Текст книги "Дева в голубом"
![](/books_files/covers/thumbs_240/deva-v-golubom-47704.jpg)
Автор книги: Трейси Шевалье
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Естественно. У тебя кошмары. В голубом цвете.
– Мне просто захотелось с тобой поделиться. Из-за них я так устаю в последнее время.
– Впредь сразу буди меня.
– Ладно.
Я знала, что никогда этого не сделаю. В Калифорнии я разбудила бы его не задумываясь, в ту же минуту, но теперь что-то переменилось, и поскольку Рик остался прежним, то, стало быть, дело во мне.
– Как твои занятия?
Я пожала плечами, раздраженная, что он сменил тему.
– Нормально. Впрочем, нет. Ужасно. Снова нет. А-а, не знаю. Иногда мне кажется, что я никогда не смогу быть акушеркой во Франции. Мне не удалось найти верных слов, когда младенец начал задыхаться. Если я даже на это не способна, то о какой помощи при схватках можно говорить?
– Но ведь дома ты работала и с латиноамериканками.
– Это не то. Положим, они не говорили по-английски, но и от меня не требовалось говорить по-испански. А здесь на французском все – больничное оборудование, лекарства, дозировка.
Рик отодвинул тарелку и нагнулся ко мне, упершись локтями в стол.
– Слушай, Элла, куда подевался твой оптимизм? Надеюсь, ты не собираешься вести себя как французы? С меня этого и на работе вполне хватает.
Даже памятуя о своем отношении к пессимизму Жана Поля, я не удержалась от того, чтобы повторить его слова:
– Я просто пытаюсь быть реалисткой.
– Да, и это на работе мне приходилось слышать.
Я хотела было огрызнуться, но вовремя остановилась. Да, это правда, во Франции оптимизма у меня поубавилось. Может, я невольно усваивала здешний стиль. Рик старался во всем найти светлую сторону, отсюда и его успешная карьера. Между прочим, именно поэтому к нему французы и обратились, именно поэтому мы здесь. Так что я почла за благо промолчать.
Ночью мы занимались любовью. Рик изо всех сил старался не замечать моего псориаза. Потом я лежала на спине, терпеливо ожидая прихода сна, а с ним и кошмара. И он пришел, только на сей раз не такой, как обычно, все виделось намного отчетливее. Голубое облако висело надо мной, как яркое полотно, и оно плавно покачивалось, обретая плотность и форму. Я проснулась от слез и звучащих в ушах голосов.
– Платье, – прошептала я, – это было платье.
Наутро я заспешила в библиотеку. В регистратуре оказалась женщина, и мне пришлось приложить усилия, чтобы скрыть разочарование и раздражение из-за отсутствия Жана Поля. Я бесцельно послонялась по залам, ощущая на себе взгляд библиотекарши, и в конце концов решилась спросить, когда появится Жан Поль.
– Сегодня его не будет, – слегка нахмурилась она. – И в ближайшие несколько дней не будет. Он уехал в Париж.
– В Париж? Что ему там понадобилось? – не удержалась я.
Женщина явно удивилась вопросу.
– Сестра выходит замуж. Он вернется после выходных.
– Ясно. Merci.
Я повернулась и пошла к выходу. Чудно было думать, что у Жана Поля есть семья, сестра. «Проклятье», – выругалась я, стремительно спускаясь по лестнице и выходя на площадь. Madame из boulangerie стояла у фонтана и разговаривала о чем-то с женщиной, благодаря которой я впервые оказалась в библиотеке. Увидев меня, они умолкли и долго-долго смотрели в мою сторону, прежде чем вернуться к разговору. Черт бы вас побрал! Никогда я не чувствовала себя такой одинокой, такой незащищенной.
В воскресенье мы были приглашены на обед к одному из коллег Рика – наш первый выход в свет, не считая рюмки-другой со знакомыми Рика по работе. Я немного нервничала и все не могла решить, что же надеть на себя: понятия не имела, как принято во Франции одеваться к обеду, есть какой-нибудь ритуал или можно положиться на собственный вкус.
