Текст книги "Райская птичка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rayskaya-ptichka-128042.jpg)
Автор книги: Трейси Гузман
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Трейси Гузман
Райская птичка
Впервые опубликовано в Соединенных Штатах Америки издательством Simon & Schuster, Нью-Йорк.
Стихотворение Мэри Оливер «Без путешествия» (1963) публикуется с разрешения Charlotte Sheedy Literary Agency
Переведено по изданию:
Guzeman Т. The Gravity of Birds: A Novel / Tracy Guzeman. – New York: Simon & Schuster, 2013. – 304 p.
© Tracy Guzeman, 2013
© No Voyage by Mary Oliver, стихотворение, 1965, 1976
© DepositPhotos.com / Dmitriy Shironosov, maximkabb, обложка, 2013
© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2013
© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2013
* * *
Данная книга представляет собой художественное произведение. Имена, персонажи, места и события либо являются плодом воображения автора, либо используются в качестве вымысла. Любое сходство с реальными событиями, местами и людьми, живыми или умершими, абсолютно случайно.
Посвящается моим родителям, Джейн и Дину, и моим сестрам, Джил и Марни – книжным обжорам от первого до последнего
Просыпаюсь раньше теперь, когда птицы вернулись И поют на деревьях-оплотах. На постели у раскрытого окна Лежу грудой бесплодной земли, а вокруг распускается весна.
А что же странники? Из всех, кого помню, Кто не садился в ладью с горем под мышкой среди прочих карт? Люди как будто никуда не уходят. Но слетают с насиженных мест, когда подступает смерть.
Что до меня – моя зияющая жизнь Ни новизны, ни обмана дали не просит. Где, в какой стороне смогла бы найти пристанище этим мыслям? Кто еще остался в этом павшем городе?
На постели у раскрытого окна лежу и вспоминаю. А птицы на деревьях поют о круге времен. Пускай ступает дальше смерть, и я пускай, если сумею… Шелохнуться не успев, унаследую беду.
О, я хожу смотреть, как большие корабли покидают гавань, И мои раны рвутся от нетерпения, но все же возвращаюсь Разбирать плакучие руины своего дома. Здесь или нигде примирюсь я с фактом.
Мэри Оливер «Без путешествий», 1963 г.
Глава первая
Август 1963 года
Элис кружила по мшистой опушке, укрываясь в обрывках теней. Она ждала рева его «остин-хили», несущегося по проселочной дороге, которая отделяла государственный парк от вереницы коттеджей, окаймлявшей озеро. Но тишину нарушала только беседа овсянок в куполе ветвей над головой. Переливчато-синие самцы метнулись глубже в чащу, заслышав ответное «фьють-фьють чик-чирик» Элис. Она продиралась сквозь подлесок, и ростки сосен, ярко-зеленые на фоне прошлогодней хвои, терлись о штаны. Она оделась так, чтобы сливаться с лесом: волосы спрятала под длинноклювую бейсболку, вещи выбрала простые и неприметные. Заслышав наконец глухой шум его машины, Элис присела на корточки за стволами берез и постаралась сделаться как можно меньше, погрузившись в мелкую топь папоротника и опавших листьев. Положив дневник орнитолога и книжку со стихами на колени, она срывала со стволов тонкую пленку бересты и наблюдала, как он выворачивает на засыпанную гравием парковку перед своим коттеджем.
Заглушил мотор, но остался в кабриолете и зажег сигарету. Он так медленно курил и так долго не открывал глаз, что Элис засомневалась, не уснул ли он или, быть может, впал в очередной мрачный транс. Выбравшись наконец из тесноты переднего сиденья, он встал во весь рост, такой же высокий и стройный, как темные стволы, что выстроились у него за спиной, глотая его тень. Левая ступня Элис затекла, и ее закололо сотнями иголок. Элис дернулась. Ветки под ней хрустнули ничуть не громче, чем под лапкой маленького зверька, но он тут же повернулся в ту сторону, где она пряталась, и остановил взгляд на точке прямо над ее головой. Она затаила дыхание.
– Элис, – шепнул он в теплый воздух. Она едва уловила шелест, едва разглядела движение губ. Но была уверена, что он произнес ее имя. Это объединяло их: они оба были наблюдателями, хоть и каждый по-своему.
