Текст книги "Райская птичка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rayskaya-ptichka-128042.jpg)
Автор книги: Трейси Гузман
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Голова Финча была в огне. Боль, которая началась в спине, перекинулась на все тело. Он мог бы поджечь всю эту комнату, просто коснувшись чего-нибудь пальцем.
– Ты должен был попросить меня об этом много лет назад, – Финч ощущал, как с его кожи поднимается пар. – Посмотри на себя. Посмотри, как ты живешь. Это не просто причуда или особенность творческой натуры. Ты прозябаешь в грязной лачуге, за которую по большей части плачу я. Почему теперь?
– Ты злишься. Конечно, злишься. Мне следовало это предвидеть. Знаю, в последнее время тебе нелегко, – Томас подобрался и снял руку с плеча Финча. Он подошел к одному из огромных, от пола до потолка окон, спрятанных за тяжелой тканью, и пальцем слегка отодвинул занавеску. – Неужели так странно, если мне, так же, как тебе, хочется вернуть то, что я когда-то потерял?
– Ты сам перестал рисовать. Ты позволил своему имени раствориться, ты не терял его. И, пожалуйста, не надо меня опекать. А также строить гипотез о моей жизни.
– Я не жду, что ты поймешь.
Такие знакомые, эти слова обожгли слух Финча, и в сердце повернулся безжалостный кинжал. Я не жду, что ты поймешь. Так вот что чувствовала Клэр. Вот как он причинял ей боль.
Томас посмотрел на свои пальцы, потом отвернулся от окна.
– Честно говоря, Денни, я думал о тебе. Теперь картина будет стоить несравнимо больше, чем стоила бы в те дни, когда я ее нарисовал. Я смогу отплатить тебе сторицей, неужели не понимаешь? – он осушил бокал и снова направился к серванту, чтобы налить себе еще. Он поднял бокал в сторону Финча. – Только представь, какой поднимется шум.
К несчастью, Финчу было совсем не сложно это представить. О, это постыдное желание, которое он не мог подавить, эта тяга, засевшая на задворках сознания, невысказанная греза о проблеске того, что разбазарил Томас: деньги, шик, талант. Способность переносить людей, лицезреющих его работы, в места, о существовании которых они даже не подозревали. Финч почти убедил себя, что пишет книги исключительно ради науки. Если не считать скудных авторских гонораров, они не приносили ему никакой личной выгоды. В конце концов, он не был художником. Он был преподавателем истории искусств и критиком. Он мог делать вид, будто понимает то, что видит, угадывает замысел художника, но его вклад в искусство был ничтожным. Померкнувшая мечта вдруг возродилась и вскружила ему голову. Первый, кто по прошествии двадцати лет увидит неизвестную картину Байбера, первый, кому она откроется. Разочарование, которое испытал Финч, когда понял, что поддался искушению, было таким же явственным, как голос жены в его голове, не стихавший и продолжавший говорить с ним даже после ее смерти. Хорошего понемножку, Денни. Он отмахнулся от Клэр, вытеснил те мелодичные переливы, которые так отчаянно призывал каждый день, позволил вихрю эмоций заглушить их. Пульс ускорился. Финч почувствовал озноб, и стал потирать руки.
– Давай на нее посмотрим.
Лукавая улыбка. Насмешка над тем, как он предсказуем, как легко поддается уговорам.
– Не так скоро, Денни.
– Что это значит? Я не могу рассуждать о чем-то, чего не видел.
– О, полагаю, если ты поговоришь с людьми, необходимый уровень интереса будет достигнут заочно.
Тело Томаса могло обветшать, но его эго позиций не утратило.
– Я не буду никому звонить, – сказал Финч, – пока не увижу картину.
Томас как будто его не слышал.
– Я подумал, что неплохо бы попросить сына Джеймсона взглянуть на нее. Дабы вынести вердикт о подлинности. Он сейчас в «Мерчисон…», верно? И, насколько я слышал, с тех пор как Дилан умер, ему приходится туговато.
– Стивен? Стивен Джеймсон? Ты шутишь.
– Почему?
Финчу показалось, или Томас в самом деле обиделся, что предложенная им кандидатура вызвала так мало восторгов?