– Надеть платье? – приставала я к Рику.
– Да надевай что хочешь, – отмахивался он. – Кому какое дело?
«Мне есть дело, – думала я, – вдруг что-нибудь не то надену».
К тому же у меня была еще одна головная боль: день жаркий, а я терпеть не могу, когда исподтишка разглядывают пятна у меня на коже. В конце концов я остановилась на платье стального цвета без рукавов, доходящем до икр, и светлом льняном жакете. Я решила, что такое одеяние годится на любой случай, но когда хозяева, Шанталь и Оливье, открыли нам двери своего большого загородного дома и я увидела на нем джинсы и светлую спортивную фуфайку, а на ней шорты цвета хаки, то почувствовала себя старомодной расфуфыренной дурой. Они вежливо улыбнулись мне и столь же вежливо приняли принесенные нами цветы и вино, но от меня не укрылось, что Шанталь положила цветы, даже не разворачивая, на буфет в столовой, а тщательно выбранная бутылка вина так на столе и не появилась.
У Шанталь и Оливье было двое детей, таких тихих и смирных, что я даже не узнала, как их зовут. В конце обеда они встали и исчезли в доме, словно повинуясь неслышимому для взрослых звону колокольчика. «Наверное, телевизор пошли смотреть», – подумала я и втайне позавидовала им: наша взрослая беседа казалась утомительной, а порой и мрачной. Рик и Оливье в основном обсуждали дела на фирме, говорили они по-английски. Мы с Шанталь неловко пытались поддержать разговор на смеси английского и французского. Я попробовала было ограничиться одним французским, но стоило Шанталь почувствовать, что мне трудно подобрать нужное слово, как она переходила на английский. Настаивать было бы невежливо, так что и мне приходилось возвращаться к английскому, пока предмет не будет исчерпан; затем, после паузы, я вновь заговаривала о чем-то другом по-французски. В общем, получилось нечто вроде светской дуэли; по-моему, ей доставляло скрытое удовольствие демонстрировать, насколько ее английский лучше моего французского. Судя по всему, к пустой болтовне Шанталь вкуса не испытывала, за какие-то десять минут она высказалась по поводу событий в самых горячих точках планеты – Боснии, Израиле, Северной Ирландии, – а когда выяснилось, что на достойном уровне поддержать этот разговор я не могу, презрительно фыркнула.
И Оливье, и Шанталь ловили буквально каждое слово Рика, меня же едва слушали, хотя в отличие от него я старалась говорить с хозяевами на их родном языке. Вообще-то терпеть не могу сравнивать себя с Риком – в Штатах мне это и в голову бы не пришло.
Уехали мы под вечер, обменявшись с хозяевами поцелуями и пообещав на прощание пригласить их к себе в Л иль.
«Вот веселья-то будет», – подумала я.
Когда дом скрылся из виду, я стащила с себя насквозь промокший от пота жакет. В Штатах было бы не важно, видят друзья пятна у меня на руках или нет. Правда, будь мы в Штатах, никакого псориаза у меня бы не было.
– Славная пара, правда? – начал Рик наш обычный обмен мнениями.
– Они не прикоснулись ни к вину, ни к цветам.
– Да, но ведь у них целый винный погреб. Классный дом.
– Знаешь, я как-то не задумывалась об их материальном преуспевании.
Рик искоса посмотрел на меня:
– Похоже, тебе там не понравилось, малыш. Что-нибудь не так? Что именно?
– Не знаю даже. Просто мне кажется… просто мне кажется, что я здесь чужая, вот и все. У меня не получается говорить с людьми, как в Штатах. За все время, что мы во Франции, единственным человеком, с кем мне удается поддерживать более или менее связный разговор, стал, если не считать мадам Сентье, Жан Поль, а впрочем, и это нельзя назвать нормальной беседой. Скорее уж пикировка, скорее…
– Кто такой Жан Поль?