Он взял с пассажирского сиденья бумажный пакет и почти с любовью прижал его к груди. Бутылки, решила Элис, вспоминая об отце и его многочисленных путешествиях от машины к их домику и обратно. Тот бережно переносил привезенное с собой спиртное – запас, которого хватало на месяц тостов, стаканчиков на ночь и утренних опохмелок. «Стоит появиться первому курортнику, как чертовы местные взвинчивают цены, – говорил отец. – Зачем вдвое переплачивать за то, что я выпью всего раз?» Нет уж, его не проведут. А значит – бутылки: красного и белого вина; шампанского; гальяно[1]1
Гальяно – итальянский ликер, настоянный на травах, специях и ягодах. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)
[Закрыть] и апельсинового сока для «волбенгеров»[2]2
Волбенгер (Харви Волбенгер) – коктейль из водки, апельсинового сока и гальяно со льдом. Был создан во время празднования победы на очередных соревнованиях американским серфингистом по имени Харви. После, возвращаясь домой, Харви шатался и ударялся о стены. Отсюда название – Харви, бьющийся о стены.
[Закрыть], которые любит жена; водки и джина; всевозможных легких напитков для коктейлей плюс бутылка элитного виски и несколько ящиков пива. Все это транспортировалось тем же бережным способом, к которому прибегнул сейчас Томас Байбер.
Когда он преодолел короткий пролет мощеной лестницы и дверь захлопнулась у него за спиной, Элис перебралась на мягкий холмик земли, засыпанный иголками. Она почесала место комариного укуса и открыла книгу, чтобы снова перечитать стихи. Миссис Фелан, библиотекарь, отложила ее для Элис, как только получила.
– Мэри Оливер «“Без путешествий” и другие стихотворения». Сестра прислала мне ее из Лондона, Элис. Я подумала, что тебе приятно будет прочесть ее первой. – Миссис Фелан пролистала страницы, озорно подмигнув Элис, будто они были в заговоре. – Она до сих пор пахнет новой книгой.
Элис приберегла книгу для озера, не желая читать ни единого стихотворения, пока не окажется в правильной обстановке. Утром на пристани она схватила полотенце, все еще немного влажное и пахнущее водорослями, растянулась на животе и, приподнявшись на локтях, начала листать сборник. От палящего солнца, отраженного от хрустящих страниц, болела голова, но Элис не двигалась с места, позволяя жаре раскрашивать кожу нежно-розовым. Она продолжала читать, задерживая дыхание после каждой строфы, сосредотачиваясь на языке, на тонком значении каждого слова, сожалея, что может лишь воображать, о чем идет речь, не зная этого наверняка. Теперь страница со стихотворением «Без путешествий» смялась, стала рябой от крупинок песка, а в углу ее красовался отпечаток влажного пальца Элис.
Лежу грудой бесплодной земли…
Строки хранили тайны, которые она не могла разгадать.
Если Элис попросит, Томас расшифрует ей стихотворение, не переходя на сюсюканье, к которому часто прибегают взрослые, и не отмахиваясь от нее расплывчатыми фразами и деланным замешательством. Они обменивались познаниями, баш на баш. Он открывал ей джаз, босанову и бибоп. Рисуя, он включал композиции своих любимчиков: Слима Гальярда, Риты Рейс, Кинга Плеже и Джимми Джуффри – и время от времени пронзал воздух кистью, если хотел, чтобы она обратила внимание на какой-то переход. Элис, в свою очередь, показывала ему последние страницы своего дневника: рисунки с изображением болотной совы и американской свиязи, кедрового свиристеля и других певчих птиц. Объясняла, как безобидный с виду американский жулан убивает жертву, ударяя клювом ей по затылку, повреждая спинной мозг, а затем насаживая ее на шипы растений или колючую проволоку и разрывая на части.
– Боже правый, – ежась, говорил Томас. – Я попал в когти птичьему Винсенту Прайсу[3]3
Винсент Прайс (1911–1993) – американский актер, известный по многочисленным ролям в фильмах ужасов.
[Закрыть].
