Читать книгу "Нулёвка"

Хозяин тюрьмы был мужик неплохой, человечный. Как разобрался Аслан, замы за его спиной усердствовали, портфель делили. А хозяин мог у ворот тюрьмы мимо старушки-матери не пройти, помочь, сам лично сумки сыну в камеру занести. Аслан помнил, как хозяин принес ему передачу от тетки. Да что там передачу!.. Как-то пришел после дежурства с початой бутылкой коньяка… предложил выпить, за разговорами уснул на шконке. Сейчас Аслан не верил себе – где это видано, чтобы хозяин мог спокойно уснуть в котловой хате?! Вот это положение! Такое только у нас было возможно.

Еще Аслан помнил, как хозяин своему сыну, который работал у него водителем, сказал: «Общаешься непонятно с кем – общайся с достойными пацанами». И сын привез утром отца на работу и сидит в котловой хате среди братвы, чай пьет, телевизор смотрит. Так привык, что стал таскать в тюрьму, что попросят. Братва даже стеснялась называть его «ногами». Не за деньги, не за выгоду приносит, так, между прочим – достойные пацаны же попросили. Кумовья просекли, подстерегли и однажды пресекли попытку сына хозяина пронести в тюрьму наркотики. Взяли прям на территории тюрьмы с фактом на кармане. Но получилось, что общение сына хозяина с достойными пацанами плохо кончилось для кумовьев. «Ничто так не развращает, как служение закону», – сказал хозяин и посадил кумовьев в спецкамеру. Слыханное ли дело?! Устроили провокацию. Хотели запятнать через сына честное имя начальника тюрьмы.

В общем, хороший был мужик, человечный.

Аслан лежал на шконке с закрытыми глазами. Нежные женские руки делали ему массаж. Разминали, растирали так, что мурашки бежали по спине. Руки царапались, щипались, кусались… Кожа то леденела ментолом, то горела огнем. Женский запах пьянил. Аслан то проваливался в бездну, то взлетал ввысь. Расслабляющий массаж, который делала ему Фатька, возвращал к жизни, помогал забыть обо всем на свете. Возможность посещать женский корпус была сродни романтическому приключению, какого на свободе нельзя и представить. Фатька завешивала свое спальное место как шатер, а присутствие женских взглядов, голосов, запахов переносило Аслана в какой-то тайный гарем султана. Свободно передвигаться по тюрьме, заходить в любую камеру стало возможно после того, как они с хозяином пошли на компромисс, нашли общий язык. Смотрящий снял запрет, и хозяин вернул прежнее положение.

Отдыхая в тайном гареме султана, перед Асланом проплывали картинки. Они возникали, подсвечивались, наслаивались и меркли, потонув в океане памяти. Картинки из детства. Лица матери и теток. Лица братьев, кентов, соседей. Проспекты и улочки родного Владикавказа. Знакомые, которых было полгорода, а сейчас полтюрьмы. Здесь, в тюрьме, у него было все. Все, кроме свободы. Он ловил себя на мысли, что свобода – понятие относительное. Закрытый в четырех стенах, на территории тюрьмы, он может позволить себе больше, чем там, на территории города. Кажется, здесь он может быть самим собой. Там нельзя жить без маски. Здесь маску лучше не носить. И это ему по душе. Означало ли это, что он – тюремный обитатель, его дом – тюрьма? Этот вопрос стал перед ним сам собой. Он пытался посмотреть на себя со стороны и понимал, что варится в самом центре котла, название которому преступный мир.