– Молодой человек, безусловно, умен – даже пугающе умен. И таланта ему не занимать, если не обращать внимания на его… скажем так, вывихи. Но они его ни за что не пошлют сюда. Крэнстон не отпустит его одного. Только не к тебе.
Томас оборвал его излияния одним беглым взглядом.
– Тебе жаль его, – он улыбнулся. – Насчет Крэнстона, этого надутого индюка, ты, конечно, прав. Но если бы ты позвонил Джеймсону, Денни. Если бы ты дал ему этот шанс…
Откуда Томас мог знать? Дилан Джеймсон был старым приятелем, к которому Финч питал симпатию и уважение, другом, в котором нуждались художники, поборником неизвестного и неоцененного, человеком, в чьей галерее было тепло от смеха и доброй похвалы; и мнение свое он высказывал вдумчиво и серьезно. При жизни он сглаживал шероховатости сына, боролся с его приступами многословия, смирял в нем подмеченную другими нетерпеливость и заносчивость. Поскольку люди искренне любили отца, некая доля теплого отношения перепадала и сыну. После смерти Дилана Стивен, которому теперь было тридцать с небольшим, плыл по течению гадким утенком, социально неприспособленным и чересчур впечатлительным. Насколько мог судить Финч, парень обладал почти фотографической памятью и энциклопедическими знаниями. По слухам, он упустил свои шансы из‑за неудачного романа.
Финч несколько раз встречался со Стивеном после смерти его отца. Отдавал старые долги – так он себе говорил, но на самом деле ему просто нравилось вносить что-нибудь в свой распорядок дня. Общество молодого человека могло быть воодушевляющим, несмотря на тот факт, что тот часто балансировал между печальной отстраненностью и угрюмой задумчивостью, а начав что-то доказывать, не умел вовремя остановиться. Пропустив стаканчик-другой бушмилса, Стивен заливался трелями о чем-нибудь, что видел в Европе, или втягивал Финча в спор о преимуществах реставрации над консервацией.
– Возьмем Индию. Эти их законы, которые подрезают крылья ресурсам частного сектора. Совершенно очевидно, что государственным проектам требуется талант, который им недоступен. Работы можно проводить только на месте, но организации в большинстве своем не обладают необходимыми ресурсами, поэтому их искусство прозябает в музейных подвалах, – говорил Стивен, обрушивая стакан на барную стойку и запуская пальцы в волосы. – Влажность, отвратительные условия хранения. На всех экспонатах, что я видел, были надрывы и пигментные повреждения. Это преступно. Равносильно государственной измене. Не могу понять, почему они не хотят двигаться вперед.
– Уверен, они с радостью примут к рассмотрению твои советы, Стивен, особенно учитывая тактичность, с которой ты их даешь.
Их противостояния редко приводили к консенсусу, поскольку для него требовался компромисс, а молодому Джеймсону, как видно, были чересчур дороги собственные суждения. Тем не менее Финч обожал их беседы. Встречи со Стивеном держали его в тонусе, а также давали повод выбираться из дому и укрепляли в нем остатки чувства собственного достоинства, позволяя время от времени абсолютно честно отвечать Лидии, что он занят и потому приезжать к нему не надо.
Финчу оставалось только гадать, как об этом прознал Томас. Ему представлялось, что общественная жизнь художника двадцать четыре часа в сутки ограничивается стенами мрачной, унылой квартиры, откуда Финчу теперь хотелось поскорее сбежать.
– У Джеймсона нет полномочий, чтобы взять картину. Ты об этом знаешь.
– Да.
– Тогда зачем его привлекать?
– Я слышал, что он хорош в том, что делает, – Томас повернулся к Финчу спиной и спросил: – Или мне следует говорить в прошедшем времени?
– Ты уже знаешь ответ, иначе не предлагал бы его. Почему бы тебе не связаться напрямую с Крэнстоном, если уж ты решил продать картину? Почему «Мерчисон и Данн»? Чего ты недоговариваешь, Томас? У меня нет настроения для игр.
– Мне нужна сторона, которая уделит работе должное внимание. И которая будет абсолютно беспристрастной.
