Текст книги "Райская птичка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rayskaya-ptichka-128042.jpg)
Автор книги: Трейси Гузман
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Элис вдруг смутилась, вспомнила о растрепанных волосах, о грязных ступнях. Она вытянула перед собой руку и уставилась на тыльную сторону ладони, гадая, что такого, по мнению Томаса, она должна там разглядеть. Томас тем временем подошел к фонографу в углу комнаты, полистал стопку пластинок и вынул одну из обложки. Он поставил на пластинку иглу, потом налил себе выпить и закурил сигарету. Голос, наполнивший комнату, был французским и скорбным, будто певица осталась одна на всем белом свете.
– Ты смотришь на руку? Видишь голубую реку, которая течет у тебя под кожей? Это тропинка, умоляющая, чтобы по ней прошли, или ручеек, взбегающий на гребень кости и ныряющий в долину. А теперь посиди спокойно и позволь тебя нарисовать. Я быстро.
– Кто это?
– Эдит Пиаф.
– По голосу не скажешь, что она счастлива.
Томас вздохнул.
– Придется тебе помолчать. У тебя все время меняется выражение лица. Ее называют Воробушком – о, что-то связанное с птицами! А голос такой, потому что у нее не было поводов для радости. Рано вышла замуж. Забеременела. Должна была оставить ребенка на попечение проституток, чтобы работать, – он помолчал и оторвал взгляд от мольберта. – Я тебя шокирую?
Элис покачала головой, втайне встревоженная историей певицы, но восхищенная образом, который складывался у нее в голове: неприметная серо-коричневая птичка, из куцего клюва которой вырывается величественная, печальная мелодия.
– Девочка умерла от менингита, когда ей было всего два года. Пиаф пострадала в автомобильной аварии и попала в зависимость от морфия. Единственный мужчина, которого она по-настоящему любила, погиб в авиакатастрофе. Ее судьба весьма трагична. Но это придает особый вкус ее музыке, не находишь? Она терзается. Это слышно в ее голосе.
Он замурлыкал себе под нос, очевидно, довольный своей жуткой историей.
– Ты несчастлив. Ты терзаешься?
Томас выглянул из‑за альбома для набросков, посмотрел на Элис и отложил карандаш. Он хмурился, но угол его рта изогнулся, как будто она его позабавила.
– Почему ты думаешь, что я несчастлив?
Опять этот ее недостаток – говорить людям все, что у нее на уме. «Учись быть тонкой», – как-то раз посоветовала ей Натали.
– Не надо было ничего говорить.
– Элис.
Она закусила щеку и ответила:
– Несчастье легко увидеть. Люди так старательно пытаются его скрыть.
– Очень проницательно. Продолжай.
– Возможно, ты скрываешь его за тем, как смотришь на людей. Ты фокусируешься только на их частях и фрагментах. Как будто не хочешь узнавать их целиком. А может, просто не хочешь, чтобы они узнавали тебя. Возможно, ты боишься, что не понравишься им.
Заслышав последнюю фразу, Томас поджал губы:
– Я закончил. Я же говорил, что быстро. Интересная теория, и особенно интересно слышать ее от четырнадцатилетней девочки.
– Ты сердишься.
– На такую не по годам развитую барышню, как ты? Это было бы опасно.
– Не говори обо мне так.
– Тебе не нравится? Я хотел сделать комплимент.
– Это не комплимент, – ее щеки вспыхнули, а на глаза навернулись слезы. Она не знала, куда себя деть, сознавая, что сказала лишнее. – Он всего лишь означает, что ты знаешь больше, чем взрослым кажется нормальным, и что им с тобой неловко. Они не понимают, о чем можно говорить в твоем присутствии, а о чем нельзя. А «барышня» слишком похожа на «барыш». Ненавижу это слово.
Томас подошел к дивану и протянул Элис платок с засохшими пятнами краски, но она оттолкнула его руку и заморгала, стараясь не расплакаться. Томас усмехнулся. При мысли, что он над ней смеется, Элис пришла в ярость и начала что-то бормотать. Но тут он поддел пальцем ее подбородок и повернул к себе ее лицо.