Элис подозревала, что за разговорами с ней Томас просто увиливает от работы, но он смеялся, когда она описывала ему жителей городка: Тамару Филсон, которая неизменно, даже на пляже, появлялась с длинной ниткой жемчуга на шее, после того как прочитала о краже со взломом в соседнем местечке; близняшек Сидби, которых родители наряжали одинаково, вплоть до заколок в волосах и шнурков в кроссовках, и единственное различие между которыми состояло в фиолетовом пятнышке, которое мистер Сидби нарисовал на мочке уха одной из девочек. «Ты, Элис, – говорил Томас, – самое надежное противоядие от скуки».
Она выглянула из‑за березовых стволов и посмотрела на черный ход. Если слишком долго ждать, перед тем как постучать, Томас может начать работать, и тогда она ему помешает. Он будет резким, отрывистым. Этим он походил на дикого зверька, на кошек у нее дома, которых она пыталась выманить из‑за колоды дров и поймать. Она бы никогда не явилась без приглашения. В общем-то, оно было озвучено, но все-таки Элис считала, что к Томасу лучше подбираться осторожно.
«Заходите в гости», – сказал он в первый день, знакомясь с ними на пристани, к которой выходили оба коттеджа. Он тогда появился из лесу, чтобы унять свою собаку, юлой вертевшуюся под ногами. Но представления были излишними – по меньшей мере с его стороны. В их семье все знали, кто он такой.
* * *
Отец говорил о нем не иначе как «тот художник». Он с таким же успехом мог сказать «тот чистильщик туалетов» или «тот маньяк с топором». Элис еще дома, задолго до того, как они приехали на озеро, заняла однажды наблюдательный пост на вершине лестницы и подслушала разговор родителей.
– Мирна говорит, он талантливый, – сказала мать.
– Ну конечно, она разбирается в талантах, при ее-то познаниях в… чем он там занимается?
Отец говорил раздосадованным тоном, до которого его частенько доводили Мирна Рестон и ее глубокие познания во всевозможных сферах.
– Ты прекрасно знаешь, чем он занимается. Он рисует. Мирна говорит, что он получил стипендию в Королевской академии художеств.
Отец фыркнул, нисколько не проникнувшись значимостью сего факта.
– Рисует. Значит, люди платят ему за то, что он пьет их спиртное, строит глазки их дочерям и сидит в кресле, закусив кончик кисти. Отличная работенка. Где бы на такую устроиться?
Элис представила, как отец закатывает глаза.
– Незачем язвить, Нильс.
– Я не язвлю. Просто не хочу, чтобы в моей семье лебезили перед каким-то художником. У нас и без того такая каша заварилась, что не расхлебаешь…
Повисла пауза, шепот сделался неразличимым, и Элис поняла, что родители обсуждают Натали. Голос отца снова загудел в полную силу, заставив ее подскочить на ступеньке, где она притаилась:
– Почему сейчас? Дом столько лет стоял пустым. Лучше бы и теперь там никто не появлялся…
Мать перебила:
– Живут они в доме или нет, нас не касается. Тебя просто раздражает, что теперь ты не сможешь привязывать одну из лодок на их стороне пристани. Нельзя же винить в этом молодого Байбера.
Отец громко вздохнул – как вздыхают побежденные.
– Попытаться мне никто не запретит.
Они приехали в субботу вечером, три недели назад, вчетвером: Элис, ее родители и ее старшая сестра Натали – все потные и уставшие с дороги, помятые и разбитые после долгого переезда. Проснувшись на следующее утро, Элис сразу увидела чемоданы, в раскрытых челюстях которых торчали еще не распакованные вещи. Купальник, который она сдернула с бельевой веревки и натянула на себя после завтрака, терся о кожу, как резина, еще влажный после вчерашнего традиционного купания в сумерках. Несмотря на дикий хохот отца, окатывающего брызгами Элис и жену, и ответный театральный визг матери, Натали не захотела к ним присоединиться и осталась на берегу, наблюдая за ними в меркнущем свете. Ее руки были сложены на груди, а на лице застыла маска холодной ожесточенности, которую она так хорошо научилась надевать после возвращения с каникул. Элис не находила объяснений этой внезапной и яростной неприязни Натали по отношению к ним троим. «Почему ты такая кислая? – шепнула она на заднем сиденье машины, когда они ехали к озеру, нарочно выбрав слово, которым Натали часто дразнила ее саму. Не дождавшись ответа, она поддела сестру локтем. – Они расстроятся из‑за тебя. Ты все испортишь».