Во второй половине девяностых страна похожа на холодную кашу, поставленную на большой огонь. Каша начинает пыхтеть, неравномерно закипать, плеваться как просыпающийся вулкан. Плеваться горячими новостями. Радио рассказывает про выборы и операцию на сердце, про строительство Храма Христа Спасителя, про Патриарха Алексия, про Лужкова, про ураганы, пожары, наводнения, Грозный, Гудермес, Аргун, теракты, теракты, теракты. Телевизор показывает калейдоскоп событий, где чаще всех мелькают Ельцин, Немцов, Лебедь, Масхадов, Чубайс, Березовский. В Осетии, после событий 1989 и 1992 годов относительно спокойно. Государство отменило монополию на алкоголь. Производство водки в Осетии приобрело масштаб народного промысла. Каждый хотел заработать – кто на бутылке, кто на пробке. В обиход вошло понятие «акцизная марка», приклеив которую, узаконивалась и бутылка, и пробка, и содержимое. В республику потекли водочные деньги. Уровень жизни поднялся. Правда, поднявшийся как на дрожжах уровень жизни имел две стороны. Титульную сторону – привлекательную: развивался спорт; борцы Осетии блистали на коврах всего мира; владикавказский футбольный клуб «Алания» стал чемпионом и вице-чемпионом России; появились большие частные дома, крутые иномарки, дорогие рестораны. И обратную сторону – темную: всплеск организованной преступности.

Когда происходит всплеск преступности, для многих тюрьма становится местом не столь отдаленным. Такая игра – одни сидят, другие охраняют. Бывает, кто охраняли, потом тоже садились. В эту ловушку попадают как мелкие грызуны, так и хищники. Непреложность народной мудрости – «от сумы и от тюрьмы не зарекайся» и «сидят не те, кто украл, а кто попался» – проверяется на себе, начинает играть живыми красками. В этом водовороте, который затягивает всех, кто сбился с пути, кормчий тот, кто нащупал твердую почву. Здесь, как и везде, в почете лидерские качества и светлая голова, каким бы зазеркальем это ни казалось. Тюрьма ведь тоже не дура, знает, на кого глаз положить.

Аслан понимал, что этот курорт может закончиться в один прекрасный день. Свободное передвижение по тюрьме. Братья и кенты, которые могут зайти к нему со свободы. Котловая хата, где водка, пиво стоят ящиками, не переводятся марихуана и опиум, а про чай, сигареты и говорить нечего. Домашняя кухня: осетинские пироги в масле, горячая лывжа в горшочке и прочее. Не тюрьма – малина!

Аслан шарил глазами по стенам, по потолку. Не различал прежних узоров. От интенсивности подсветки узоры менялись. Утром бывал один ландшафт грунта, днем другой. Вечером, когда тусклая лампочка начинала верховодить над скупым освещением, – третий. Ночью, когда она безраздельно царствовала, – четвертый. Каждый раз появлялось что-то новое, чего Аслан не видел раньше.

Он пытался сосредоточиться, чтобы войти в медитативное состояние и отвлечься от реальности. Приближалось время обеда. Он рассчитывал только на пайку хлеба. Баланда проходит мимо. Как долго протянет на хлебе и воде, он не думал. Даже намек на возможность зачерпнуть весло щей из келешованной шлёмки вызывал отвращение.

Весло, которое, доедая кашу, облизывал п… рас…

Шлёмка, из которой завтракал козел, или еще какая нечисть…

Нет, подобная перспектива разбивалась о гранит самолюбия.

Под вечер поднялся ветер. Сыграл на металлических ресничках тревожную мелодию. Повыл. Ударился грудью в решку – просился в гости, разбойник. После стих. Тишина повисела часок. Потом полил октябрьский дождь. Сначала одиночные капли попадали в камеру. Затем дождь показал себя – стал заливаться внутрь через незастекленное окно, расположенное наполовину ниже уровня земли. По стене полился ручеек. Аслан присел на шконку и подобрал тапки. Вода сперва заливалась под пол, затем проступила, затопила пол, и полилась рекой, вытекая в щель под тормозами.

На коридоре забегали. Послышался мат. Заелозили швабра с тряпкой. Аслан когда-то читал, что в тюрьмах тропических стран, в карцерах, во время приливов вода поднимается чуть ли не по грудь. После остается ил по щиколотку, крабы и медузы. Он представил картину: грязную воду, затопившую камеру… Представил и поежился. В тропиках тепло. С голода можно крабов погрызть. Говорят, они питательные. Здесь же такой потоп ни к чему, проблема. И так холодно, еще и сырость. Река, рожденная октябрьским дождем, понесла травинки и сухие листья. Они исчезали под тормозами. Аслан, загипнотизированный, провожал их глазами. На мгновение он представил: бегущая вода напомнила ему завиток бороды могучего Терека. Господи!.. Донбеттыр и здесь нашел меня, шлет свой привет.

