Текст книги "Райская птичка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rayskaya-ptichka-128042.jpg)
Автор книги: Трейси Гузман
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Финч задрал подбородок и принюхался.
– Бананы откровенно не годятся в дорогу. Я еще могу понять фастфуд, но фрукты, если это не яблоки и не чернослив, не лучший выбор. – Он втайне радовался, что вырвался из-под опеки дочери и мог наедаться жирной, соленой пищей со скромными вкраплениями хилых, привядших овощей, не опасаясь лекций на тему холестерина и высокого давления. – Надо было взять мусорный пакет повместительней. Это же надо, чтобы такой педантичный человек, каким в определенных вопросах кажешься ты, мог так путешествовать!
– Я – аномалия.
– Придется повернуть на ближайшем съезде и найти место, куда можно выбросить это.
Финч махнул на заднее сиденье – последнее пристанище для фастфудовских упаковок, банановой кожуры, пустых бутылок из-под минералки, использованных салфеток и конфетных фантиков.
– Отлично.
Стивен надулся. Вся ситуация была нелепой. Вверить свою жизнь рукам Финча на целых шесть часов, которые займет дорога до коттеджа, просто потому что тот испытывает какой-то невразумительный страх перед перелетами. А теперь его еще и отчитывают?
– Почему мы не поехали на вашей машине?
Финч поджал губы.
– Прокладка на коллекторе пропускает.
– К этому времени мы уже могли бы быть на месте.
– Я в курсе.
– В зоне турбулентности потрясло? Дым в салоне? Пожалуй, это можно понять.
Финч зыркнул на него и опять сосредоточился на дороге.
– Получить права довольно просто. Тебе могут понравиться дорожные просторы.
– А вам – воздушные. Не понимаю, как вы вообще путешествуете?
– Мы путешествуем сейчас.
– Я не об этом.
– Ты не водишь, потому что в городе необходимость в машине не ощущается. В этом суть?
– Да. И в укачивании.
Финч искоса на него глянул и повернул вентиляцию так, чтобы больше воздуха дуло в его сторону.
– Так вот, я живу в городе и ощущаю насущную необходимость в машине. Это способ вырваться, когда на тебя начинают давить стены. Чем старше я становлюсь, тем меньше мне нравится общество других людей. И потом, укачивания обычно не происходит, когда сам сидишь за рулем.
– Это не объясняет нежелания летать. Я точно знаю, что вы бывали за границей, и сомневаюсь, что вы добирались туда вплавь. У Байбера есть работа в Палаццо Веньер дей Леони, в коллекции Пегги Гуггенхайм[17]17
Небольшой музей в Палаццо Веньер дей Леони в Венеции, один из нескольких музеев фонда Соломона Гуггенхайма.
[Закрыть]. Вы подробно останавливались на ней в каталоге. А еще вы были в жюри на биеннале в художественном музее Кьянчано[18]18
Музей Кьянчано расположен в курортном городке Кьянчано-Терме в Тоскане, Италия.
[Закрыть].
Мимолетное чувство удовлетворения Стивена вспорхнуло вместе с его желудком, когда профессор на скорости вошел в поворот.
Финч немного помолчал и ответил:
– Это началось недавно. Моя жена умерла. С тех пор я не бываю в аэропортах.
Стивен потупил взгляд в коврики на полу салона, потом посмотрел в залитое дождем окно, потом снова на коврики. Ну вот. Договорился.
– Я не знал.
Финч внимательно изучил счетчик пробега, после чего начал методично проверять зеркала.
– Откуда тебе было знать.
– Когда…
– Почти год назад. У меня был только один День благодарения, одно Рождество и один День святого Валентина без нее. Почти получается представить, что она уехала в отпуск, – он криво улыбнулся Стивену. – Еще немного – и забудутся ее мелкие недостатки. Со временем больше всего начинаешь скучать по ним, по этим крошечным изъянам. Они забираются тебе под кожу. Кажутся милыми, когда оглядываешься на них в прошлое.
– Случилась авария? Это объяснило бы вашу нерешительность, хотя воздушный транспорт самый безопасный. Вероятность попасть в авиакатастрофу составляет один к одиннадцати миллионам и…
– Джеймсон.