Воздух в комнате потеплел. Элис вздрогнула от стука собственного сердца, такого явного и громкого в ее ушах. Как он мог не слышать? Стук этот заглушал Воробушка, ее слова, ее меланхоличный стон. Комната заплясала у Элис перед глазами, во рту пересохло. Она не могла набрать в легкие достаточно воздуха. Вскоре она уже ловила его ртом как рыба на мелководье. Ее взгляд метнулся от ног Томаса к его манжету, потом к игле фонографа, мягко прыгающей по пластинке. Кожа горела. Ничего не поделаешь. Она должна была посмотреть на Томаса, и, когда она это сделала, шутливое раскаяние в его взгляде сменилось тревогой, а потом пониманием. Ее лицо вспыхнуло.
Томас убрал руку и отступил, изучая пол под ногами. Потом снова посмотрел на Элис:
– Хорошо. С этой минуты оборот «не по годам развитая барышня» исключается из моего лексикона. Я прощен?
Он состроил гримасу и сложил руки, как будто молился.
Томас добродушно подшучивал над ней или же пытался ее развеселить. Вселенная встала на место с такой же стремительностью, с какой пару мгновений назад ее сорвали с оси. Он сожалел, что оскорбил ее чувства. Он хотел, чтобы его простили. Осознание собственной власти пробежало по ней слабым разрядом.
– Да. Я тебя прощаю. И потом, если спросить твоих родителей, они наверняка скажут, что ты сам еще не слишком взрослый. Не может быть, чтобы ты был гораздо старше меня, Томас.
На этот раз он не улыбнулся.
– Ухищрения тебе не к лицу, Элис, и я надеюсь, что с возрастом ты к ним не пристрастишься. Если хочешь узнать, сколько мне лет, просто спроси. Впрочем, злоупотреблять такими вопросами я бы не советовал. Большинство людей на них обижаются. К счастью, я не большинство, – он поклонился в пояс. – Мне двадцать восемь. Я старше тебя на целую вечность. Древний старец.
– Ты не похож на старца.
– Тем не менее, это так. Я родился старым. Мать как-то говорила, что я с самого рождения выглядел сварливым старикашкой: сморщенное, как чернослив, лицо, слезящиеся глаза. Слышала выражение «старая душа»? Я родился с головой, полной чужих несбывшихся мечтаний, и сердцем, полным чужих воспоминаний. Тут, наверное, ничего не попишешь. Хотя, знай я, что так выйдет, предпочел бы выбирать, чьи воспоминания и сердечные раны на себе таскать, – он посмотрел на Элис. – А ты? Наверное, как и большинство людей в твоем возрасте, мечтаешь поскорее вырасти?
Элис пропустила мимо ушей ядовитое «в твоем возрасте». Ей не хотелось признавать, что все ее серьезные планы на жизнь менялись в зависимости от дня недели, от книги, которую она только что прочла, или от того, чувствовала ли она себя сильной после хорошего сна или вялой после ночной лихорадки. Будущее зияло прямо перед ней темной пещерой и манило войти внутрь.
– Не мечтаю. Люди становятся старше, хотят они того или нет, – она пожала плечами. – Может, мы скоро все взлетим на воздух, и это вообще не будет иметь значения.
– Что? Ты о коммунистах? Не думаю.
– Почему нет?
– Сомневаюсь, что большинству из них настолько хочется нас взорвать: они ведь рискуют взлететь на воздух вместе с нами.
Элис кивнула, припоминая разговоры, услышанные краем уха.
– Взаимное гарантированное уничтожение.
– Твои познания меня шокируют. Думаю, в твоем нежном возрасте здоровее быть менее информированной. По меньшей мере ты бы крепче спала. Ты и без того довольно скоро повзрослеешь. Человек так быстро пресыщается и становится циником, – он оторвал от рулона кусок тонкого, как пленка, пергамента, закрыл им набросок и скатал его в трубочку.
– Возможно, человеку стоит прилагать больше усилий, чтобы не пресыщаться и не становиться циником.
Томас рассмеялся и снова наполнил свой бокал.