Здесь даже грязь не такая как у нас, на Кавказе, подумал Аслан, разглядывая пол, или то, что оставил после себя потоп. Он тронул щеку. На пальцах – грязь. Рассмотрел черные пальцы, понюхал… Здесь другая грязь. Аслан открыл кран, умылся. Жаль нет мартышки, посмотреть бы на себя. Скулы ломило, щеки жгло.

С недавних пор Власов применил новую тактику унижения. Если раньше он начинал дежурство с утреннего обхода под крышей и просто дубасил за режим, за доклад, то теперь не просто дубасил. Он приказывал выволакивать нарушителя режима из камеры, ставить на растяжку. Обрабатывал дубиналом – подмолаживал, чтобы не заживали раны. После растяжки бедолагу валили на пол, пристегивали руки за спиной к трубе. Власов подходил, вытирал грязные ботинки об лицо, приговаривая: «Я говорил, что сделаю из тебя половую тряпку?! Ты у меня научишься докладывать! Я тебя научу соблюдать режим! Или буду приходить и вытирать об тебя ноги! Ты будешь половой тряпкой, пиковый! Понял?!»

Аслан смывал с лица грязь и думал: эта грязь не такая, как у нас. Его трясло. Трясло от возмущения и злости. Но страха не было. Страх был по другому поводу.

На днях к нулевке подошел козел, обитавший под крышей, падаль конченая. Стукнул в тормоза. Аслан прислушался.

– Пиковый, ты живой? – бросил козел.

На вид он был чернявый, как черт. Проявлялась примесь то ли южной, то ли цыганской крови. Раньше он блатовал в лагере, потом переобулся. Перекрасился в красный цвет и подвязался козлом под крышу. За тремя замками гулял, как кум короля. Совсем страх потерял. А людского воспитания и совести в нем отродясь не было.

– Пиковый, девочку еще не сделали из тебя? – хохотнул козел с коридора. – Подожди, скоро сделают! Недолго осталось.

Аслан подскочил как ошпаренный. Метнулся к тормозам, саданул кулаком по металлической обшивке.

– Слышь, ты, козлина! Где ты мне попадешься на продоле, там же я тебя сломаю! И мусора тебе не помогут!

Из глубины коридора послышалось нахальное:

– Посмотрим.

Этот страх был главным, всеобъемлющим. Аслан был уверен, что физически может выдержать многое, сломать его очень непросто. Морально тоже – духом падать он не собирался.

Но как быть, если особо рьяные поборники режима пойдут на унижение его мужского достоинства? Если предпримут запрещенные приемы? А то, что такие методы практикуются, Аслан слышал еще на воле. Да что там слышал – даже встречал пострадавших от этого. Не дай бог попасть в эту масть, в эту касту. Обратной дороги нет. Лучше смерть. Тем более для парня с Кавказа. Определенно, лучше смерть. Этот страх не давал покоя. Разрушал изнутри. Обесценивал прожитую жизнь. Воспитанный в духе кавказских традиций, где честь ценится дороже жизни, он решил, что, если до этого дойдет, пожертвовав своей, заберет чужую.

А если такой возможности не будет? Тут подлость и коварство правят бал. Могут ударить исподтишка, в спину… Об этом лучше не думать. Мысли проваливались в жуткую бездну. И поднял эту муть, задел стрёмную струну козел, обитавший под крышей. Наступил на больной мозоль. Посыпал соль на рану. Аслан переключился. Если раньше его злость была направлена на Вову Чечена, на Власова, на Павла Анатольевича, то теперь он хотел добраться до козла, обитавшего под крышей.

– Страх разрушает, – говорил тренер. – Разрушает тело и подтачивает душу. Дух покидает такое тело. Ни при каких обстоятельствах не падай духом. Упадешь духом – потеряешь разум. Разум задает телу режим существования. Внуши себе – и тебе станет жарко. Внуши – и станет холодно. Представь себе – и увидишь любую картину. Так можно побороть страх. А бесстрашный человек непобедим – это секрет нартов. Сможешь входить в это состояние силой мысли – ты мастер.