– Некоторых людей успокаивает, если они знают, каковы шансы наступления того или иного события.
– Она не была в самолете. У нее даже билета в руке не было. Она приехала в аэропорт встречать сестру, и у нее случился сердечный приступ.
Дождь припустил сильнее. Финч включил дворники, и те старательно заерзали по лобовому стеклу. В тот день за невесткой мог бы заехать он. Чем таким важным он был занят, что не смог оторваться на два часа, которые требовались на дорогу туда и обратно? Несомненно, это попадало под общую категорию «работа» – аргумент, с которым Клэр даже не пыталась спорить. Если бы он поехал тогда, она могла бы сесть на кровать и передохнуть пару минут. Просто подремала бы чуть-чуть, и ей стало бы легче.
– Может, остановимся? Наверное, не следует вести машину в расстроенном состоянии.
Финч помотал головой.
– Я прилагаю все силы, чтобы избегать подробностей – в какой момент можно было изменить исход. Почему ее не смогли реанимировать в аэропорту, – он поднял дворники чуть выше. – Увы, не всегда, когда нужен врач, он оказывается поблизости.
– Какое отношение это имеет к перелетам?
– Дело в аэропортах, а не в перелетах. Бесконечная череда объявлений, предупреждающий писк сдающих назад тележек. Люди, у которых такой вид, будто они путешествуют в пижамах. Охранники, сотрудники службы безопасности, полицейские. Все эти квалифицированные специалисты со своими техническими познаниями, которые только и могли, что смотреть, как она лежит на полу, и просить людей проходить и не толпиться, – его большой палец так сдавил виниловое покрытие руля, что ноготь побелел. – И еще я думаю о туфлях.
– Конечно.
Финч перестал смотреть на дорогу и удивленно уставился на Стивена.
– Ты это понимаешь?
– Ну да, – Стивен махнул в сторону лобового стекла. – Разве вы не должны следить за дорогой?
– Расскажи.
– Через аэропорт проходят сотни людей, час за часом. Так много ног топчется по одному и тому же месту. Оно наверняка становится грязным. Вероятно, отвратительно грязным. Понятно, что вам невыносимо думать о ней там.
Финч сбавил скорость.
– Да. Этот момент меня просто убивает.
– Теперь вам, наверное, приходится самому себе готовить?
Финч в ужасе на него уставился, но потом зашелся смехом, зародившимся где-то глубоко в груди.
– Полагаю, ты хотел спросить, скучаю ли я по ней? Да. Каждую секунду.
– Это невозможно представить.
– Странно. Я думал, тебе это знакомо, – Финч отреагировал на каскад стоп-сигналов впереди и притормозил, чтобы объехать бетонную плиту посреди дороги. – Когда умер твой отец, ты был в Европе, не так ли?
Стивен скорчился. Из желудка поднялся знакомый привкус желчи, и запах банановой кожуры перестал казаться приятно тропическим. Обогреватели стекла барахлили, и в машине было парко, как в зловонных джунглях; теплый, влажный воздух клубился у основания окон, как дыхание призрака.
– Я был в Риме. Хотел увидеть цикл Караваджо о святом Матфее и шел в капеллу Контарелли в Сан-Луиджи деи Франчези.
– И?
– Я его посмотрел.
– Я не об этом.
– Жена и отец не одно и то же.
– Может быть.
Стивен смотрел в пол, на крошки и грязь, застрявшие в ворсе коврика. Крышу полоскал сильный дождь.
– Через двадцать миль будет съезд. Можем выбросить там мусор. И мне в любом случае нужно еще леденцов.
– Ты имеешь полное право сказать мне, что не хочешь об этом говорить.
– Я не хочу об этом говорить.
Финч метнул быстрый взгляд в зеркало заднего вида и решительно надавил на газ. Машина пошла юзом, и Стивен уперся двумя руками в приборную панель. Финч посмотрел на него и улыбнулся.
– Ничего страшного.
Стивен почувствовал, как с его лица сбежала кровь.
– Вы нас в гроб загоните.
– Не исключено. Как ты изволил заметить, вероятность нашей гибели в машине выше по сравнению с полетом. Однако ты в любой момент можешь попробовать в роли водителя себя.