– За тебя, Элис. За юную леди, мудрую не по годам. И не по моим годам тоже. Пусть ничто и никто тебя не разочаровывает. А теперь бери рисунок и уходи. Меня ждет работа.
– Можно, я снова приду завтра?
– Я, наверное, с ума сойду, если ты не придешь. И потом, как ты любезно заметила, мне нужна помощь в работе над перспективой.
Элис уже почти дошла до конца аллеи по дороге в коттедж Рестонов, но тут поняла, что оставила книгу и свой блокнот на столике у дивана. Она даже не спросила Томаса о стихотворении. «Завтра», – подумала она. Но ей хотелось закончить рисунок – гоголя-головастика, которого она заметила сегодня утром в камышах на мелководье, – и почитать остальные стихотворения. Поэтому она повернула обратно.
Поднялся ветер. Большая стая скворцов затянула небо темной тучей, наполняя воздух пронзительным гомоном, похожим на скрип ржавых ворот. Надвигалась новая буря, и если она не поторопится, то промокнет насквозь, хотя дорога назад занимает не больше пяти минут. Войдя, Элис оставила дверь приоткрытой и стала тихо звать Томаса по имени. Но ответа не было. «Работа», к которой спешил приступить Томас, скорее всего, означала сон, подумала Элис, увидев его пустой бокал. Она поспешила в гостиную. Двери, ведущие в другие комнаты, были закрыты, и все было тихо. Сам дом как будто перестал дышать, его скрипы и шорохи исчезли, несмотря на ветер снаружи. В меловой пыли на полу по-прежнему виднелись отпечатки ног Томаса, точно следы привидения, бродившего вокруг мольберта.
Вдруг в комнату ворвался сквозняк, и сложенные на мольберте рисунки взмыли в воздух. Почему она не догадалась закрыть дверь? Элис начала поднимать листы, намереваясь вернуть их на место, пока Томас не заметил, но замерла при виде первого, которого коснулась ее рука. Это был рисунок цветными карандашами. У нее перехватило дыхание, кожа сделалась липкой. Она повалилась на колени, не в силах дышать.
Даже не глядя на лицо, она бы определила, что это Натали. На диване, так изящно и небрежно, лежали руки и ноги ее сестры; под коленкой белел тонкий шрам, который остался у той после неудачного катания на лыжах два года назад. Эта густая, непослушная масса, похожая на карамелизованный песок, этот длинный локон, накрученный на палец, – волосы Натали. Ряд крошечных жемчужин, мерцавших на ее шее, – ожерелье, которое досталось ей в подарок от последнего парня. Линия загара, бегущая по склону ее грудей, маленький завиток пупка, бледная кожа, туго натянутая между тазовыми костями, вся ее сокровенная розовая плоть. И, перечеркивая всякую надежду или робкое сомнение, – искушенная улыбка Натали.
Глава вторая
Октябрь 2007 года
Выбравшись из такси, Финч схватился за пояс непромокаемого пальто и попытался рукой защитить непокрытую голову от октябрьского дождя. Он двумя шагами перемахнул тротуар и взобрался по крутой лестнице, стараясь держаться подальше от мусора и вони, сочившейся по обе стороны от него, но попадая прямо в лужи, которые образовались по центру ступеней. Глядя вслед удалявшемуся такси, он чувствовал, как влага пропитывает носки. Приехали. Мелькнула мысль позвонить в автомобильную службу и вернуться домой, в теплый, светлый, опрятный особнячок на Проспект Хайтс, где, благодаря его дочери, холодильник будет напичкан здоровой, хоть и неинтересной едой. «У тебя давление, – говорила она. – У тебя сердце. У тебя колени». «И как же чернослив поможет моим коленям?» – вопрошал он, соображая тем временем, не забыл ли припрятать свою курительную трубку. Она просто пожимала плечами и улыбалась, и в этой улыбке Финчу на кратчайший миг мерещился рот жены и весь его идеальный мир, каким он когда-то был.