Сомнения Томаса в его беспристрастности стали последней каплей. Финч направился к двери. Каким облегчением будет покончить со всем этим, поставить наконец точку в этой главе своей жизни и двинуться дальше. Но Томас увязался за ним.
– Ты не смотришь на это объективно, Денни. Разве не покажется странным, если после стольких лет, при условиях, в которых я живу, именно ты «найдешь» еще одну картину? Если именно ты, человек, который так тщательно задокументировал все, что я сделал в жизни, подтвердишь ее подлинность?
– Все, о чем я знал.
– Вот именно. А так никто не усомнится в твоих мотивах, никто не станет пятнать твоей репутации. В кои-то веки виноватым буду я, Денни. Мы оба знаем, что мои старания по этой части были слишком усердными, но слишком редко находили заслуженное признание, – ладонь Томаса легла ему на плечо, слабо, неуверенно. – Знаю, я давным‑давно исчерпал лимит одолжений. Думай, что хочешь, но я бы не доверил это никому другому. Мне нужна твоя помощь.
Клэр предупредила бы его: Ты не наивный, Денни, просто ты предпочитаешь видеть в человеке светлую сторону, какой бы крошечной она ни была. Даже когда этого света и вовсе не остается.
Финч был изнурен, все его шестьдесят восемь лет давили на него неподъемным грузом. На его памяти Томас никогда так откровенно не обнаруживал, что нуждается в чем-то. Он посмотрел на художника, на впадины его щек, прислушался, с каким хрипом дается ему каждый вдох, и капитулировал.
– Ладно.
– Даешь слово?
Финч кивнул.
– Я позвоню Джеймсону. Но если тут дело нечисто, Томас, ты окажешь ему медвежью услугу. Многие позлорадствуют, если он потерпит крах и больше не поднимется.
– Парень успел сжечь пару-тройку мостов, да?
– В обществе он все равно что чертов слон в посудной лавке. Крэнстон его не жалует, да и с чего бы ему с ним нянчиться. Работу дал, и на том спасибо.
Томас шмыгнул носом, как будто почувствовал какой-то мерзкий запах.
– Подозреваю, что этот болван получает за свои деньги во сто крат больше, чем они стоят. Но я бы не хотел еще больше усложнять парню жизнь. Скажи ему, чтобы взял с собой Крэнстона. И спасибо, Денни, что пообещал помочь. Я твой должник, и знал бы ты, как велик этот долг.
При слове «пообещал» Финча передернуло, и недоброе предчувствие проникло под кожу.
Томас почувствовал его дискомфорт и улыбнулся.
– Лучший способ замедлить марш времени, Денни, – быть может, единственный способ – это бросить ему под ноги что-то неожиданное. Думаю, встреча получится в высшей степени интересной. Для всех нас.
Произнеся это, Томас Байбер зашаркал в спальню, смеясь.
Глава третья
Стивен Джеймсон встряхнул мокрый зонт, шагнул в древний лифт и локтем нажал на кнопку двадцать второго этажа, не выпуская из рук термокружки с кофе, портфеля и нескольких бумажных папок. Двери закрылись, и Стивена со всех сторон окружил влажный, вязкий воздух, загустевший от запахов цвели и людских тел с ноткой чего-то сладкого и немного алкогольного, вроде коктейля с ромом. Кабину шатало. Пока она ползла вверх, Стивен тоскливо поглядывал на кнопку «57», обозначавшую этаж, на котором располагалась администрация компании «Мерчисон и Данн. Аукционисты и оценщики изобразительного искусства и антиквариата».
Его офис – единственный на двадцать втором этаже – непосредственно примыкал к шахте лифта, и это означало, что его рабочий день проходил под аккомпанемент скрипов и стонов механизма, доставлявшего более ценных сотрудников, чем он, на более высокие этажи. Прижимая портфель к груди, Стивен покрутил ручку и толкнул искореженную дверь бедром. Оказавшись внутри, он нажал локтем на выключатель и окинул комнату взглядом: а вдруг за ночь произошло какое-нибудь чудесное перевоплощение. Но нет, офис был в точности таким, каким он оставил его вчера вечером. Спираль телефонного провода появлялась из небольшого отверстия в верхнем ближнем углу комнаты и исчезала в отверстии чуть большего диаметра, выбитом в гипсокартонной стенке в верхнем дальнем углу; из-под одной из звукопоглощающих потолочных плит торчала изоляционная пена цвета попкорна; а на полу рядом с батареей стояла маленькая, но никогда не высыхающая лужа затхлой воды.