– Смотрите, а то я еще соглашусь. Вряд ли мое вождение будет гораздо хуже вашего.
– Это спорный вопрос.
Стивен прижался лицом к холодному стеклу бокового окна и закрыл глаза. Его желудок выделывал кульбиты, над верхней губой образовалась пленка пота. Поток впереди замедлился до черепашьего шага, и часы, которые предстояло провести в машине, простерлись перед ним бесконечным караваном. Очередной глубинный позыв, и Стивен задумался о том, чтобы распрощаться с Финчем в ближайшей зоне отдыха и остальную часть пути проделать автостопом.
Он остановил взгляд на машине из соседнего ряда. Ребенок с липкими на вид губами скакал на игрушечной лошади по прерии заднего сиденья. Стивену вспомнились рисунки в пещере Ласко – «Китайские лошади» и «Бодающиеся горные козлы» – возрастом более семнадцати тысяч лет, восхитительные в своей простоте. Будучи консультантом научной комиссии в 2003‑м, он облачался в биозащитный костюм, специальные ботинки и маску и отправлялся в Осевой проход, где у него перехватывало дыхание и на глаза наворачивались слезы из‑за буйного цветения белой плесени, припорошившей спины лошадей. Как будто они проскакали через снежную бурю. Отец понял бы его реакцию. Стивен представил, как они вдвоем стоят в тихом полумраке пещер, вдыхают прохладную, беспокойную дымку и изучают слегка растертые полосы двуокиси марганца и охры, древесного угля и оксида железа.
– Я его разочаровал, – проговорил Стивен, поворачиваясь к Финчу.
Профессор плавно увеличил скорость, в кои-то веки глядя на дорогу.
– Отец ужасно гордился твоими способностями.
– Отец хотел, чтобы я был кем-то другим. И мать тоже. Кем-то более обычным. Не странно ли со стороны родителя желать такого ребенку? Чтобы он был чем-то меньшим, чем есть на самом деле.
– Желать, чтобы твой ребенок делал что-то по-другому, не значит желать, чтобы он был другим.
Финч опять нажал на тормоз, и Стивен несколько раз быстро сглотнул.
Финч схватил Стивена за левую руку и сильно ее сдавил.
– Между большим и указательным пальцем есть точка, которую называют долиной встречи. Найди самую высокую точку на холмике мышцы у основания указательного пальца, на том уровне, где заканчивается складка кожи. Сильно надави на нее указательным пальцем другой руки.
– И что это даст?
– Для начала это не даст тебе блевануть в машине.
Стивен решительно надавил указательным пальцем левой руки на место, в котором, как ему представлялось, могла находиться «долина встречи» на правой, и начал обратный отсчет от шестнадцати тысяч двухсот – количество секунд, которые, по его прикидкам, еще предстояло провести в машине. «Даже ради картины Байбера, которой никто не видел, – подумал он, – человека нельзя подвергать таким испытаниям». Подставив щеку струе горячего воздуха, он начал проваливаться в дрему, и снилась Стивену сначала Хлоя, шепчущая что-то ему на ухо и согревающая своим влажным дыханием, а потом Натали Кесслер, какой он увидел ее на портрете, протягивающая к нему из‑за спинки канапе загорелую руку и манящая к себе.
Глава шестая
Октябрь 1971 года
Элис ехала в коттедж одна. Она не сказала Натали, что берет несколько дней на отдых, из страха, что между ними опять разгорится старый спор о затратах на ее обучение. Натали стала бы доказывать, что если Элис понадобилось отдохнуть от магистратуры так скоро после начала занятий, ей лучше сидеть дома, где ее питание и проживание не будут ударять по их и без того скудному бюджету. А дом или то, что от него осталось, был последним местом, где Элис хотелось находиться.
Все, от чего она бежала: учеба, остатки семьи, вездесущее горе и наползавшая тень собственного угасания – расплывалось за окнами машины. Гул покрышек убаюкивал, вводил в транс. Элис ехала навстречу солнцу, и все вокруг нее излучало тепло: винил приборной панели, руль под руками, стекла. Тоненькая струйка прохладного воздуха пробивалась в машину лишь через водительское окно, которое не закрывалось всю дорогу.