Пять лет назад, когда он подыскивал для Томаса жилье, Вильямсбург переживал, как выразился улыбчивый агент по продаже недвижимости, переходной период. Финч рассматривал это как удачную инвестицию, оптимистично полагая, что переход произойдет к лучшему, однако облагороженным этому дальнему южному уголку предстояло сделаться еще нескоро. Он всмотрелся в грязное, треснувшее оконное стекло. Набухшая от дождя парадная дверь не поддалась, а когда он набрал на домофоне 7А, как всегда, последовала комическая интерлюдия, в которой «дзынь» и «дзылынь» не могли договориться между собой. Финч несколько раз нетерпеливо подергал дверь лифта, но всякий раз умудрялся поворачивать ручку именно в тот момент, когда замок вновь закрывался. Предприняв три неудачные попытки и вдоволь начертыхавшись себе под нос, он повернулся и пошел к лестнице.
Финч осилил пять этажей, потом сел на ступеньку и потер нывшие колени. Эти надоедливые сбои в механизме повторялись с изумительной регулярностью. Голова болела, то ли от чувства вины, то ли от гнева, – Финч сам не разбирал. Он знал одно: ему не нравилось, когда его вызывали. Было время, когда он мог записать этот визит на счет дружеской заботы, хотя слово «дружба» всегда было преувеличением в их случае. Впрочем, он уже давно перестал искать объяснения и воспринимал мир таким, каков он есть. Временами он был полезен Томасу, временами не очень. Просто и ясно.
Жене бы не понравилось, что он пришел сюда. Клэр могла бы даже удивить его, озвучив слова, которые много лет держала при себе. Хорошего понемножку, Денни. Она была бы права. Даже изысканный похоронный венок, который Томас прислал в церковь, – Финча грыз невольный вопрос, заплатил ли он и за это проявление его щедрости, – не умиротворил бы Клэр. Его самого он тоже не особенно утешил. Томас (или то, что было связано с Томасом) поглотил чересчур много часов, которые он мог бы провести с ней, чтобы их уравновесила дорогая до неприличия композиция из орхидей. Волна горя захлестнула Финча, утрата раздавила его. Одиннадцать месяцев не такой долгий срок – он до сих пор находил в письменном ящике запоздалые открытки с соболезнованиями – но время будто расширилось и замедлилось. Его дни раздулись от монотонности часов и сбились гигантскими грудами впереди и позади, равно – использованные и новые.
Финч неуверенно поднялся на ноги и схватился за лестничные перила, напоминая себе, что следует быть благодарным за этот повод отвлечься. А иначе вышел бы он из дома сегодня? На этой неделе? Гораздо вероятнее, забаррикадировался бы у себя в особняке, окруженный диссертациями и экзаменационными работами, слушал бы вполуха «Фантазию на тему Таллиса» Воана-Уильямса и позволял бы острому красному карандашу свободно парить над поверхностью листа. Текст плыл бы у него перед глазами, он терял бы всякий интерес к мысли, которую силился выразить его студент, и предавался сантиментам, а потом сну, то поникая головой на грудь, то вздрагивая и просыпаясь.
Даже скромные радости преподавания могут скоро оказаться для него недоступными. Декан Гамильтон настоятельно советовал ему уйти в творческий отпуск в начале нового семестра в будущем году. Совет, о котором Финч предпочел не рассказывать ни дочери, ни кому-либо другому.
– Пусть пройдет время, Деннис, – сказал ему Гамильтон, с улыбкой засовывая в блестящую спортивную сумку защитные очки для ракетбола. От Финча потребовалась вся его сила воли, чтобы не задушить декана. Время. Этого проклятого времени было слишком много. Ах, если бы он мог заставить его исчезнуть.
В молодости Деннис часто задумывался, каким стариком он станет. Его отец шагал по жизни уверенно, был дружелюбным и приятным в общении с чужими людьми, но суровым с родным сыном. Финч предполагал, что на закате дней будет таким же, разве что немного более замкнутым. Но чувствовал, что в пустоте, которую оставила по себе Клэр, превращается в кого-то другого, менее симпатичного. Финчу было ясно, что, пока они с женой были вместе, он смотрел на людей ее глазами. Соседей, которых Клэр упорно называла внимательными, он теперь находил надоедливыми и бестактными. Каждый раз, когда он проходил мимо, они озабоченно качали головами, издавая кудахчущие, жалостливые звуки. Женщина из дома напротив, для которой Клэр всегда бесплатно готовила пирожные с заварным кремом, оказалась беспомощной и абсолютно неспособной решать даже самые пустяковые проблемы. Она являлась к Финчу каждый раз, когда ей надо было поменять лампочку или подмести на веранде. Как будто он прислуга. Всеобщая грубость, недостаток цивилизованности, дурные манеры – все человечество как будто обрушивалось на самое себя, и под обломками не обнаруживалось ничего, кроме отвратительного поведения.