– Библиотекарь в Лиле, – как можно небрежнее бросила я. – Он помогает мне разобраться с генеалогией. Сейчас он уехал, – добавила я ни к селу ни к городу.
– И что же вы там вдвоем накопали?
– Да не много. Кое-что сообщил мой швейцарский кузен. Знаешь, раньше мне казалось, что чем больше знаешь о своей французской родословной, тем легче здесь жить, но теперь я вижу, что это не так. Во мне все еще видят американку.
– Так ты и есть американка, Элла.
– Да знаю я, знаю. Но неплохо бы хоть чуть-чуть перемениться, пока я здесь.
– А зачем, собственно?
– Зачем? Затем… затем, что иначе я слишком бросаюсь в глаза. В людях хотят видеть нечто привычное, хотят, чтобы они походили на других. К тому же на тебя неизбежно оказывает воздействие окружающая обстановка, люди, их образ мышления, язык. Все это меняет тебя, хотя бы немного.
Рик выглядел явно озадаченным.
– Но ведь ты – то, что ты есть.
Он сменил полосу движения, да так внезапно, что следующие за нами машины возмущенно засигналили.
– Тебе совершенно нет нужды меняться ради кого-то.
– Я не то имею в виду. Речь идет скорее об адаптации. Ну как бы это объяснить? Скажем, в здешних кафе не подают кофе без кофеина, стало быть, приходится либо пить поменьше настоящего кофе, либо не пить вовсе.
– На работе секретарша варит мне кофе без кофеина.
– Рик…
Я умолкла и досчитала до десяти. Похоже, он нарочно не желал понимать меня, придавая моим метафорам буквальный смысл.
– А я думаю, тебе будет гораздо проще, если ты выбросишь все это из головы, адаптацию и все такое прочее. Тогда люди будут воспринимать тебя такой, какова ты есть.
– Может, ты и прав.
Я посмотрела в окно. Сам-то Рик умеет выглядеть своим в любой компании, не прилагая никаких усилий. Это как его прическа, она выглядит так естественно, что никто не обращает внимания, не находит странной. А я, наоборот, как ни стараюсь войти в среду, все равно торчу, как небоскреб среди пятиэтажек.
Рику надо было на часок заскочить на работу. Сначала я хотела посидеть в приемной и почитать либо поиграть на компьютере, но настроение было настолько скверное, что раздумала и пошла прогуляться. Контора Рика находилась в самом центре Тулузы, в районе узких улочек и бутиков, у витрин которых, как и всегда по воскресеньям, болталось полно людей. Я растворилась в толпе, разглядывая элегантные наряды, изделия из золота, дамское белье. Его культ во Франции неизменно поражал меня, даже в крохотных городках вроде Лиль-сюр-Тарн имеются специальные магазины дамского белья. Глядя на все эти немыслимые изделия, кружево, фасоны, призванные подчеркнуть женскую красоту, я с трудом могла вообразить, что все это на самом деле носят. Во всем этом нарочитом подчеркивании сексуальности есть что-то сугубо неамериканское.
По правде говоря, я настолько не похожа на французских горожанок, что нередко ощущаю себя в их кругу невидимкой, странным призраком, отступающим в сторону, чтобы дать им пройти. На дамах, прогуливающихся по улицам Тулузы, можно было увидеть сшитые на заказ блейзеры и джинсы, а в ушах и на шее – скромные украшения из золота. Туфли исключительно на высоких каблуках. Прически опрятные, дорогие, брови тщательно выщипаны, кожа ухожена. Таких женщин как раз легко представить в изысканном бюстгальтере или лифе, шелковой комбинации, доходящей до бедер, чулках, подвязках. К своему внешнему виду они относятся очень серьезно. Проходя по улицам, я ловила на себе взгляды, критически оценивающие мои слишком длинные, до плеч, волосы, отсутствие косметики, слишком мятый лен, грубые сандалии без каблуков, считающиеся модными в Сан-Франциско. Пари держу, во взглядах их мелькала жалость.