Сонливость. Не она ли унесла родителей почти два года назад? Было ли им настолько тепло и уютно в машине посреди темной ночи, что они просто задремали? Нет.
Элис тысячу раз представляла их действия в тот вечер, и с такой ясностью, что теперь отказывалась включать радио, хотя оно помогло бы ей не засыпать. Она вздрагивала от одного прикосновения к ручке настройки. Отец наверняка подпевал голосу из радио, а мать, заслышав его фальшивые рулады, свернулась на сиденье клубочком и со смехом зажала руками уши. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, так, как смотрел только когда думал, что они одни, и шепнул одно слово на их секретном языке, который был недоступен дочерям. Убрал ли он руку с руля, чтобы потянуться к матери, поднести к губам ее затянутую в перчатку ладонь?
Полицейский, постучавший в их двери той ноябрьской ночью, бледный как мел и почти такой же юный, как сама Элис, стоял, уткнувшись подбородком в грудь, как будто тяжесть новости, которую он принес, не давала ему поднять голову. Она держала его на пороге в метель, при тусклом свете уличной лампы, боясь, что, если он войдет в дом, его слова станут реальностью. Но они и так были реальны, и, когда она снова спросила его, что случилось, он только повторил: «Мы ничего не знаем».
Тишина в машине стала оглушительной. Элис принялась бормотать собственную версию алфавита: общепринятые названия птиц, начиная с авдотки и заканчивая ястребом-тетеревятником. Закончив, она начала снова, на этот раз используя научные названия: от Accipiter gentilis – ястреба-тетеревятника, до Zonotrichia leucophrys – белоголовой зонотрихии.
Элис предполагала, что на дорогу от колледжа до озера Сенека уйдет шесть с половиной часов, но не учла многочисленные остановки, которые приходилось делать, чтобы отдохнуть, размять затекшие руки. Она съехала с трассы на полпути, поставив машину на пятачок, где из мягкой и зеленой трава превратилась в жесткую золотистую. Послеобеденный воздух напитался запахами того, что опало на землю. Листья буков скручивались под тусклой полировкой осени, ирги горели алым. Выбравшись из машины, Элис потянулась и уперлась ладонями в теплый капот. Каждый раз, когда укол боли подталкивал ее к панике, она напоминала себе, что исчезнуть, пусть даже ненадолго, будет облегчением.
Элис пробыла в магистратуре всего пять недель и еще не оправилась от тягот переезда и попыток завести новые знакомства, когда у них с научным руководителем произошла стычка. Мисс Пим высказала мнение, что даже при расширенном графике Элис будет сложно достичь степени магистра естественных наук по экологии и эволюционной биологии ввиду ее теперешнего состояния. Мисс Пим скривилась при слове «состояние», как будто у Элис было что-то такое, от чего надо держаться подальше.
– Ревматоидный артрит не «состояние», мисс Пим. Это болезнь. И я не знала, что идеальное здоровье является обязательным условием для получения степени. До тех пор, пока я способна заниматься работой…
– Дело в том, мисс Кесслер, что я не уверена в этой вашей способности.
Темные волосы мисс Пим были стянуты в тугой узел, лишавший ее лицо всякого выражения. Разве что на лбу то и дело мелькала морщинка, говорившая о головной боли. Она нетерпеливо постукивала пяткой по ножке стула, как будто втайне шагала куда-то, прочь от колледжа, прочь от студентов, которые испытывали ее терпение и смели сомневаться в ее компетентности.
– Я способна заниматься работой. В Уэслианском университете…
Мисс Пим повела бровью и перебила:
– Мисс Кесслер, я знаю, что вы попали к нам с подобающими рекомендациями. А еще я знаю, что вы спали на лекции профессора Стрэнда по биогеографии. В аудитории было всего пятнадцать студентов. Ваше «невнимание» не осталось незамеченным.