Добравшись до шестого этажа, Финч осознал, что всю вину можно легко свалить на Томаса. Художник буквально напрашивался на это. Но с каждой пройденной ступенькой Деннису вспоминались и другие, вроде бы неприметные моменты, когда он сам причинял жене боль. Открытия галерей и вечеринки, всякое торжество, в центре которого был Томас, обнимающий за талию какую-нибудь юную красотку. Платье этой сильфиды всегда подчеркивало каждый изгиб тела; идеально уложенные волосы ниспадали на плечи блестящими волнами; неизменно надутые подкрашенные губки порхали рядом с ухом Томаса. То были девушки, которые смотрели в точку над плечом Финча, но только не ему в лицо. Их интереса никогда не хватало на столько, чтобы они хотя бы притворились, будто пытаются его запомнить. Несмотря на это обидное пренебрежение, сколько раз он, находясь в подобном обществе, мимоходом отпускал руку Клэр или, почти не отдавая себе в том отчета, позволял ладони соскользнуть с ее талии? Сколько раз он вырывался на полушаг вперед? Вбивал между ними многозначительный клин расстояния, мягко беря ее под локоть и направляя в сторону бара или ближайшего официанта? Как будто она была недостаточно хороша для этой обстановки, для этих людей.
В голове пульсировала боль, где-то в основании позвоночника вспыхивало и медленно разгоралось пламя – последний пролет лестницы давался Финчу нелегко. Что настоящего, кроме Клэр, было в этих тщательно украшенных залах, пропитанных таким холодом, что он почти видел пар собственного дыхания?
Было еще кое-что, в чем он мог винить себя одного и что наверняка ранило Клэр больнее ножа. Его подспудная убежденность, что ей не дано осознать гений Томаса, не дано понять, что перед таким редким талантом не грех преклониться, побыть рядом на вторых ролях. На языке у него не раз вертелись слова вроде «ты просто не понимаешь». Но она прекрасно понимала. Она знала, что тесное приближение к мировому успеху не могло не льстить, но Финч не просто поддавался искушению. Он разбегался и прыгал вниз головой, поднимая облако брызг и волну, которая грозила перевернуть все и всех в его жизни.
Сорок лет назад Финч преподавал историю искусств и силился прокормить молодую семью на то, что в колледже считали щедрым вознаграждением для такого зеленого, малоопытного специалиста, как он. Коллега посоветовал подработать на обзорах для выставочных каталогов, что в свою очередь привело Денниса к написанию газетных статей о всевозможных показах. Он был искренним и непредвзятым в своих оценках – позиция, не привлекающая ни рьяных последователей, ни горластых клеветников, – и без работы не сидел. В похвалах знал меру, желая подогреть интерес к художнику, который, на его взгляд, этого заслуживал, но никогда не перебарщивая с энтузиазмом и держась на безопасном расстоянии от обрывистого края, за которым начинался подхалимаж. И тут вдруг простая просьба подруги с кафедры английского языка. Молодой человек (талантливый, насколько она слышала) устраивает небольшую выставку на окраине города. Не мог бы он заехать? Отец состоятелен, с большими связями и не скупится на помощь колледжу. Просто взглянуть, и все? Финч поворчал себе под нос и неохотно согласился. Несколько дней спустя, на полдороге к дому, он вспомнил о своем обещании, развернулся и в прескверном расположении духа отправился в галерею.