Дипломы в рамках, гласившие о присвоении Стивену ученых степеней по истории искусств и химии, висели на стене напротив письменного стола орехового дерева, лаковое покрытие которого отпадало широкими пластами. Под одной из ножек, вместо недостающей круглой подставки, торчал каталог. Попытки Стивена украсить комнату ограничились появлением вымпела «Вперед, росомахи!»[5]5
Штат росомах – неофициальное прозвище штата Мичиган.
[Закрыть], который он стащил у соседа по студенческому общежитию после разноса 42:3, учиненного командой Мичигана «Золотым сусликам»[6]6
Штат Миннесота называют Штатом суслика.
[Закрыть] из Миннесотского университета, и несгибаемого филодендрона, замурованного в горшок с твердой, как цемент, землей и простирающего иссохшие, блеклые листья к шкафу-картотеке.
Стивен забросил папки на шкаф и плюхнулся за письменный стол. Кожа кресла под ним заскрипела, собираясь в докучливые складки. Сигнал сообщения на стационарном телефоне мигал как сумасшедший, а в кармане жужжал мобильный. Стивен трижды провел кончиком пальца по каждой кнопке настольного телефона, слева направо, справа налево и затем опять слева направо, но не предпринял попытки прослушать сообщения. Вместо этого он пожевал заусеницу и открыл нижний ящик стола. Вынув оттуда бутылку «Мэйкерс Марк», он щедро сдобрил кофе, ослабил галстук, сложил на столе руки. И упал на них головой. Господи, как он жалок.
В восемнадцать он представлял совсем другую жизнь для тридцатиоднолетнего человека, которым стал теперь. К этому времени должна была появиться жена. Не помешала бы и пара-тройка детей, не говоря уже о нескольких карьерных рубежах в активе. Стивен зажал нос большим и указательным пальцами, чтобы не чихнуть. Вентиляционные каналы непрерывным потоком несли в его офис пыль и другие вредные частицы, и за два с половиной года, что Стивен проработал в «Мерчисон и Данн», у него развились аллергия и периодическая мигрень. В горле вечно щекотало, и голос Стивена звучал неуверенно из‑за его стараний не хрипеть.
Зазвонил настольный телефон. Стивен побуравил его недобрым взглядом, потом собрал остатки сил и поднял голову.
– Стивен?
– Слушаю.
– Это Сильвия. Я оставляла тебе голосовое сообщение. Ты его не получил?
Стивен сел ровно и поправил галстук, будто секретарь-референт Крэнстона пристально наблюдала за ним с той стороны двустороннего зеркала, а не говорила с высоты тридцати пяти этажей. Сильвия Диллон получала извращенное удовольствие, делая убогое существование Стивена еще более убогим. Это была «пожизненная» сотрудница «Мерчисон и Данн» с маленьким ртом, кислым лицом и реденькими белокурыми волосами, которые плохо прикрывали пятнистую, розовую кожу ее головы. Будучи секретарем‑референтом президента компании, она полностью контролировала доступ к Крэнстону, что наделяло ее удручающе большой властью и воображаемыми полномочиями, которыми она без зазрения совести пользовалась. Типичное для Сильвии выражение лица представляло собой смесь подозрительности, презрения и отвращения, коей Стивен часто имел удовольствие любоваться. Телефонные разговоры с кем бы то ни было, кроме Крэнстона, Сильвия завершала, бросая трубку и обходясь без стандартных «до свидания», «всего хорошего» или хотя бы «спасибо».