Элис продолжала спорить из упрямства. В конце концов мисс Пим надоело, она предостерегла Элис, мол, той следует прилагать гораздо больше усилий, и, отрывисто кивнув, закончила разговор. Вернувшись в свою комнату в общежитии, Элис растянулась на постели, по-прежнему кипя от гнева. Желание позвонить Натали она поборола, ибо знала, что такого разговора, как ей хочется, у них не выйдет. «Вот ведьма! Ты не должна спускать ей этого с рук, Элис. Она явно не подозревает, на что ты способна. К вечеру могу быть у тебя. Что скажешь? Ай-ай‑ай, мисс Пим обо что-то споткнулась в темном коридоре и вывихнула ногу». Натали, которая предложила бы это, исчезла восемь лет назад, а странный двойник, занявший ее место, с большей вероятностью направил бы свой острый язык на саму Элис, а не на ее высокомерного научного руководителя.
Из окна своей комнаты на втором этаже Элис наблюдала, как другие студенты, сбиваясь в аморфную каплю поддержки, бредут по лужайке в сторону демонстрации: за права женщин, за расовое равноправие, за социальную справедливость, против войны… Она завидовала легкости, с которой они расхаживают по студенческому городку, тому, как они натыкаются друг на друга в едином порыве, их доверительным объятиям, каждое из которых пустило бы по просторам ее тела лавину боли.
В Уэслиане Элис твердо решила бить в одну точку – получить бакалаврскую степень – и не позволяла себе думать ни о чем другом. Она откладывала свое горе. Отгоняла вину, которую чувствовала из‑за того, что продолжила обучение, а вместе с ней мысли о Натали, оставшейся теперь в одиночестве, если не считать экономку Терезу. Она пробивалась сквозь фармацевтический туман, один из побочных эффектов ее многочисленных лекарств, и взяла себе за правило не заглядывать слишком далеко вперед. Врачи могут ошибаться; на горизонте новые методы лечения; каждый случай индивидуален – вот какие мантры она повторяла.
Держаться и превозмогать себя стало ее безусловным рефлексом. Окончив обучение, Элис была уверена, что воля и целеустремленность в сочетании с щедрыми рецептами врачей не дадут разбиться ее мечтам. Она еще может первой находить гнезда, свитые искуснее любого чуда архитектуры; неподвижно стоять в кустах заповедника Гуаника в ожидании предрассветного зова пуэрториканского козодоя. Ее путь мог быть тернистым, но по крайней мере в конечном результате сомнений не было. До сих пор. Теперь же полевые исследования представлялись в лучшем случае проблематичными, академические изыскания внушали тоску и клаустрофобию, а препарирование и лабораторная работа казались почти невозможными, поскольку ей становилось трудно держать нож. Элис не хотела бросать колледж, но и не видела возможности остаться. Ей нужно было побыть одной и привести в порядок мысли.
На следующее утро после перепалки с мисс Пим Элис собрала кое-какие вещи и заплатила пять долларов парнишке, жившему напротив, чтобы тот снес чемодан вниз и забросил его на заднее сиденье ее «мустанга» 68‑го года выпуска. Отец подарил ей машину незадолго до того, как они с матерью погибли на Коннектикутской автостраде, возвращаясь из города с постановки «Обещания, обещания». Ирония судьбы – ведь именно этими словами мать Элис так часто отвечала на заверения мужа в том, что он больше никогда не опоздает на семейный ужин, на школьное мероприятие или на благотворительную акцию.
Мать сидела у туалетного столика, припудривая декольте и преспокойно нанося себе за уши аромат «Шалимар», а отец с билетами в руке ходил взад-вперед по прихожей, звенел мелочью в кармане и поглядывал на часы. Мать заканчивала одеваться, мурлыча «Я больше никогда не полюблю»[19]19
Популярная песня, написанная в 1968 году для мюзикла «Обещания, обещания». Композитор Берт Бакарак, стихи Хэла Дэвида.
[Закрыть]. Отец подмигнул Элис и, присоединившись к пению, застегнул молнию на платье жены. Элис знала ноты этой песни наизусть. Ее пульс ускорялся, и внутри все переворачивалось, стоило ей заслышать первые аккорды. Она не могла слышать эту песню и не представлять, как родители жмутся друг к другу на переднем сиденье, и отец поет в волосы матери, склонившей голову ему на плечо. Они хотя бы видели тот грузовик? Успели запаниковать? Была ли у них возможность вспомнить хоть на кратчайший миг о ней?