Сначала он принял Томаса за владельца. Тот был чересчур хорошо для молодого художника одет и держался гораздо спокойнее, чем можно было бы ожидать от человека, который открывает свою первую персональную выставку. Он стоял в углу, и над плотным кольцом льнувших к нему женщин возвышалась только его голова. Время от времени одна из дам жертвовала своим местом, чтобы принести бокал вина или тарелку сыра, но, вернувшись, находила его занятым. Финча позабавила эта толкотня. Женщины активно орудовали локтями и метали друг на друга испепеляющие взгляды. Когда Финч протиснул руку, чтобы поздороваться, и мутные воды расступились, Томас даже не улыбнулся, но крепко сжал его ладонь и потянулся к Финчу, как будто ему сбросили спасательный плот.
– Как думаете, когда мне можно будет уйти? – спросил художник. Он смахнул с лица темный волнистый локон, и Финч прикинул, что они, должно быть, ровесники. Впрочем, возраст был единственным физическим качеством, которое их роднило. Томаса всякий назвал бы красавцем: тонкий нос, волнующие серые глаза и кожа, отливавшая белизной чистого холста. На его туфлях с кисточками не было ни единой складки, как будто он купил их специально для сегодняшнего мероприятия. А дорогой, безукоризненного покроя костюм художника заставил Финча вспомнить о собственной одежде – несколько неряшливой и затрапезной.
Он замотал головой, не понимая вопроса:
– Прошу прощения?
– Отсюда. Мне ждать, пока не закончится выпивка или пока не разойдутся люди? Хотя для себя я уже давно решил, какой из вариантов предпочту.
Финч улыбнулся, обезоруженный искренностью собеседника.
– Вы не владелец галереи.
– Увы. Мое только то, что развешано по стенам. Томас Байбер.
– Деннис Финч. Рад знакомству. Не поймите превратно, но мне, пожалуй, стоит откланяться.
– О, критик, да?
– Боюсь, что так.
– Уверен, бояться нечего. От меня, похоже, все в восторге, – он сделал знак проходившему мимо официанту с выпивкой и, подняв вверх два пальца, склонил голову к Финчу. – Буду с нетерпением ждать вашего отзыва. «Таймс»?
Симпатия Финча немного поблекла.
– Для первой выставки это маловероятно, мистер Байбер.
– Пожалуйста, зовите меня Томас. Мистером Байбером меня, слава Богу, никто никогда не называет, – он положил руку Финчу на плечо, как будто они были заговорщиками. – Быть может, к нашей следующей встрече мы подойдем, будучи в чуть более высоких рангах, – Томас указал на группу полотен. – Как я уже говорил, с нетерпением жду вашего отзыва.
До этого Финч никогда не испытывал настолько мощной сознательной антипатии к чему-либо, чего еще даже не видел. «Живого места не оставлю», – думал он, пересекая комнату. Спесь относилась к тем качествам, которые он не переносил: оба родителя с детства приучали его к почтительности. Но, остановившись перед первой же картиной, Финч не мог не разглядеть в ней таланта и, более того, остался потрясенным до глубины души. Ему не доводилось видеть ничего подобного этой серии сюрреалистических портретов, которые выглядели так свежо вопреки расхожему мнению, что направление себя изживает. В том, как Байбер использовал краски, чувствовался напор – от которого Финчу казалось, будто на него кричат, – и интимность, из‑за которой ему было чуть ли не стыдно внимательно рассматривать полотна. Повсюду толпились ошеломленные, ввергнутые в коллективное молчание люди. Финчу стало трудно дышать. Он пытался делать заметки, но быстро зачеркнул те несколько слов, что успел настрочить, не в силах адекватно описать то, что видит. Что-то раздражало его кожу, сдавливало горло. Он обернулся. На него с улыбкой смотрел Байбер.