Знающие люди старались ее задобрить: подобострастными комплиментами, красиво оформленными коробочками конфет по праздникам, а однажды кто-то даже приволок цветок в горшке. Стивен про себя посмеивался над их глупостью и раболепием, но теперь стал задумываться, а не потому ли Сильвия его выделяет, что он с ней недостаточно обходителен. Либо так, либо она просто не упускала случая напомнить ему, что, как и все остальные, прекрасно знает, почему четыре года назад он ушел с предыдущей работы.
– Сильвия. Я только что зашел. Только что. Задержался, чтобы посмотреть на картину. По пути, разумеется.
– Что за картина?
Японский городовой. Почему он не сказал, что ходил к стоматологу или застрял в пробке, которая образовалась из‑за небольшой аварии с участием пешехода? Он никогда не умел врать. Хорошая ложь требовала определенной степени спокойствия, а он, похоже, этим качеством не обладал. Стивен представил, как Сильвия сидит за письменным столом, сведя лопатки, точно солдат в строю, и оттачивает когти выверенными движениями пилочки.
– Дело о банкротстве. То есть страховая претензия. По делу о банкротстве. Хотел взглянуть еще разок, перед тем как дать картине окончательную оценку. Так что там за сообщение?
Сильвия громко вздохнула, как будто их короткий разговор уже утомил ее.
– Мистер Крэнстон интересуется, готовы ли у тебя оценки по поместью Итона.
Итон. Итон. Стивен потер лоб и по своему обыкновению стал отматывать события назад. Итон рифмуется с Ситоном. Ситон-Холл. Ситон-Холл находится в Нью-Джерси. Нью-Джерси – это Штат садов. Его любимые сады разбиты в Бленхеймском дворце. Дворец. Пэлэс. Пэлэс-Плейс – Пэлэс-Плейс, 4250. Адрес поместья! На картинке, которую Стивен добыл из закромов памяти, сморщенный восьмидесятисемилетний старик катился в инвалидной коляске по мраморному полу галереи, показывая скрюченным пальцем то на одно полотно, то на другое. Он вспомнил лысую макушку хозяина поместья, замечательное родимое пятно в форме Бразилии, которое покрывало большую часть его головы. К сожалению, этот Итон был тем самым глупцом, который вообразил, будто его двадцативосьмилетняя третья жена вышла за него по любви. Теперь его не стало, и она, не теряя времени, распродавала имущество поместья.
В коллекции Итона не было ничего особенного, за исключением литографий Мазервелла и акриловой картины Мангольда, за которые на аукционе должны были дать приличную цену. Кое-какая мебель, в основном эпохи Людовика XIV – пара приставных столиков с инкрустацией в технике маркетри, дубовый шкафчик bonnetière, часы в стиле Буль из красного дерева с наплывами из бронзы, – могла принести тысяч пятьдесят. Но в остальном коллекция, собранная богатым скучающим человеком, первейшей задачей которого было утереть нос соседям, интереса не представляла.
Стивен вспомнил, как больше восьми месяцев назад описывал и фотографировал ее. Вспышки фотоаппарата, отскакивающие от всего этого слепящего белого – стен, мраморного пола, тонких занавесок на венецианских окнах галереи, – довели его тогда до жуткой головной боли. Но когда Крэнстон запрашивал оценки? И куда он подевал файл? В его компьютер еще ничего не переносили. Беглый взгляд на монитор подтвердил, что в папке «Итон» пусто. Стивен оттолкнул кресло и принялся перерывать папки на столе, на шкафу, на книжной полке. Ничего. Если он ее не найдет, ему конец. Крэнстон вряд ли даст ему второй шанс.
– Стивен?
– Да, Сильвия.
– Поместье Итона.
– Да. Как раз заканчиваю с ним.
– Хорошо. Он хочет увидеться с тобой сегодня в четыре, чтобы просмотреть бумаги.
– О, тут проблема. У меня уже назначена встреча на четыре.
– Я проверила твое онлайн-расписание. Там нет никаких встреч.
Секретарша буквально мурчала. Стивен представил, как вырывает телефон из стены и колошматит им по Сильвии, пока от нее не начинают отваливаться куски, а потом восстанавливает ее а‑ля Пикассо: ухо, прилепленное к бедру; рука, торчащая из головы; рот, раскрывающийся на большом пальце ноги.