Когда Элис была помладше, отец смастерил примитивную маску из озерной травы и хвои, налепленной на кусок гнилой осиновой коры, которую ствол сбросил с себя, как старую кожу. Он примотал ее к носу их каноэ тяжелым желтым тросом и объяснил Элис, что их древние голландские предки верили, будто в носовых фигурах кораблей живут водяные духи, оберегающие судна и моряков от всевозможных напастей: штормов, узких и опасных каналов, лихорадки и невезения. Он называл их kaboutermannekes. Если корабль садился на мель или, того хуже, тонул, kaboutermannekes показывали душам мореходов дорогу к Земле мертвых. Без их помощи души несчастных обрекались на вечные скитания в море.
По Натали, застывшей тогда на скалистом берегу, нельзя было сказать, что она хоть одного из них от чего-нибудь защитит.
В то первое утро Элис долго валялась на пристани, слушая, как родители забрасывают друг друга идеями, на что бы такое потратить день, но при этом не встают с шезлонгов, а только переваливаются с боку на бок. Их кожа белела разводами от лосьона для загара, глаза были скрыты за темными очками, а переплетенные пальцы размыкались только тогда, когда приходила пора поменяться страницами газеты или сделать глоточек «Кровавой Мэри». Когда на пристани внезапно появилась и утробно зарычала собака, мать Элис встревоженно подобрала ноги. Из глубины леса послышался резкий, требовательный голос:
– Нила! Нила, ко мне, сейчас же! Она безобидная, просто страдает комплексом маленькой собаки, – добавил Томас.
Элис подмывало ответить: «Ты не такой, как я думала», но она прикусила язык.
Крепко зажав книгу в руке, она остановилась у черного хода в коттедж Томаса и глубоко вдохнула, стряхивая с ног следы леса: каплю смолы, мелкую пыль сухих листьев, лимонный отпечаток мха. Нет, она не впервые шла к нему в гости, но родители всегда знали, где она, махали и кричали ей вслед: «Не докучай и не сиди слишком долго». В этот миг она понимала, каково это – быть Натали: знать, чего делать не следует, и все равно это делать.
Краска на двери, кое-где грязно-коричневая, кое-где серая, вся была покрыта трещинами и волдырями, точно шкура крокодила. Она хлопьями опадала на землю, стоило провести по ней ладонью. Элис подвернула правый рукав рубашки, чтобы скрыть мокрый манжет, которым она бултыхала в озере, пока читала. Влажная ткань холодила кусочек кожи, но все тело пекло огнем, подергивало и покалывало. Элис раскачивалась на пятках, прижимая книгу к груди. Когда она коснулась дверной ручки, горячей от солнца, глядевшего сквозь сосны, та показалась ей электрической. Элис не убирала руки, позволяя горячей поверхности жечь ей ладонь.
Над озером поднялся ветерок, донесший до нее эхо голосов чаек и едкий запах черноспинок, гниющих на берегу после вчерашнего шторма. Элис подняла глаза и сквозь лабиринт сосновых веток посмотрела в умытое небо. У нее закружилась голова, и она крепче зажала в ладони дверную ручку.
«Приходите, всегда буду рад вам», – сказал он. Когда прозвучало это приглашение, мать Элис неуверенно кивнула, поглядывая на собаку Байбера, которая фыркала и скребла коготками деревянные планки. Отец выбрался из повидавшего виды адирондака[4]4
Адирондак – названный в честь американского горного хребта кантри-стиль, популярным представителем которого является одноименное деревянное кресло для отдыха.
[Закрыть], заставив пристань слегка качнуться под ним. С этим неожиданным движением что-то изменилось, и Элис ощутила, что они вдруг стали другими людьми, не теми, кем были всего несколько мгновений назад.
– Фелисити Кесслер, – сказала мать, протягивая руку. – Это мой муж, Нильс. Мы каждый август арендуем коттедж Рестонов. Вы должны знать Мирну, миссис Рестон.