На седьмом этаже Финч остановился и вытер платком лицо и затылок. Четыре часа дня, а у него уже нет сил. Он стоял перед дверью Томаса и гадал, почему не удосужился спросить о цели данного визита. В ответ на стук дверь отворилась. Занавески были задернуты, а в скудном дневном свете, который все-таки пробивался в комнату, кружили пыльные вихри. Потолок остался такого же бледного цвета слоновой кости, а вот стены за полтора года, что его тут не было, перекрасили в насыщенный гранатовый. Финч присмотрелся внимательней и понял, что краску нанесли прямо на обои, и она уже кое-где вздувалась и отпадала. Повсюду стояли кресла, превращавшие комнату в полосу препятствий. Когда глаза привыкли к полумраку, Финч заметил Томаса, сидевшего в мягком кресле у восточной стены в обрамлении спиральных обрывков обоев. Глаза его медленно открылись и закрылись, как у короля-ящерицы из комиксов. Вся его одежда была черной, за исключением шарфа на шее из шотландки в грязноватых тонах. И хотя Финч давно привык к внешности Байбера, сегодня она его коробила. Как его достала эта чертова манерность! В комнате определенно не хватало свежести – горячий воздух, отравленный запахами спиртного и пота, накатывал на Финча волнами, и он огляделся в поисках кресла.
– Денни! Заходи. Чувствуй себя как дома. Не стой в дверях, как какой-нибудь торговый агент, – Томас сузил глаза и подался вперед, как будто хотел в чем-то удостовериться. – У тебя не слишком здоровый вид.
– Я в порядке. Лучше не бывает. Но, боюсь, мне скоро нужно будет уходить. Ужинаю с Лидией. Они с мужем разведали какой-то новый ресторанчик.
Финч презирал ложь как в других, так и в себе, но эту отговорку выдал не моргнув глазом. Почву для отступления лучше готовить сразу. Он опустился в одно из небольших кресел и немедленно пожалел о своем выборе, сначала услышав скрип пружин, а затем почувствовав неприятное давление в бедро.
– Как поживает твоя дочь?
– У Лидии все хорошо, спасибо. Хотя она безбожно нянчится со мной, как с маленьким ребенком, – он умолк, понимая, как некрасиво по отношению к дочери звучат его слова. – Мне повезло, что она у меня есть.
– В самом деле, повезло. Не знаю, умеет ли кто-нибудь ценить свое счастье, пока не становится слишком поздно, – Томас печально улыбнулся Финчу. – Слишком поздно либо наслаждаться, либо пользоваться им, одно из двух.
Томас, как видно, был не в ладах с собой. Его руки теребили ткань на подлокотниках, и Финч поймал себя на том, что тоже нервничает. Он не помнил, чтобы художник когда-нибудь был таким растерянным, таким разбитым. Томас пробормотал что-то себе под нос и поднял глаза на Финча, будто удивляясь, что тот до сих пор перед ним.
– Скажи правду, Денни. Ты ведь иногда завидовал моей холостяцкой жизни. Равно как и я временами завидовал тому, что у тебя есть дочь. Семья, на грудь которой можно преклонить усталую голову, а? – он едва заметно махнул рукой и нахмурился. – Но теперь-то что с этим поделаешь?
Жалел ли он когда-нибудь, что не живет одиночкой, как Томас? Финч попытался представить дом, который прослужил ему так много лет, без прошлой кипучей активности, без звуков и запахов семьи, скоротечных детских травм, ежедневного общения, которое почти незаметно превращалось в привычки. Вот его жена расчесывает дочке волосы за кухонным столом, ее рука скользит следом за щеткой, разглаживая каждую прядь… Вот воскресное утро, и они втроем, семья любителей чтения, свернулись клубочками в креслах, так что лиц почти не видно за газетами или книгами… Клэр на кровати под одеялом, скрутилась рядом с ним чудесной запятой… Лидия в его кабинете по вечерам нависает над отцовским плечом, спрашивает о работе, которую он изучает, и ее дыхание с ароматом корицы согревает ему шею… Это – и еще так много другого – было его жизнью. Не приходило на ум ни единого момента, когда ему хотелось бы отказаться от нее.
– Знаешь, Денни, чем старше мы становимся, тем больше мне нравишься ты и тем меньше я жалую себя.
– Что-то ты ударился в сантименты. Наверное, джин закончился?
– Я серьезно.
– В таком случае, ты доказал то, о чем я всегда догадывался. Самые успешные художники полны ненависти к самим себе. Это твое откровение должно означать, что ты вступаешь в новый период творческой продуктивности, мой друг.