Отчитывая Элис в душном кабинете, мисс Пим поглядывала в папку. «Два таких эмоциональных года. Усугубление вашего состояния, – извиняющееся покашливание, – то есть вашей болезни, потеря родителей. Со стольким нужно примириться».
Потеря родителей. Кто так говорит? Как будто они прячутся от нее, и ей нужно всего лишь перевернуть пару подушек или открыть дверь в кладовку, чтобы найти их. Они не потерялись. Элис точно знала, где они. Она водила указательным пальцем по суровому граниту их надгробий, поставленных рядышком, точно так же, как они ушли: напевая рядышком на сиденьях машины, синие виниловые спинки которых до сих пор хранили грязные отпечатки подошв ее спортивных туфель.
Натали перечеркнула их, не моргнув глазом, и не в час по чайной ложке, а одним широким взмахом. Когда летом после окончания третьего курса Элис вернулась домой и открыла шкаф в спальне родителей, он оказался пуст: одежда, туфли, фетровые шляпы с торчащими из них перьями, жестяная коробка, набитая памятными для них вещицами, рулоны оберточной бумаги и старые рождественские ярлычки с едва различимыми следами выцветших чернил – все исчезло. Из бельевого шкафа исчезли их простыни, на чердаке больше не было их коньков и теннисных ракеток. Их пепельницы, подстаканники с их переплетенными инициалами. По словам Натали, все это было пожертвовано Армии спасения[20]20
Международная религиозная и благотворительная организация, существующая с середины XIX века и поддерживаемая протестантами-евангелистами.
[Закрыть], потому что, в самом деле, зачем нам постоянные напоминания о том, что прошло? Даже их запах исчез, сменившись сосновым душком моющего средства, от которого Элис теперь тошнило. Единственным, что она сумела сберечь, была трость отцовского фагота, по сей день хранившаяся в аптечном ящике в старом пузырьке из-под меркурохрома.
Когда Элис приезжала из колледжа, дом ее детства становился для нее тюрьмой. Тереза, обожавшая Натали, но всегда пугавшая Элис, постоянно убирала в комнатах, мгновенно стирая легчайшее облачко дыхания с зеркала, едва заметный отпечаток обуви с пола в прихожей. Элис не понимала рабской преданности этой женщины. Как ей удавалось находить себе занятие в доме, в котором стало на три жильца меньше? Однако Натали слышать не хотела о том, чтобы ее уволить. Она говорила: «Тебе не понять, как трудно управляться по дому одной. Ты сюда только наведываешься, не забыла? А я живу».
Призраки родителей бродили по коридорам в поисках своих земных привязанностей. Элис слышала их по ночам, их приглушенные голоса лились ей в уши, когда она ворочалась на постели. «Милая, ты не видела моего фартука? Я повесила его в кухне, а он куда-то пропал». Или угрюмый бас отца, разыскивающего свой любимый галстук, золотистый фуляр в темно-синюю полоску с крошечным пятнышком сразу над узлом слева: «Твоей матери никогда не нравился этот галстук. Она его куда-то припрятала, да, Элис?»
Она восемь лет не была в коттедже. Мирна Рестон, державшаяся в тени после скандала с инвестиционной группой ее мужа, перепоручила вопросы аренды старшему сыну, Джорджу-младшему. До этого Джордж прохлаждался на фирме отца. Его честолюбия хватало только на то, чтобы припасть к надежной груди семейного бизнеса. Элис смутно помнила его рябым подростком, который пытался засунуть садовый шланг ей в купальник, когда она еще была в начальной школе. К счастью, Джордж помнил ее только как младшую сестренку Натали. И когда она позвонила ему, чтобы спросить о коттедже, он был явно рад ее слышать и обрадовался еще сильнее, когда замаячила перспектива выручить арендных деньжат в межсезонье.
– Сдам тебе за бесценок, куколка, – предложил он. – По утрам будет холодно, но я попрошу нашего человека принести дров на пару растопок. В это время года в городке затишье. Почти все закрылись на межсезонье. Но у Мартина по-прежнему можно купить продукты и, пожалуй, все остальное, что может тебе понадобиться.
Элис уверила Джорджа, что покупки ее не интересуют. Она просто хочет уехать на несколько дней из школы, где слишком много отвлекающих факторов.
– Разве занятия еще не начались?