Аслан входил в медитативное состояние и забывал про боль, голод, холод. Как милые тучки после дождя, уплывали они за горизонт спокойствия. Злость, агрессия, страхи, как змеи, убаюканные дудкой факира, расползались по норам и щелям. Его обволакивало теплое лучистое сознание и несло по волнам воображения. Тело могло лежать, сидеть на шконке, ходить по камере. А душа была далеко, была свободна. Он мог пойти к матери, обнять, посидеть рядом. Мог побывать в кругу семьи. Среди братьев и родни. Побродить по родному городу. Постоять на любимом пятачке, потравить с кентами анекдоты. Мог перенестись в горы. Представить себя в любой декорации. Но стоило лязгнуть замку. Скрипнуть металлической задвижке. Грохнуть и покатиться по коридору тюремному шуму. Как тут же из всех щелей выползали страхи. Появлялись голод с холодом в обнимку. Боль тащила за собой злость и агрессию.

Голод становился все навязчивей. На завтрак пайка хлеба с теплым чуть подслащенным чаем. На обед и ужин по пайке хлеба. Пайка – отрезанный от буханки кусок толщиной в палец. Утром белый, в обед и вечером – серый. Весь рацион – хлеб и вода. Аслан заметил, что до желудка ничего не доходит. Он пережевывал так тщательно, что хлеб таял во рту, рассасывался и впитывался в десны. Сначала он съедал мякиш, затем смаковал коркой. Запивал утром чаем, в обед и вечером – водой. После принимался уговаривать желудок подождать до следующего приема пищи.

Голодному помогала надежда. Он говорил себе, что надо продержаться еще день и все кончится. Тогда он не знал, что просидит в нулевке девяносто суток. Дни он не считал – сбился. Радио молчало. Количество суток при водворении в изолятор ему не объявили. Он был узником.

Снились голодные сны – цветные, яркие в противовес неприглядной, суровой реальности. Какая еда только не снилась! Осетинские пироги с разными начинками, мясо вареное и цахтон, шашлык под томатным соусом, красные яблоки, желтые груши, персики, арбуз, всевозможные сладости, орехи. И все это настолько явно, что Аслан просыпался от скрежета зубов. Он жалел, что проснулся. Пытался снова погрузиться в сладкий сон. Но нарочно не получалось. Сны приходили по своей прихоти, когда хотели. Как-то раз сквозь дрему Аслан услышал, будто кто-то царапает шконку. Подумал: показалось. Он лежал, обняв трубу отопления, и не хотел поворачиваться. Царапанья продолжились. Нет, не показалось. Борясь между любопытством и мистическим страхом (кто может быть с ним в этой могиле?), он повернулся. Вроде ничего… Только что это? По ножке шконки ползло что-то серое. Аслан в растерянности протер глаза. Это была крыса. Она усердно карабкалась вверх, как по столбу на масленичной ярмарке за подарком, и ее совершено не смущало присутствие живого человека. Аслан достал из-под себя тапок и сбил наглую крысу со шконки. Крыса приземлилась на лапки и была крайне недовольна таким бесцеремонным обращением. Аслан не мог сообразить, откуда она взялась? Тут даже кабур нет. Убегать крыса не думала. Гладкий и гадкий хвост, как змей-полоз, изгибался петлей. Аслан запустил тапок в крысу. Крыса отпрыгнула. Подбежала к дыре – канализации – и скрылась. По мокрому ходят, твари, подумал Аслан и припомнил, что слышал, как в изоляторе кому-то погрызли мочки уха.