Губы Томаса натянулись в улыбке, он ненадолго закрыл глаза и ответил:
– Мы оба знаем, что я больше никогда ничего не нарисую, – он поднялся с кресла и пошел к серванту за графином. – Выпьешь со мной?
Финч похлопал себя по карману плаща.
– Я останусь верен трубке, если не возражаешь.
– Каждому свое орудие уничтожения.
Деннис чувствовал, что его и без того дурное настроение ухудшается. Атмосфера в комнате стала гнетущей.
– Итак, Томас. Ты что-то задумал.
Тот рассмеялся сухим, дребезжащим смехом, который перешел в кашель и эхом разлетелся по комнате.
– Ты всегда первым переходишь от любезностей к делу, Денни. Я ценю это. Да, я кое-что задумал, – он сделал паузу, и Финч забарабанил пальцами по подлокотнику кресла. – Что бы ты сказал, если бы я предложил тебе взглянуть на одну картину?
– Ты интересуешься каким-то художником?
– В этом художнике я, конечно, всегда был в высшей степени заинтересован. Это моя картина.
Финч был уверен, что ему послышалось.
– Я видел все, что ты создал, Томас. Ты же знаешь, я один из твоих самых страстных почитателей, но ты двадцать лет как не брался за кисть. Ты сам мне об этом говорил.
– Двадцать лет. Время идет так медленно, а потом вдруг оказывается, что нет. В какой момент мы осознаем, сколько промотали? Двадцать лет. Да, это правда, – он вернулся к креслу и встал за спинку, будто бы укрываясь за ней. – Что, если эта картина не из новых?
У Финча пересохло во рту, и язык прилип к небу.
– Но все твои работы описаны в моих книгах. И в систематическом каталоге. Все до единой твои картины, Томас, подробнейшим образом изучены.
– Возможно, не все, – Томас осушил бокал и неуверенно провел рукой по подбородку. – Я знаю, какой ты перфекционист. Как основателен в исследованиях. У меня были причины молчать. А теперь… теперь я хочу, чтобы ты увидел ее первым. Ты имеешь на это полное право, не так ли?
В его голосе зазвучала гипнотическая нотка, и у Финча закружилась голова. Еще одна картина Байбера. Этого просто не может быть. Гнев горячей струей разлился по венам, и Финч запустил ногти в плоть ладоней, вспоминая годы, проведенные за работой над каталогом. Часы без Клэр и Лидии, когда он запирался в тесном кабинете, вытягивая шею то над одной фотографией, то над другой, расшифровывая значение мазков, объясняя выбор цвета. Зависть, которую он едва сдерживал при мысли, что такая гигантская сила таланта была вложена в руки, ум и душу одного-единственного человека. Одного замкнутого, эгоистичного человека. А теперь еще одна картина Байбера? Какие бы причины ни заставляли Томаса до сих пор молчать о ней, они казались несостоятельными, особенно в свете лет, в течение которых они знали друг друга, в свете их так называемой дружбы, подразумеваемого доверия, особого статуса отношений. Аренда, которую Финч оплачивал из своего кармана, небольшие суммы, которые он ежемесячно посылал Томасу на продукты, хотя эти деньги гораздо вероятнее подкармливали зеленого змия.
Такая недосказанность с исчерпывающей ясностью обозначала его место в жизни художника.
Томас прочистил горло.
– Есть еще кое-что, Денни. Собственно, очевидная причина, по которой я позвал тебя сюда.
– Очевидная?
– Я хочу, чтобы ты организовал для меня продажу этой картины.
– Я? Прости, Томас, но я нахожу это оскорбительным, – Финч встал и принялся метаться по комнате, вычерчивая свободную от мебели траекторию. – Почему я? Ты мог бы с таким же успехом позвонить Старку или любому из сотни дилеров.
– У меня есть причины. Я не хочу продавать эту работу через дилера или через галерею. Кроме того, мы со Старком уже давно не ведем никаких дел, – Томас подошел к Финчу и положил руку ему на плечо. – Я хочу, чтобы она прямиком пошла на аукцион. У тебя еще есть связи, Денни. Ты ведь можешь заняться этим для меня, верно? Это нужно сделать быстро.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?