– Родители нечасто меня выпускают, – он подмигнул Фелисити, и Элис с ужасом заметила, как покраснели щеки ее матери. – Имя Мирны – миссис Рестон – мелькало в разговоре, но я еще не имел удовольствия познакомиться.
– В этом отношении вам повезло, – брякнул отец.
– Нильс!
– Шучу, конечно. Моя жена подтвердит вам, мистер Байбер, что водить знакомство с таким… хорошо информированным человеком может быть полезным.
– Пожалуйста, я отзываюсь только на имя Томас.
На нем были темный свитер с рукавами, расходящимися у запястий, белая рубашка с пуговицами на воротнике и перепачканные краской брюки цвета хаки. В одной руке он держал плетеную корзину, доверху заполненную виноградом.
– Возьмите, – сказал он, вручая корзину Нильсу. – У нас его море. Позволять этим ягодам пропадать, когда они такие спелые, – настоящее преступление.
Не получив ответа, Томас продолжил гнуть свою линию. Настороженный взгляд Нильса Кесслера, похоже, не смутил его или вовсе остался незамеченным.
– Считайте это знаком примирения. Извинением за Нилу. У нас с ней много общего. Если верить моей матери, главное наше сходство в том, что мы совершенно не поддаемся дрессировке.
Тогда-то он и понравился Элис. А вплоть до этого момента она считала просто странным этого молодого человека в заляпанной краской одежде, с растрепанными волосами и глазами такого же серого цвета, каким рано утром бывает озеро. Чересчур уверенного в себе и чересчур высокого. И потом, Томас разглядывал их – хотя мать всегда повторяла Элис, что этого делать нельзя. Тем не менее он стоял и разглядывал их, вполне осознанно и не пытаясь этого скрыть, как будто мог пронзать взглядом их телесные оболочки и проникать туда, где они прятали свои слабости.
Элис не привыкла к такой непосредственной манере беседы, особенно на озере, где разговоры взрослых обычно отягощались излишним энтузиазмом и неискренностью. «Надо почаще собираться, пока вы здесь! Приходите на коктейли! Какие у вас замечательные детки! Я скоро загляну!» Окидывая мысленным взором предстоящий август, Элис понимала, что единственной радостью для нее будут привезенные с собой книги. Получить в соседи кого-то, кто совершенно не поддается дрессировке, казалось чудесным избавлением.
– Я Элис, – сказала она, наклоняясь, чтобы потрепать Нилу по голове. – Что это за собака?
Томас навис над ней. Его ресницы были черными и длинными, как у девочки, а волосы, тоже черные и длинные, сворачивались колечками вокруг воротника рубашки.
– Элис. Приятно познакомиться. Вряд ли кому-то под силу проследить ее родословную. У меня есть подозрения, но джентльменам не пристало разбрасываться скороспелыми выводами. На входе в городской рынок любит сидеть один бордер-колли, и компанию ему обычно составляет йорк. Нила заливается оглушительным лаем каждый раз, когда мы проезжаем мимо. Уверен, они приходятся ей родственниками.
Элис прикрыла глаза от солнца, пытаясь лучше разглядеть Томаса.
– Значит, вы с Нилой часто здесь бываете?
Он рассмеялся, но то был сухой, надтреснутый смех, без тени веселья.
– Господи, нет. Мои родители уже несколько десятилетий владеют этим домиком, но у них столько свободного времени, что отдыхать толком некогда. Богатым трудно расслабиться. Все время нужно за чем-нибудь наблюдать, появляться на каких-то мероприятиях, – он бросил взгляд на мать Элис и добавил: – Миссис Рестон, должно быть, упоминала, что они довольно состоятельные люди.
Фелисити медленно, натужно глотнула и потупила взгляд, уткнув его в доски пристани. Отец поперхнулся своей «Кровавой Мэри», потом расхохотался и похлопал Томаса Байбера по спине.
– А говорил, что никогда с ней не встречался. Ха!
Томас улыбнулся.
– До сих пор обстоятельства не позволяли мне проводить время в этом тихом уголке, – он окинул взглядом озеро, – но сия пора наступила раньше в этом году, и ее экспрессивный голос имел поразительное сходство с голосом моего отца. Одним словом, я здесь с июня, использую родительскую дачу в качестве студии. Я рисую, как вы могли догадаться, – он указал на свою одежду и пожал плечами. – И мой отец не считает это подходящим занятием.