Несколько дней спустя Аслан крепко спал, что, бывало, крайне редко. В таком состоянии, когда нервы на пределе, да и физические возможности тоже, границы сна размываются. Днем бодрствуешь, как во сне, а ночью уснуть не можешь – дремлешь. Но бывают часы – темные ямы, в которые проваливаешься и спишь как убитый. Сейчас Аслан провалился в такую яму. Он спал в позе эмбриона, прислонившись спиной к трубе отопления. По позвоночнику растекалось приятное тепло. Разомлевший, так и проспал бы до утра, если бы не почувствовал резкий запах. На днях Аслан подошел к решке подышать. Посмотрел в щель, глоток холодного осеннего воздуха легким перышком пощекотал ноздри. Аслан потрогал переносицу. Видимо, заживает, раз обоняние возвращается. Резкий запах, как нашатырь, пробудил его. Он приоткрыл глаза, не понимая, что происходит. Поднял голову, огляделся и обомлел. На плече у него сидела крыса. Она смотрела черными крысиными глазками и шевелила усами. Аслан дернулся, скинул крысу на пол. Она отбежала к дыре. У дыры сидели еще две крысы. Рука машинально схватила тапок. Аслан замахнулся и прикрикнул: «А ну, пошли прочь!» Крысы одна за другой попрыгали в канализацию. Вернулась с подмогой, вот же тварь, подумал Аслан. Он потрогал ухо и с облегчением выдохнул. Вовремя проснулся, не успела укусить.

Аслан полдня думал, как быть? Ведь в следующий раз он может вовремя не проснуться, а перспектива быть покусанным крысами его совсем не устраивала. Может, заделать дыру или приспособить какую-то крышку? Но материала, из чего можно сделать крышку, не было. Ничего не было. Пусто. Тогда Аслан стал размышлять по-другому. Крысы ведут себя как дома. Похоже я у них в гостях. Тоже мне, тюремные жители. А раз тюремные… значит, с ними надо делиться. Он отломил от вечерней пайки четвертинку и положил возле дыры.

Наутро хлеба не оказалось. Аслан стал по вечерам класть на это место четвертинку. Больше крысы на глаза не показывались, но хлеб забирали.

Аслан рассмеялся от души. Вот же тварь! Плати налоги – и спи спокойно!

Крыша жила по своему распорядку. По-своему вела счет времени. Когда стучала суставами. Гремела костями. Скрежетала замками. Скрипела и хлопала дверьми. Козел, обитавший под крышей, по будням выводил мужиков на работу – вязать сетки. В планшете помечал – сколько человек выходит из каждой камеры, кто выполняет план, кто нет, освобожденных от работы и тому подобное. Он знал, что пиковый отрицала не выходит на работу, но все равно мимо нулевки не проходил. Подходил, чтобы, как деревенский хулиган, позлить «волка». Правда, если в деревне найдется и сердобольная душа, которая пожалеет, то здесь такой души не было. Здесь были утренняя и вечерняя поверки. Утренняя – агрессивная, злая. Вечерняя – насмешливая, издевательская, провокационная. Аслан понимал, что портит статистику, как единица – колышек в той графе, которая, желательно, должна пустовать.

Перевести колышек в другой разряд была задача для Власова. И неважно как он этого добьется. В ИК-9 Борисоглебска не должно быть отрицательных осужденных. Блатные и полублатные могут быть. А отрицательные нет. Блатные, те, у кого есть блат, идейно неопасные. Такие будто играют в тюрьму. Подражают уркам во всем: жаргон, наколки, четки. Одним словом, лагерная романтика, выраженная через внешнюю атрибутику. Они до поры до времени пальцы гнут – блатуют, но при случае против администрации не пойдут. Даже подыграют, как козлы, ведущие стадо на убой.

Другое дело отрицалова. Режим содержания нарушают. Имеют дурное влияние на массу. На контакт с администрацией не идут. Контролировать их невозможно. Значит, с ними надо бороться. Безжалостно бороться. А методы борьбы бывают разные. Изучить феномен преступника, разработать многоходовую операцию и, не марая рук, прыгнуть в дамки – это работа кумчасти (оперативного отдела). Власову ближе простые методы. Есть установленный режим, и нарушать его зампорор не позволит. Высунувшийся из полотна гвоздь забьет обратно. Забьет, чтобы другим неповадно, чтобы не нарушали. Над целесообразностью режима, как такового, он голову не ломал. Морально-этическими нормами не заморачивался. Воспринимал просто, как данность. Соблюдаешь режим – сиди тихо, нарушаешь – сломаем!