– В этом семестре самостоятельное обучение. Мне просто нужно тихое место, где можно заняться исследованиями.
– М‑м‑м. Кстати, а как Натали?
Джордж был увлечен Натали, как и все остальные, но поразительное сочетание самонадеянности и тупости выводило его в число самых настойчивых обожателей. Он всегда проворно исполнял ее капризы, дарил ей дорогие побрякушки, которых она даже не успевала пожелать, находил для нее ответы на вопросы школьных экзаменов, разделывался с потенциальными соперниками с помощью злобных сплетен. Натали держала его на длинном поводке, подтягивая ближе небрежным комплиментом или дрожанием ресниц, когда ей было что-то нужно. В детстве Элис считала его обычным забиякой, но, повзрослев, разглядела в его выходках жилку жестокости и поняла, что от них нельзя отмахиваться, как от типичных вспышек подросткового темперамента.
– У Натали все в порядке, спасибо. Знаешь, кажется, она на днях говорила о тебе, Джордж. С удовольствием передам, что ты о ней спрашивал. А еще я воспользуюсь твоим предложением насчет дров, если не возражаешь.
Ложь слетела с ее губ сама собой.
– Наш человек оставит ключ под ковриком. Просто дай знать, когда приедешь, и он подготовит для тебя коттедж.
– Завтра, – сказала она. – Если это возможно, я хотела бы приехать завтра.
– Предупредила заранее, нечего сказать. – Элис затаила дыхание. – Давай-ка я ему позвоню. Думаю, мы как-то разберемся. Только придется взять с тебя немного дороже за срочность.
Она боялась, что коттедж окажется уменьшенной версией того, каким она его помнила, но ничего не изменилось, только голоса умолкли. В доме всегда было много людей и их вещей, а теперь стук чемодана, который она уронила на пол, разнесся эхом по пустым комнатам. «Тут спокойно, – напомнила себе Элис. – Как ты и хотела». Но еще там было одиноко.
Человек Джорджа Рестона, Эван, в самом деле оставил у камина связку дров и приоткрыл окна. В доме попахивало плесенью – везде, кроме спальни с тяжелыми балками на потолке и обшивкой из сучковатых сосновых досок, которую они столько лет делили с Натали. Воздух в этой комнате был сухим и пах кедром. Элис помнила, как они вдвоем скакали по тонким матрасам, хватались друг за дружку и верещали, когда отец скребся в ставни после заката, выдавая себя за медведя; как они красили ногти соком дикой малины, которую нашли в лесу; как Натали сидела, скрестив ноги, на гравии у дороги, старательно высвобождая ее штанину, застрявшую в шестерне велосипеда, пока сама она старалась удержать равновесие и не упасть.
Элис отдернула клетчатую занавеску и посмотрела на озеро. Куда подевалась та сестра? Солнце клонилось к закату, уже больше чем наполовину скрывшись за горизонтом, и вода окрасилась в тусклый серый цвет карандашного грифеля. Мертвое спокойствие.
Элис рухнула на одну из кроватей-близнецов, набросив на плечи синельное покрывало. В комнате стало холоднее, и она подумала было встать, чтобы закрыть окна, но у нее не хватало сил, чтобы сделать это, а потом забраться назад в постель. Поэтому она просто плотнее закуталась в покрывало и стала слушать поступь ночи: приглушенное эхо птичьих голосов, скрежет летучих мышей, боязливое ночное шуршание других мелких животных. В какой-то момент она проснулась и обнаружила, что комната залита молочным светом, а в небе ярко светит луна. Все, что она видела, было зарисовано черно-серым, как будто существовало в другом мире. Она чутко прислушалась, вся обратилась в слух, ожидая, что в соседней комнате зашевелятся родители. Так она опять провалилась в сон, до боли в ушах пытаясь расслышать то, чего нет.
В грезах, которые виделись ей в ту ночь, она потягивалась, ее руки и ноги болтались легко, как водоросли, кости были эластичными, а позвоночник выгибался, как тетива. Зеленая вода окружала ее, и, как ни странно, она не тонула – к ней вернулись легкость и грациозность движений. Потягивание перешло в плавание. Плавание превратилось в бег, и Элис бежала по воде, пока тело не увязло в ней, и борьба не стала непосильной.