Томас отступил на шаг и прищурился, изучая их. Его подбородок опустился, руки скрестились. Интересно, как они выглядят со стороны, подумала Элис. Вполне заурядно, решила она, как любая горстка людей, которая может сойти с поезда или встретиться вам на улице. Догадаться, что их что-то связывает, можно было лишь по мельчайшим, едва заметным деталям: по их манере приглаживать волосы ладонью; по решительно расправленным плечам; по светлой коже, на которой любят появляться веснушки; по какой-нибудь черте, эхом расходящейся по их лицам – курносый нос Фелисити достался Натали, светло-голубые глаза Нильса – Элис. Две сестры, одна красивая, вторая умная; отец, взгляд которого с годами становился угрюмей; мать, которая знала, как достичь некого равновесия между ними всеми. Они ничем не отличались от других семей, знакомых Элис.
Томас задумчиво покивал.
– Ваш приезд открывает мне новую возможность. Что, если я нарисую ваш портрет? Семейный, я имею в виду.
– Я не уверен, что…
Томас не дал Нильсу договорить:
– Вы обяжете меня, сэр, уверяю вас. Нельзя же без конца писать один только этот идиллический пейзаж. Березы, тсуги, чайки да вальдшнепы, лодки, снующие туда-сюда по озеру… Честно говоря, я с ума схожу.
Фелисити рассмеялась и поспешила сказать свое веское слово, прежде чем муж успеет возразить:
– Мы будем рады. Очень мило, что вы предложили. Как интересно!
– Вы могли бы оставить рисунок себе. Кто знает? Быть может, однажды он будет чего-нибудь стоить. Разумеется, столь же вероятно, что он не будет стоить ровным счетом ничего.
Элис видела, что отец взвешивает все за и против (первую колонку, вероятно, пополнила угроза в течение четырех недель расхлебывать гнев жены, в случае если он отклонит предложение Байбера), и удивлялась, почему он сомневается.
– Если вы будете рисовать нас всех вместе, почему бы и нет, – решился наконец Нильс. – С Элис, нашим начинающим орнитологом, вы уже познакомились. Ей четырнадцать, и осенью она переходит в девятый класс. А это Натали, наша старшая. В следующем месяце она начнет обучение в академии Уокер.
Элис только сейчас обратила внимание на то, что за время их беседы сестра ни разу не подняла головы, якобы увлеченная книгой, которую читала. Странно, если учитывать, что Натали давно привыкла быть в центре внимания. Она выглядела как новенькая кукла за блестящим витринным стеклом. Ее внешность толпами выманивала за порог неотесанных юнцов, каждый из которых почитал за честь исполнить какое-нибудь ее поручение: принести лимонаду, если Натали было жарко; раздобыть свитер, если она зябла; прихлопнуть муху, которая, не устояв перед ее неземным притяжением, подлетела слишком близко. Элис шагала в первом ряду ее обожателей: подражала ужимкам Натали перед зеркалом, когда оставалась одна; с тайным ликованием принимала ее обноски и жаждала перенять хотя бы малую толику беззастенчивой импульсивности сестры. В миловидности Натали была сила. Даже теперь, безразличная и вялая после нескольких недель поисков подходящего колледжа, во время которых ее укусила какая-то загадочная муха, она была ярким солнцем, звездой, вокруг которой все они вращались. Тот факт, что Натали не пыталась очаровать Томаса Байбера и даже замечать его не спешила, удивлял Элис. И еще удивительнее было то, что ни отец, ни мать не укоряли Натали за грубость и не настаивали, чтобы она поздоровалась. Томас же, со своей стороны, точно так же игнорировал Натали.
– Ау, Томас, ты здесь? Это Элис, – она постучала громче. Скользкая ручка повернулась у нее в ладони, и дверь со скрипом отворилась. – Томас?
Отец качался в лодке посреди озера. Натали отклонила ее предложение побросать в воду гальку, надела купальник, собрала ланч и сказала, что идет на городской пляж и компания ей не нужна. Мать пошла к подругам поиграть в бридж.