– Скажу больше, Стивен, у тебя на несколько дней вперед ничего не записано.
– Это, наверное, я виноват, – отозвался Стивен, перерывая ворох отчетов по консервации и жирных оберток из-под сэндвичей в углу стола. – Не синхронизировал календарь. Как раз собирался сделать это. Так что сегодня будет проблематично.
– Для него это очень важно.
Стивен попытался представить Крэнстона у стола секретарши с этой мольбой на устах. «Для меня это очень важно, Сильвия». Вряд ли. Возможно, Сильвия по собственной инициативе внесла эту встречу в распорядок Крэнстона, чтобы подорвать его доверие к Стивену. Однако он заметил в тоне Сильвии рассеянную нотку, означавшую, что ее внимание ослабевает. Возможно, в ее поле зрения попал какой-нибудь другой несчастный. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, черт, пожалуйста. Стивен больно, до крови прикусил нижнюю губу.
– Если сегодня у тебя никак не получается, думаю, я смогу записать тебя на завтрашнее утро.
– Секундочку, я проверю, – он полистал пустые страницы своего расписания. – Да, так мне будет удобнее, Сильвия. Запишу встречу с ним на утро. Пока.
Он повесил трубку, выждал секунду, потом снова сорвал ее с рычага и сунул в верхний ящик письменного стола. А в отрывном блокноте сделал короткую пометку: «Купить цветок в горшке».
Четыре года расплачиваться за ошибку, на совершение которой ушло меньше минуты. Свою ах какую перспективную карьеру Стивен загубил своими же руками. А может, и не только своими. Он не знал, что Хлоя замужем, по крайней мере не позволял себе задумываться о такой возможности. А уж за кем она замужем, он не знал и подавно. Она не вела себя, как замужняя женщина, хотя теперь, оглядываясь назад, Стивен толком бы не объяснил, каким ему представлялось поведение замужних женщин, кроме очевидного предположения о том, что они должны хранить верность мужу. «Весьма прискорбное упущение», – сказал он ей по мобильному, стоя перед зданием своего – бывшего – офиса в ожидании такси, со всеми пожитками в картонной коробке.
Стивен был в кабинете ее мужа, которого недавно назначили руководителем по закупкам нью-йоркского отделения «Фойлс», то есть новым начальником Стивена, перелистывал портфолио с фотографиями материала, который должны были выставить на аукцион на будущей неделе, и, оторвав взгляд от пары севрских ваз[7]7
Севрский фарфор выпускается Севрским фарфоровым заводом, основанным в 1756 году близ Парижа.
[Закрыть] из твердого фарфора, датированных приблизительно 1770 годом, увидел перед собой лицо Хлои, строго взиравшей на него из фоторамки на полке.
– Это Хлоя, – сказал Стивен.
– Вы ее знаете? – спросил начальник.
– Она моя девушка, – машинально ответил Стивен, не сумев скрыть довольной улыбки. Начальник ошарашенно уставился на него, но он не прислушался к тревожному зуммеру на окраинах мыслей и затарахтел дальше, неосознанно подливая масла в огонь. Он решил, что хозяин кабинета дорожит не фотографией, а рамкой, созданной примерно в 1850 году и выполненной в стиле раннего романтизма – серая глина в сверкающей позолоте, овал из цветов и листьев с глубоким дном и вогнутой внешней кромкой; в идеальном состоянии, не считая микротрещины по дну. Стивен мог бы позавидовать обладателю такого произведения искусства, если бы уже не владел тем, что находилось внутри рамки. Короче говоря, он открыл рот и тем самым подписал себе приговор.
Увидев фотографию Хлои, Стивен уже не в первый раз осознал необходимость превосходной степени прилагательных и почувствовал фатальную гордость, сопутствующую приобретению чего-либо прекрасного. Он ощущал мягкую округлость ее щеки под пальцем, порхал мизинцем по веснушкам на ее носике. Он чувствовал экзотический запах ее духов, франжипани[8]8
Франжипани – общеупотребительное название плюмерии, тропического дерева. Итальянский дворянин по фамилии Франжипани создал когда-то духи с использованием аромата этих цветов.