Другое дело зам по безопасности Миронов. Родословную свою вел с дореволюционных времен. Насколько знал, всегда Мироновы служили при власти и, почитай, все офицерами. И он продолжил традицию – служит. Наказ отца и деда хорошо помнил: «Как власть, так, стало быть, идеология, меняется. За что вчера били – сегодня милуют. Поэтому, чтобы не запутаться, не сбиться с пути, делу служи и на том твердо стой». Следуя семейному наказу, Миронов нашел себя в работе отдела безопасности и дослужился до зампобора. Никакой идеологии – нашел у человека запрещенный предмет (заточку, карты, деньги, наркотики), тогда и наказывай. Все просто, факт – наказание. Ведь факт – вещь упрямая. Факт при любой власти, при любом режиме – факт. И не велика разница каких традиции придерживается тот или иной субъект и какому богу молится. Закон для всех один. Бражка, наркотики, карты, заточки запрещены хоть в остроге, хоть в тюрьме, хоть при царе, хоть при коммунистах. Исходя из этого, Миронов порой не понимал чуждой логики отдела по режиму. Например, за что так мурыжат пикового? Ничего запрещенного у бедолаги не нашли. Подкоп он не рыл, в побег не собирался. Бунт не затевал. Почти голого – босого, в одной робе и тапках, закинули в нулевку и дубасят почем зря.

Аслан боролся сам с собой. Он мог плюнуть на прошлое, отказаться от своих идеалов. Заключить соглашение с администрацией. Подписать 106-ю. Вступить в секцию дисциплины и порядка (СДП). Начать наворачивать режим в лагере. Пользоваться послаблениями, жить припеваючи и освободиться раньше срока условно досрочно. Он ходил бы в лучшем прикиде, какой только может быть в лагере. С ноги открывал бы дверь в столовую. Своими руками зачерпывал со дна самую гущу. Жрал бы от пуза. Строил бы всю эту козлотню. Отрабатывал бы на них удары. Обложил бы всех данью. Ему бы несли долю со всех куражей. Администрация была бы не против. Она, может, этого и добивалась, чтобы такой отрицательный осужденный вдруг переобулся, перекрасился, поднял флаг красного режима. Для них это и есть исправление и перевоспитание. Власов перевел бы колышек в другой разряд и поставил бы плюс в правильной статистике: мол, не зря работаем.

Аслану претило это, он призадумывался, но всерьез не рассматривал такое развитие событий. Вывернуть себя наизнанку, плюнуть на прошлое он не мог. Перечеркнуть свою жизнь не поднималась рука. Как посмотрит в глаза пацанам, кто был рядом с ним в Каменке, во Владике? Нет, он не даст перевести колышек в другой разряд. Ему хотят навязать игру, где он шестерка, пиковая шестерка. Но Аслан понимал, в той игре, которую ведет он, он – джокер. Только важно не дать навязать себе чужую игру. Он вспоминал Каменку, Абасова… Как попадал под молотки. Там тоже умели бить, били – мама не горюй! Но тогда он был моложе, сильнее. Собственно, сюда его и привезли потому, что там инструменты воздействия закончились. Там если видели, что ведешь себя достойно, как мужчина, начинали уважать. И можно было сыграть на этом, нащупать дно, опереться. Здесь же это не канает. Здесь присутствует что-то иное, чуждое кавказскому мышлению. Какой-то иезуитский подход. Сломать, и баста!

Аслан видел перед собой глаза Власова, как глаза бешенной собаки, вцепившейся в него не на шутку, и не находил, что сделать, чтобы отстала, на чем сыграть, на что опереться. Пока он расплачивался здоровьем, которое утекало, как кровь из открытой раны. Голод терзал душу, как капризный ребенок терзает мать. Холод, который с приходом ноября посеребрил инеем решку, пытал уже цыганскими иглами. К середине декабря решка обледенеет. Языки морозного воздуха будут тихо затекать в камеру, стелясь по полу. Под решкой образуется наледь, как каток, как горка в ледяном городке. И будет казаться порой при тусклом освещении мерцающей лампочки будто маленькие гномики катаются на этой горке. Не считая зрительных галлюцинаций и снов, Аслан заметит, что перестал различать цвета. Все вокруг стало серой трясиной. Лишь видения и сны, грань между которыми стиралась, оставались яркими, цветными. С холодами стало суше, грязь подмерзла, и в этом были свои плюсы. Власов перестал вытирать об Аслана грязные ботинки. Но бить, унижать не перестал. Он по-прежнему приходил под крышу и устраивал сущий ад.