– Томас?
В глубине домика что-то заскреблось, и вот на пороге появился он. Выглядел он так, будто спал: опухшие глаза, отпечатки в виде маленьких полумесяцев на щеке, темные волосы спутаны – хотя меньше получаса назад Элис видела, как он вносил в дом бумажные пакеты.
– Ты ужасно выглядишь, – сказала она.
Томас улыбнулся ей и провел рукой по волосам.
– Элис. Какой неожиданный сюрприз.
– Я не вовремя?
– Брось. С чего ты взяла?
– Где Нила?
Элис привязалась к собачонке и носила в карманах объедки на случай, если вдруг встретит ее. Натали же, напротив, звала Нилу не иначе как злобной шавкой. «Она укусит тебя, если не будешь осторожной», – говорила она Элис. «Не укусит. Ты ревнуешь, потому что я ей нравлюсь». – «Это не помешало ей оторвать кусок от Томаса, а ведь он – ее хозяин». – «Я тебе не верю». – «А стоило бы, – Натали ухмыльнулась. – Я видела шрам».
Томас повернулся и пошел в главную комнату домика.
– Подозреваю, что Нила отправилась в гости к друзьям.
Его голые ступни оставляли следы в мелкой пыли на полу, и Элис шла по ним.
– Чертов мел, – сказал Томас, – пыль от него по всему дому.
– Над чем ты работаешь? Можно посмотреть?
– Не уверен, что картина готова для показа публике, но, если ты настаиваешь, пожалуй, могу устроить тебе предварительный просмотр. Стой тут.
Томас принялся перебирать стопку полотен на мольберте у окна, из которого открывался вид на озеро. Остановившись на одной из картин, он взял ее за края, прошел обратно через всю комнату, сел на старый бархатный диванчик и похлопал по подушке рядом с собой.
Обивка дивана цвета темного шоколада пошла пятнами, а местами и вовсе истерлась, по углам были растыканы большие вышитые подушки. Несмотря на обветшалое состояние, диван сохранял тень изящества. Та же тень лежала на всем, что жило в комнате. Чудесные книги в потрепанных переплетах, с плесенью на страницах; старинные напольные часы с потрескавшейся дверцей и звучным боем, который отмечал каждую четверть часа; дорогие на вид восточные ковры с оборванной каймой, – все это уже почти рассыпалось в прах, но было совершенным, как совершенно все то, что выглядит в точности так, как вам представляется правильным. Коттедж Рестонов, для сравнения, будучи в три раза меньше по размеру, был обставлен так, будто им владели спортсмены, хотя это было далеко от истины. Этот дом похож на Томаса, решила Элис: грустный и не без изъянов, но настоящий.
Она устроилась на диване рядом с ним, подобрав под себя ноги. Он развернул полотно, чтобы ей было видно. Это был меловой набросок пляжа под городом, увы, без птиц. Элис узнала контуры тсуг на фоне неба и береговую линию, которая начиная с определенной точки заворачивалась назад навстречу самой себе. Но, хотя она не раз видела эти места, работа Томаса сделала их незнакомыми. Пирс был обозначен темными, режущими штрихами, деревья торчали безлистыми, обугленными шпилями, а вода, казавшаяся сердитой, пеной разбивалась о скалы и налетала на берег.
– Почему ты так нарисовал? Страшно смотреть.
– Я должен поблагодарить тебя за то, что ты готовишь меня к критике. Так и задумано, Элис.
– Этот пляж красивый. Он выглядит вовсе не так.
– Но ты его узнала.
– Да.
– Ты узнала его, хотя он тебя пугает, кажется тебе темным и уродливым. Так, может быть, эти особенности всегда были присущи ему, просто ты предпочитала их не замечать. Ты не видишь уродства, потому что не хочешь его видеть. В этом состоит задача художника: заставлять людей смотреть на вещи – не только на вещи, но и на людей, и на места – так, как они никогда бы сами не посмотрели. Обнажать то, что спрятано под поверхностью.
Почти касаясь бумаги, Элис провела пальцем по линии древесного ствола. Заметив, что Томас смотрит на ее руки, она сунула их под колени.
– Зачем ты их прячешь? – его тон был терпеливым, но твердым. – Позволь взглянуть.