«Интересно, – подумала я, – догадываются они, что я американка? Неужели это так бросается в глаза?»
Наверное. Я и сама издали распознала какую-то американскую пару средних лет исключительно по одежде и манере держаться. Они разглядывали в витрине шоколадные изделия, решая, стоит ли вернуться сюда на следующий день и купить что-нибудь домой.
– Как думаешь, в самолете не растает? – спросила женщина.
Широкобедрая, приземистая, в свободной блузе, брюках и кроссовках, она стояла, широко расставив ноги и слегка согнув колени.
– Ты что, дорогая, на высоте тридцать пять тысяч футов, говорят, по-настоящему холодно. Не растает, но запачкать все вокруг вполне может. Так что давай что-нибудь еще поищем.
У мужчины был изрядный животик, который еще больше подчеркивался туго натянутым поясом. Бейсболки на голове не было, но вполне могла бы быть. Скорее всего, он оставил ее в гостинице.
Американцы как по команде посмотрели друг на друга и ослепительно улыбнулись. В глазах у них светилась неизбывная надежда. Их непосредственность раздражала меня. Я круто свернула в ближайший переулок. Позади раздался мужской голос: «Прошу прощения, мисс, sea-view-play». Я не повернулась. Я чувствовала себя как подросток, которому неловко за своих родителей перед сверстниками.
Я вышла к Музею августинцев – комплексу старинных кирпичных зданий, где хранится недурная коллекция картин и скульптур, и огляделась по сторонам. Пары нигде не видно. Я нырнула внутрь.
Купив билет, я толкнула дверь и вошла под монастырские своды; взгляду открылась мирная, залитая солнцем площадка, посередине которой был разбит ухоженный садик и огород, а во все стороны радиально расходились коридоры, уставленные вдоль стен скульптурами. В одном из них я обнаружила бесконечную череду каменных изваяний псов со вздернутыми мордами, заливающихся звонким лаем. Я обошла площадку, пересекла сад, полюбовалась клубникой, латуком, высаженным аккуратными рядами, небольшими участками эстрагона, полыни, мяты трех видов и розмариновым кустом. Я сняла жакет и присела ненадолго, подставив псориаз солнечным лучам и не думая ни о чем, с закрытыми глазами.
Потом заставила себя подняться и заглянуть в находящуюся тут же церковь. Размером она была с настоящий монастырь, но скамьи и алтарь убраны, а по стенам развешаны картины. Никогда раньше не бывала в церкви, столь откровенно используемой в качестве картинной галереи. Я остановилась на пороге, дивясь тому, как обширное, ничем не заполненное пространство над картинами словно поглощает и уменьшает их в размерах.
Повинуясь какой-то вспышке, уловленной боковым зрением, я остановила взгляд на картине, висящей на противоположной стене. На нее упал луч света, и все, что мне было видно, – голубое пятно. Часто моргая, ощущая странную резь в желудке, я двинулась в ту сторону.
Это было изображение Иисуса, снятого с креста. С головой, покоящейся на коленях какого-то старика. Он лежит на холсте, разостланном на земле. На него внимательно смотрят моложавый мужчина и юная женщина в желтом платье, а в центре – Дева Мария, прикрывающая удивленное лицо платком точно такого же голубого цвета, который является мне во сне. Сама по себе картина статична, композиция ее четко выверена и неподвижна, все персонажи расставлены по местам, поворот головы, движение рук – все рассчитано до миллиметра. И лишь лицо Девы, образующее центр полотна, словно движется и меняет выражение на глазах зрителя: она взирает на убиенного сына, и во взгляде ее, выражающем – что подчеркнуто чисто колористическими средствами – внутреннее напряжение, странно сочетаются страдание и умиротворенность.
В какой-то момент, пока я стояла неподвижно перед картиной, пальцы у меня самопроизвольно сложились в крест. Такого со мной прежде не случалось.
На табличке, висящей рядом с картиной, я прочитала название и имя художника. Стояла я долго, все сильнее ощущая, как сгущается вокруг меня сама церковная атмосфера. Я вновь перекрестилась, прошептала: «Помоги мне. Святая Дева» – и рассмеялась.