Утренняя поверка – агрессивная, злая. Вечерняя – насмешливая, издевательская, провокационная. В вечернюю поверку обычно не били. Могли дурно пошутить, позубоскалить, пожелать спокойной ночи и удалиться. Крыша засыпала. Бывало, захрапит среди ночи, как старуха, скрипом тележки хозбригады. Или швабра упадет у нерадивого шныря. Ветер поиграет на ресничках, повоет в колючке и путанке горемычные мелодии. Проснутся голоса – и давай перекрикиваться.

Как-то раз старший смены, заступившей в ночь, поглядев на Аслана через запирающуюся решетку, обронил:

– Ты смотри – живой еще… Вообще-то трое здесь повесились.

Тормоза захлопнулись. Замок проскрежетал два оборота. Поверка пошла дальше – клацать замками, хлопать дверьми. Аслан оглядел нулевку – пахнуло мертвечиной, почудилось присутствие темных сущностей. Где здесь можно повеситься?

«Да при желании… выбор богатый, – послышались голоса. – Можно на запирающейся решетке повиснуть. Можно, поближе к свежему воздуху, на решке удавиться. А можно и на шконку петлю накинуть. Петлю? Да, петлю. Порвать робу на ленты, сплести в канатик… или взять матрасовку – таким же макаром удавочку смастерить».

Аслан представил эту картину и поморщился. Голоса убеждали, что и он до этого дойдет, вернее – его доведут. Зачем так страдать, зачем мучиться, если можно разом все прекратить? Надо всего-то убедить себя. Перебороть страх. И все… Вечное блаженство! Аслан увидел весы, на которых взвешивают поступки. На одной чаше стоял он, с красной повязкой на руке, бродяга, перекрасившийся в козла. На другой чаше… Аслан плюнул на свое виденье, на свои мысли. Даже думать об этом не хочу! Оба варианта неприемлемы! Первый вариант по людским соображениям. Второй по вере. Смалодушничаю – Бог отвергнет.

Дни Аслан не считал – сбился. Радио молчало. Количество суток при водворении в изолятор ему не объявили. Администрация не утруждала себя формальностью – сажать «через матрас» – когда по истечению наказания в штрафном изоляторе (пятнадцать суток максимум) осужденного выпускают в отряд, только на ночь, и снова сажают. Аслана вывели один раз на вахту, когда добавляли очередные пятнадцать суток, потом не делали и этого. Водворение в нулевку продолжалось для него бессрочно.

По закону держать в штрафном изоляторе разрешается не более сорока пяти суток (три пятнашки). Затем, если нарушитель не исправился, должны менять режим – сажать в помещение камерного типа (ПКТ). В ПКТ могут держать до полугода. Но там разрешается больше личных вещей, сигареты, чай, кофе, а также книги и журналы, писать и получать письма. Если и после этого клиент не созрел и хочет продолжить квест, то его разрешается посадить в ЕПКТ до года. Если злостный нарушитель оказался крепким орешком, то его судят в крытую тюрьму. Он получает особый (полосатый) режим и приземляется во Владимирский централ – ветер северный, этапом из… или в Елец, Балашов, Чистополь, Златоуст.

В нашем случае до этого не дойдет, так как наш случай уникальный в своем роде. Наш герой или антигерой просидит девяносто суток в нулевке. Потом, под Новый год, его переведут в ПКТ, в единичку.