Она замерла в нерешительности, потом протянула руки ему на осмотр. Томас взял их в свои ладони, теплые и гладкие, как камень. Он внимательно изучал ее руки, переворачивая сначала правую, потом левую. Он медленно водил пальцами по каждому ее пальчику, обводя кругами костяшки и потирая кожу, как будто хотел стереть с нее что-то. Все это время он не сводил глаз с ее лица. Элис закусила щеку, стараясь не морщиться, но боль была острой, и она отдернула руки.
– Сиди спокойно. Почему ты ерзаешь?
– Мне больно.
– Вижу, – он отпустил ее руки, встал с дивана и, подойдя к окну, вернул набросок на мольберт. – Ты кому-нибудь говорила?
– Нет.
– Даже родителям?
Она покачала головой.
Томас пожал плечами.
– Я не доктор. Я, как считают некоторые, всего лишь художник. Но если тебе больно, нужно кому-нибудь об этом рассказать.
– Я рассказала тебе, верно?
Томас рассмеялся.
– Я не тяну на ответственную сторону.
Элис знала: что-то не так. Она жила с этим знанием уже некоторое время. Она хромала, когда вставала с постели по утрам. Не каждое утро, но достаточно часто, чтобы прекратить объяснять это случайностью – растянутой лодыжкой, синяком от камня или волдырем. Жар налетал по ночам, как внезапный шторм, кружа ей голову и раскрашивая щеки, а когда она поднималась и шла к аптечке за аспирином, исчезал. Сыпь испещряла ее туловище и исчезала вместе с жаром. Суставы воевали с телом, применяя простую, но эффективную тактику: воспаляя кожу вокруг коленей до неприглядной красноты, нагнетая постоянное, неприятное тепло, раздражавшее, как зуд. Она и раньше могла только мечтать о такой естественной грации, как у Натали, но в последнее время сделалась совсем деревянной и неуклюжей. Мячи, карандаши, ручки сумок выскакивали у нее из пальцев, будто хотели сбежать. Она запутывалась в собственных ногах, даже когда смотрела на них. Ночью время замедлялось до полной остановки. Чем старательнее Элис пыталась не думать о боли в суставах, тем дольше минутная стрелка переходила от деления к делению.
Однажды она сказала об этом матери, но очень расплывчато, прилагая все силы, чтобы ее голос звучал беззаботно. Мать питала склонность к бурным реакциям, и Элис не хотелось все лето провести в больнице. Но та, готовясь тогда к званому ужину, рассеянно ответила: «Болезнь роста. Пройдет. Увидишь».
– Иногда у меня трясутся руки, – сказала она Томасу.
– У меня тоже иногда трясутся руки. Глоточек виски в таких случаях отлично помогает.
Элис не могла сдержать улыбки.
– Сомневаюсь, что родители одобрят такое лечение.
– Хм. Пожалуй, ты права. Как думаешь, ты сможешь еще чуть-чуть посидеть спокойно?
– Наверное. А что?
– Хочу быстренько сделать набросок. То есть, если ты не против.
– Ты уже рисовал всех нас.
– Знаю. Но теперь я хочу нарисовать одну тебя. Можно или нет?
– Если только ты не будешь рисовать мои руки.
Он закатил рукава рубашки и покачал головой.
– Не начинай так рано ненавидеть части себя, Элис, ты слишком молода. Я не стану рисовать твои руки, если ты этого не хочешь, но они красивые. Подними их. Видишь? У тебя идеально заостренные пальцы. Тебе будет легче, чем большинству людей, держать кисточку или играть на музыкальном инструменте из‑за расстояния от среднего сустава пальца до его кончика. Идеальные пропорции, – он взял карандаш и заточил его о квадратик наждачной бумаги. – Почему мы не умеем восхищаться малой толикой совершенства? Если размах не делает его очевидным, мы не считаем нужным его замечать. Я нахожу это в высшей степени скучным.
– Птицы совершенны. Но большинство людей не обращают на них никакого внимания.
– Что ж, если птицы совершенны, то ты тоже. И я представить не могу, чтобы кто-то сумел не заметить тебя, Элис. Подними-ка руку. Я хочу, чтобы ты ее изучила.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?