Никогда бы не подумала, что в нашей семье был живописец.
3. Бегство
Изабель выпрямилась и посмотрела на кровать, где спали дети. Жакоб уже проснулся и сидел, обхватив руками ноги и прижав подбородок к коленям. У него был самый острый в семье слух.
– Лошадь, – тихо вымолвил он.
– Лошадь, – повторила шепотом Изабель, толкая Этьена в бок.
Тот, толком еще не проснувшись, вскочил, натянул штаны и принялся трясти спящего Бертрана. Его темные волосы взмокли от пота. Вдвоем с Бертраном они скользнули вниз по лестнице, и в этот самый момент кто-то забарабанил в дверь. С сеновала Изабель было видно, как мужчины стискивают в руках топоры и ножи. Откуда-то из глубины дома со свечой появилась Анна. Проговорив что-то через щель в двери, Жан отложил топор и потянул в сторону задвижку.
Камердинера герцога де Эгля здесь знали хорошо. Он всегда останавливался в доме Турнье, когда приезжал собирать дань с крестьян близлежащих деревень, аккуратно делая записи в книге, переплетенной в телячью кожу. Низкорослый, толстый, лысый, он компенсировал недостаток роста громовым голосом, который Жан тщетно пытался заглушить. С таким голосом, как у него, секретов не удержать.
– Герцог убит в Париже!
Анна судорожно вдохнула и выронила из рук свечу. Изабель машинально перекрестилась, вцепившись ногтями в шею, огляделась вокруг. Все четверо детей сидели в ряд, рядом с ними, на самом краю кровати, неловко примостилась Сюзанна, которой явно мешал огромный выпирающий живот. «Уже недолго осталось», – подумала Изабель, автоматически прикидывая сроки. Применения старым знаниям не было, но забываться они не забывались.
Маленький Жан играл с ножом, который брал с собой даже в постель. Жакоб сидел молча, полуприкрыв глаза, большие и карие, как у матери. Мари и Дебора сидели, прижавшись друг к другу. Дебора дремала, у Мари, напротив, глаза так и сверкали.
– Maman, a что такое «убит»? – Голос ее прозвучал так, словно кто-то застучал ложкой о дно медной кастрюли.
– Тсс.
Изабель передвинулась в изножье кровати, чтобы лучше слышать слова камердинера. Сюзанна села рядом, и обе они наклонились вперед, упершись руками в перила лестницы.
– …Десять дней назад, на бракосочетании Генриха Наваррского. Городские ворота были заперты, и тысячи приверженцев истины стали жертвами резни.
Вместе с нашим герцогом – адмирал Колиньи. И Парижем дело не ограничилось. Честных людей убивают по всей стране.
– Но здесь-то нас, сторонников истины, католикам не достать, – возразил Жан. – Мы слишком далеко от Парижа.
– Говорят, со стороны Менда движется отряд солдат, – прогремел камердинер. – Хотят воспользоваться гибелью герцога. И конечно же, первым они схватят вас, его синдика. Герцогиня спешно направляется в Але. Через несколько часов она будет здесь. Ради спасения семьи вам бы лучше присоединиться к нам. Герцогиня приглашает только вас – семейство Турнье, на остальных это не распространяется.
– Нет.
Это была Анна. Она зажгла потухшую свечу и, слегка ссутулившись, с серебряной косой через всю спину, твердо стояла посреди комнаты.
– Нам нет никакой нужды покидать свой дом, – продолжила она. – Здесь мы в безопасности.
– И урожай надо собрать, – добавил Жан.
– Ладно, но если вдруг передумаете, имейте в виду, вся ваша семья – и каждый ее член в отдельности – может присоединиться к свите герцогини.
