти, видеть, слышать, дышать было для него немыслимым подарком.

В локалке одиннадцатого отряда стоял стол, за которым собралась братва. По традиции полагалось достойно встретить бродягу, вышедшего из-под крыши. Аслана пригласили к столу, посадили среди братвы. Пустили чифир по кругу. Братва понимала: шутка ли – пропереть больше полугода на хлебе и воде, в одной робе зимой, под постоянными издевательствами и побоями. Пропереть там, где, дело прошлое, три человека повесились. Они-то сидели по теплым баракам и гоняли чифир. А он сидел, как на дрейфующей льдине, как узник подземелья. Они вообще не понимали, как такое возможно.

– А где Вова Чечен? – поинтересовался Аслан.

– В козлятник улетел.

– Как улетел? – удивился Аслан.

– По буху набуровил лишнего. После не смог обосновать. Получил по башке! Накипело. Когда его разгрузили, положение с келешованными шлёмками поправилось. Посуду п… сов отделили.

Аслан хлебнул ядреного чифира – внутренности прожгло. Загудело в голове.

– Что-то Власова и его бей-бригады не видать.

– А ты не знаешь?.. Власов на дурке. А его правая рука, помощник по бей-бригаде, угорел…

– Как на дурке?

– До тебя, по ходу, сарафанное радио не доходило. У Власова сына зарезали в пьяной драке. Сына похоронил. Жена ушла. Он на дурку попал. Помощник его в своем доме угорел… то ли пьяный был, то ли еще что… короче, нашли мертвым. Павел Анатольевич утонул.

– Как утонул?

– Он круглый год купался – моржевал. А недавно, только лед сошел, нырнул и не вынырнул. Вещи на берегу нашли.

Аслан не верил своим ушам. Как такое возможно? По телу пробежал холодок. Он взял со стола сигареты, закурил.

– Вот так… Боженька все видит.

В этот момент в локалку вошел козел, обитавший под крышей. В руках он держал сверток, обернутый в ларечную бумагу. Все напряглись: совсем козел рамсы попутал, совсем страх потерял, приканал не к месту. Аслан видел его через кормушку мельком и только теперь рассмотрел. Довольно крупный. Одет в приличную, сшитую на заказ, робу. На голове феска. Наглый, бесовский блеск чернявых глаз пропал, сейчас он смотрел иначе. Козел подошел к Аслану. Снял с головы феску и неожиданно поклонился.

– Не побрезгуй, бродяга, прими от души, – сказал он и положил перед Асланом сверток. Затем выпрямился и добавил: – Если что-то надо, только скажи, для тебя по зеленой.

После обвел присутствующих презрительным взглядом и вышел из локалки. Пошел по аллее в сторону вахты.

– Одного бродягу-осетина признаю! – прокричал он.

Поглядывая на локальные сектора отрядов, Аслан замечал перемены. Теперь локалки не казались ему вольерами в зоопарке, откуда смотрели злые голодные глаза. Сейчас он чувствовал понимание, одобрение. Арестанты гуляли во двориках. Играли в шашки, шахматы, нарды. Занимались на самодельных спортплощадках. И даже загорали – то, за что раньше сажали на пятнадцать суток и подвергали экзекуции.

Аслан посмотрел в весеннее небо. Он понял, что как только отпустил ситуацию, отбросил гордыню и мысли о мести, оставил на божью волю переживания за свою дальнейшую судьбу, он вернулся в изначальное, чистое состояние сознания и стал свидетелем присутствия высших сил. Произошедшие события поразили его, он и представить себе такого не мог. Аслан смотрел в весеннее небо. Небо сверкало, как огромный сапфир. Взгляд тонул в нем, как в бездонном океане. Белой морской пеной раздувались облака. Они двигались и меняли формы, словно в гигантском калейдоскопе. Аслан мысленно поблагодарил Господа. Поблагодарил за то, что сохранил, преподал урок, позволил многое понять.

P. S.

В исправительной колонии (ИК-9) Борисоглебска Воронежской области, как в прессовочном цеху, из людей делали паштет. Трудно сказать, какая была цель у исправительной системы, но паштет получался что надо, со знаком качества. В этом месте по полной давали распробовать вкус наказания, а послевкусием всегда оставалось стыдливое желание забыть.

Правда, после известных событий бить заключенных перестали.