Единичка – сестра-близняшка нулевки, камера по соседству, за стенкой. Если нулевка была пыточной камерой, комнатой страха, преддверием могилы, то единичка была лишь строгой сестрицей, с кем не забалуешь. И надо сказать, единичка была благороднее своей холодной сестрицы. Внешне они были одинаковые: размер, расположение. Но в единичке было застекленное окно, что не давало сквознякам разгуливать как хотят. И там была раковина, а не просто кран, гнутым носиком направленный в дыру, по которой, кстати, бегали крысы. Короче говоря, единичка была одиночной камерой с минимально допустимым для содержания людей набором удобств. По всем раскладам Аслана можно было поздравить с новосельем. Теперь не будет дышать на него холодом решка с обледеневшей губой. Не будет ощущения, что живешь на улице. Не станет дождь заливаться в камеру и петь свои горемычные песни ветер. Как много меняет хорошо подогнанная стекленная оконная рама. Определенно, единичка теплей и уютней.

Но статус Аслана не поменялся. Положение его все равно было незавидно. Он считался злостным нарушителем, потерянным для общества человеком, а значит, юрисдикция исправительного кодекса на него не распространялась. Его перерабатывал прессовочный цех со всей изощренностью административного произвола.

Однажды утром Аслан заметил, что решка светится, будто включили мягкую светодиодную подсветку. Он посмотрел в щель меж металлических ресничек во двор и резко закрыл глаза. Все было белое – и земля, и небо. Зима покрыла все вокруг пуховой периной. Аслан долго не отходил от решки, не мог надышаться утренним морозным воздухом. Ему хотелось, как в детстве, попробовать на вкус первый снег. Упасть и поваляться на чистой перине. Он погрузился в воспоминания. Его ослепило, залило светом…

Когда глаза привыкли, он огляделся, понял, что стоит в строю. Стоит в тонкой казенной телогрейке и в ботинках без шнурков. Руки пристегнуты за спиной наручниками. В строю человек тридцать. Командует парадом капитан Павел Анатольевич, при нем пара офицеров помладше.

– Значит так, осужденные! – начинает Павел Анатольевич сердито. – Вас собрали для выполнения 106-й статьи! А точнее, для уборки снега на плацу перед бараком СУСа! Так что не стесняемся, разбираем инвентарь!

Десяток совковых лопат свалили в кучу, как высыпавшиеся из коробка спички или как сданное оружие поверженных козлов. Со всей зоны собрали небось, подумал Аслан, глядя на лопаты, да и на лица в строю. Среди мелькавших лиц знакомых почти не было. Лишь на другом конце, под шапкой-ушанкой и воротником телогрейки, казалось, таился Вова Чечен. Но сейчас Аслана больше заботил вопрос: почему среди этих крутых парней он один в наручниках, да еще застегнутых за спиной? Глядя на блаткомитет, на этих отрицал, которых действительно собрали со всех отрядов, даже вывели из СУСа, Аслан чувствовал какую-то театральную постановку.

– Так, что не понятно?! – гаркнул Павел Анатольевич. – Быстро похватали лопаты! Или кому-то придать ускорение?! – стал махать своими здоровенными колотушками в зимних офицерских рукавичках, то ли согреваясь, то ли разминаясь.

– Не хотите брать лопаты, утаптывайте снег ногами, – предложил офицер помладше.

Строй качнулся и пошел паровозиком топтать снег. Прям как в детском саду, подумал Аслан, провожая взглядом паровозик.

– Ты что стоишь? – подошел к нему Павел Анатольевич. – Самый умный?

Аслан молчал. Для него, что лопатой махать, что ногами утаптывать – все равно, выполнять 106-ю. Неприемлемо, западло.

Павел Анатольевич схватил своими ручищами Аслана и воткнул в большой сугроб вниз головой. Хотел попробовать на вкус первого снега? – подумал Аслан. Вот, пожалуйста, пробуй… Не успел он об этом подумать, как мощные ручищи достали его из сугроба. Перед глазами мелькнула зимняя картинка лагеря – он проделал петлю в воздухе и снова воткнулся в сугроб по пояс. Лицо обожгло. В уши и ноздри набился снег. Аслан стал задыхаться. Он уже чувствовал такое, когда в горах его накрыл хвост лавинного облака. Тогда он выбрался сам. Сейчас не может. Уши заложило от давления, он начал терять сознание. Павел Анатольевич достал его из сугроба, поставил на ноги. Отряхнул – хлопнул по груди так, что Аслана шатнуло.