[Закрыть], от которого делалось немного дурно, как на море. «В Австралии этот цветок называют пальцем мертвеца», – прошептала однажды Хлоя, прижимаясь к нему под накрахмаленной гостиничной простыней, укрывавшей их по плечи. Стивена бросало в дрожь, когда ее темные волосы касались его груди. Что он знал о счастье до нее?
Стивен наблюдал, как другие мужчины провожают ее глазами, когда он и Хлоя пробираются к своему столику в ресторане, замечал, как они едва заметно оборачиваются на улице, а потом бросают оценивающий взгляд в его сторону. Они удивлялись его везению. Он сам удивлялся. Когда он спросил Хлою, почему она с ним, та просто сказала: «Ты умнее». Если ему и пришло в голову спросить, умнее кого, он задушил эту мысль в зародыше, не желая знать, конкретный или абстрактный этот «кто-то». Хлоя была с ним, и этого было достаточно. Раз его назначили более привлекательным, так тому и быть.
Но когда они были не вместе, его преследовала гремучая смесь недоумения, подозрений и полной растерянности, даже оторопи перед лицом собственного счастья. Растерянность оказалась настолько полной, что он вовремя не задался вопросом, как фотография Хлои очутилась в серванте его босса.
– Как ты мог, черт тебя подери? – спросила она тоном, который встревожил Стивена.
– Как я мог? Позволь напомнить, что из нас двоих в браке, как оказалось, состоишь ты. Он задал мне вопрос. Я что, должен был соврать? И потом, ты упускаешь из виду более важный момент. Меня уволили. Выгнали. Три года я нарабатывал себе репутацию в одном из лучших аукционных домов, и все эти три года пошли насмарку.
– Нет, это ты упускаешь из виду важный момент. Разумеется, ты должен был соврать. Любой другой понял бы это. Как можно было сказать ему, что я твоя девушка?
– Ну, во-первых, я не понимал, кому это говорю. Но теперь он знает. Это так страшно? Терпеть не могу указывать на очевидное, но, как-никак, ты и есть моя девушка.
В тишине, повисшей перед тем, как она ответила, Стивену все стало ужасающе ясно.
– Неужели до тебя не доходит, что ты натворил, Стивен? Как можно быть таким непонятливым?
По меньшей мере это было объяснимо. Стивен с рождения обладал исключительным даром натыкаться на недоразумения, особенно в том, что касалось женщин: их желаний, их потребностей, их образа мыслей. Даже родная мать иногда смотрела на него так, будто он ей не сын, а чужеродное существо, вторгшееся в ее дом. «С чего ты взял, что я имела в виду это?» – спрашивала она. В такие минуты Стивен жалел, что он единственный ребенок в семье и у него нет сестры, которая могла бы помочь ему расшифровать непостижимый язык женщин.
Он отмахивался от шушуканья за спиной, громкость которых позволяла расслышать: «…использовала его, знала, что такой выбор будет унизителен для мужа, сводила счеты…», и сосредотачивался на тех воспоминаниях, которые нельзя было задним умом раздробить на расчетливые, двуличные поступки: Хлоя переплетает его пальцы со своими, когда они гуляют по полночному Центральному парку; Хлоя закусывает нижнюю губу, поправляя ему галстук (вид, от которого он каждый раз терял голову); Хлоя набивает его карманы леденцами от кашля, они идут в кинотеатр и уединяются на последнем ряду, где его рука может гулять по ее бедру незамеченной…
За отставкой (как Стивен в конечном итоге стал это называть) и разрывом с Хлоей последовало девять не менее унизительных месяцев, в течение которых он искал работу – с энтузиазмом, потом без него, а потом и вовсе никак. Будучи меценатом, воеводой местных политиканов и заправилой любых громких дел, муж Хлои за ответным словом в карман не полез. Стивену быстро перекрыли доступ к любой работе, к любому будущему, которое он мог бы счесть достойным. Ему уже не предложат хорошей кураторской должности в крупном музее, и ни одна компания из первых пятисот в списке журнала «Fortune» не доверит ему руководить закупками. Он не будет управлять командой реставраторов и выступать с речами в Американском институте консервации произведений искусства и исторических ценностей. И хотя Стивен не представлял себя лектором за кафедрой (он испытывал неприязнь к людям, если те собирались в группы больше чем по пять человек), его научные перспективы выглядели столь же мрачными. И что хуже всего, он больше не работал в самом престижном аукционном доме города. По меньшей мере самом престижном с тех пор, как скандалы запятнали репутацию «Кристис» и «Сотбис».