Очнувшись ото сна, Элис почувствовала запах печного дыма с тяжелой примесью смолы и заморгала, чтобы отогнать обрывки сновидений. Утреннее солнце пронзало окна спальни, и вместе с ним пришло знакомое ощущение скованности в руках, ногах и суставах – частях тела, которые давно предали ее. Самые важные звенья ее скелета превратились из полезных костей в набор зазубрин и защелок, трущихся друг о друга, сцепленных в неподвижные захваты, окаменелые версии узлов, которые в детстве ее учил завязывать отец.
Они стояли на пирсе – Элис, Натали и их отец – от коттеджа их отделяло двадцать с лишним каменных ступенек. Плоскодонный ялик Рестонов покачивался на волнах, временами вклиниваясь между досками пирса, пока вода со вздохом не оттаскивала его назад. Натали, которой было всего тринадцать, уже тогда намного внимательнее наблюдала, как водная рябь играет с ее отражением, чем слушала какие-то уроки, и Элис ухватилась за возможность завладеть вниманием отца.
– Вам обеим важно усвоить кое-какие базовые мореходные навыки, – сказал отец, упуская из виду тот факт, что ни одна из его дочерей не горела желанием покорять морские дали. Носок его новой парусиновой туфли обозначил страницу справочника по узлам, и сейчас Элис припомнила хрустящие страницы с черно-белыми иллюстрациями, где обтрепанный кусок веревки волшебным образом закручивался от картинки к картинке, пока не превращался в замысловатую паутину изгибов и петель, распутать которую казалось невозможным.
Отец свободно зажал в ладонях отрезок каната.
– Конец веревки, с которым вы работаете, называется ходовым концом. Основная часть веревки называется коренным концом. До конца лета вы обе будете знать, как завязывать прямой узел, выбленку, булинь, крепительный и шкотовый узлы, – он взял Элис за плечо. – Не успеешь глазом моргнуть, Элис, как мы научим тебя вязать мартышкину цепочку. Даю по четвертаку за каждый новый узел, который вы осилите.
Весь день Элис просидела на причале, греясь на теплых досках, вдыхая запах озера и перекручивая веревку параллельно и внахлест, внахлест и петлей, петлей и крестом. Через несколько часов она сделала из куска троса гирлянду уродливых узлов. Натали валялась на настиле, закатив рукава до плеч, а джинсы выше колен. Бросая камешки в воду, временами она посматривала на Элис из-под прищуренных на солнце век.
– Тебе никогда не надоедает делать то, что положено?
В ее вопросе не было и тени сарказма, только легкая растерянность, как будто она искала что-то и никак не могла найти.
– Думаю, одной из нас все-таки стоит попытаться.
Элис перебралась к сестре, взяла ее веревку и, закусив нижнюю губу, опять принялась сооружать узлы.
Натали улыбнулась ей и перевернулась на живот.
– Сделай мой красивым, ладно?
Ярче всего в то лето Элис запомнилось не катание на велосипедах с отцом и не изящный почерк матери на открытках, адресованных родственникам. Не то, как она сидела между ними по вечерам, глядя на руку отца в волосах матери; и не россыпи звезд на темном небе. В ее память въелось ощущение гладкой веревки в руках и подмигивание Натали, когда отец отсчитал им две равные доли четвертаков.
Тело бунтовало после вчерашней дороги, но для Элис это не стало неожиданностью. Почти каждая вспышка активности требовала от нее дня отдыха, а потом, как правило, можно было постепенно восстановить статус кво. Элис набрала ванну и, когда вода коснулась кожи, вспомнила, каким податливым и текучим было ее тело во сне. Пауки забегали по потолку, спасаясь от пара. Она собрала волосы в свободный узел, оделась, взяла полотенце из корзины у камина и отправилась к озеру. Солнце отражалось от водной глади, ослепляя Элис яркими искрами. Ялик стоял на том же месте, встречая мелкую рябь мятыми боками. Элис расстелила полотенце, забралась в лодку и легла на пустое дно. Вода качала ее, а солнце согревало кожу, пока она не почувствовала себя плавленым сахаром, размякшим до состояния жидкого золота.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?