Оставшись без квартиры, Стивен кантовался на гостевых диванчиках коллег, быстро надоедая хозяевам и познавая истинную природу отношений с ними. Оказывается, все это были самые что ни на есть шапочные знакомства, которые обрывались, стоило одной из сторон очистить холодильник от всех алкогольных напитков, не пощадив даже жалкого коктейля из вина, фруктового сока и содовой, оставить пару крошек между диванными подушками и пожаловаться на свое будущее тоном, срывающимся со скулежа на суицидальную истерику.
Прибыльная работа на горизонте не появлялась, и Стивен засел в галерее отца, задумчиво перекладывая из стопки в стопку счета-фактуры, чтобы убить время. Он мог бы работать там – Дилан предлагал – но решил, что это предложение продиктовано не столько желанием сотрудничать, сколько жалостью. Галереей уже управлял приветливый и открытый человек, пышущий энтузиазмом, какого Стивен наскрести в себе не мог. Приняв предложение, он стал бы не владельцем и даже не совладельцем галереи, а помощником этого управляющего. И если без звучной должности Стивен еще мог обойтись, то с явным разочарованием отца мириться было невыносимо.
– Поскорее возвращайся в седло, парень. Хватит дурью маяться и жалеть себя любимого. Ты не первый, кто так прокололся.
– Ободрил, нечего сказать.
Стивен перебирал рекламные листовки, не смея посмотреть отцу в глаза.
– Люди забывают, сынок, но им было бы легче, будь ты немного…
– Немного что?
Отец только покачал головой:
– Забудь. Сейчас тебе все перемывают кости, но так будет не вечно. Очень скоро твое место займет какой-нибудь другой бедняга, и я сомневаюсь, что он будет таким же талантливым, как ты, Стивен. Слава Богу, талант не уходит просто потому, что тебя застали со спущенными штанами. Но, Господи, почему с чужой женой?
– Пап.
– Я только хотел сказать, жалко, что это было не с кем-нибудь, кого ты мог бы привести домой и познакомить с мамой.
Стивен почувствовал, что рука отца зависла у него над плечом. Он взмолился про себя, чтобы она опустилась, но этого не произошло. Он поднял голову, и боль и разочарование, которые он прочел в глазах Дилана, поразили его, как медленно действующий яд.
Отец отступил на шаг.
– По-твоему, я к тебе слишком суров?
Расстояние между ними казалось пропастью.
– Разве я виноват, что Хлоя скрывала свое замужество? Нет. Можно ли винить меня в том, что они были несчастливы в браке? Вряд ли. Тем не менее наказание несу я.
Отец внимательно разглядывал костяшки пальцев.
– Неужели? А как же ее муж? Думаешь, он не наказан?
Стивена кольнула паника. По тону Дилана чувствовалось, что он знает о подобных ситуациях больше, чем Стивен готов был представить.
– Она должна была уйти от него, – сказал Стивен. А про себя подумал: «Она не должна была уходить от меня».
– Люди, живущие в браке, учатся уступать, – сказал отец. – Это единственный способ оставаться в браке.
Стивен пристально посмотрел на отца и вдруг увидел перед собой старика. Годы превратили его лицо в учебное пособие по тектонике: глубокие борозды и мягкие складки кожи, перекрывающие друг друга, старые шрамы, россыпи коричневых крапинок; островки заштрихованной кожи в уголках глаз, жесткие, взъерошенные брови; губы, ставшие тонкими и вялыми, утратившие былой энтузиазм и четкость линий.
– Откровенно говоря, мне все равно, что он чувствует.
– Надеюсь, ты это несерьезно.
Стивен отвернулся. Ему стало невыносимо думать об этой ситуации и своей роли в ней.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?