Изабель показалось, что она уловила взгляд, брошенный камердинером на Бертрана. Сюзанна, глядя на мужа, зябко поежилась. Изабель взяла ее за руку – она была холодна как лед. Она перевела взгляд на детей. Девочки, еще слишком маленькие, чтобы отдавать себе отчет в происходящем, снова заснули; Жакоб по-прежнему сидел, упершись подбородком в колени; маленький Жан был одет и, прислонившись к перилам, выжидательно смотрел на взрослых.
Камердинер отправился по другим домам предупредить о надвигающейся беде. Жан запер дверь на щеколду и положил топор на пороге; Этьен с Бертраном направились в амбар – запереть изнутри. Анна подошла к камину, поставила свечу на доску и, встав на колени, разгребла золу. Сначала Изабель показалось, что старуха собирается разжечь огонь, но выяснилось, что это не так.
– Что это она там делает? – Изабель вцепилась в руку Сюзанны и кивнула в сторону камина.
Сюзанна смахнула слезу со щеки и посмотрела на мать.
– В камине заключена магическая сила, – прошептала она наконец. – Эта сила защитит дом. Maman молится ей.
Магическая сила. Чудо. О ней все эти годы говорили, но как-то невнятно, Этьен и Сюзанна ничего не объясняли, а Жана и Анну Изабель спросить не решалась.
– Но что она собой представляет? Что там в камине? – На сей раз Изабель решила докопаться до правды.
– Не знаю. – Сюзанна покачала головой. – Да к тому же и говорить нельзя – сила уйдет. Я и без того слишком много сказала.
– Но почему она молится? Ведь месье Марсель говорит, что в молитве нет никакого чуда.
– Это старше молитвы и старше месье Марселя с его уроками.
– Но не старше Бога. Не старше Святой Девы, – едва слышно проговорила Изабель.
На это Сюзанна не нашла что ответить.
– Если мы уйдем из дому, – заговорила она о другом, – если отправимся с герцогиней, защиты у нас не останется.
– Как же не останется? Нас защитят люди герцогини, их мечи, – возразила Изабель.
– Так ты идешь?
Изабель промолчала. Как убедить Этьена? Камердинер, когда был здесь, и в сторону его не посмотрел. Он знает, что Этьен никуда не уйдет.
Вернулись в дом Этьен с Бертраном, Этьен сел с родителями за стол. Жан посмотрел на Изабель и Сюзанну:
– Отправляйтесь спать. За домом мы приглядим.
Но они не сводили глаз с Бертрана, переминавшегося с ноги на ногу посредине комнаты. Он, в свою очередь, посмотрел на Сюзанну, словно ожидая какого-то знака. Изабель наклонилась к ней.
– Тебя защитит Бог, – прошептала она ей прямо в ухо. – Бог и люди герцогини.
Она села на лавку, поймала взгляд Анны, смело встретила его.
«Все это время, – думала она, – ты попрекала меня моими волосами, а сама молишься своему чуду».
Они с Анной не сводили глаз друг с друга. Анна сдалась первой.
Изабель пропустила кивок Сюзанны, но не то, что за ним последовало. Бертран решительно повернулся к Жану.
– Сюзанна, Дебора и я – все мы уходим в Але вместе с герцогиней де Эгль, – заявил он.
Жан посмотрел на Бертрана.
– Ты отдаешь себе отчет в том, что, если уйдешь, все теряешь? – спокойно осведомился он.
– Мы все потеряем, если останемся. Сюзанне скоро рожать, далеко ей не уйти. И бегать она не может. С появлением католиков у нее не останется ни единого шанса.
– Ты что же, не веришь в этот дом? В дом, где никогда не умирали дети? Где Турнье благоденствуют уже сто лет?
– Я верю в истину, – ответил Бертран. – И только в нее.
Казалось, эти слова, страсть, которой они дышали, прибавили ему и значительности, и роста. Только сейчас Изабель обнаружила, что на самом деле он выше ее свекра.
– Когда ваша дочь выходила замуж, вы не дали за ней приданого, потому что мы остались жить в вашем доме. Все, о чем я прошу, – одна лошадь. Мне хватит такого приданого.
Жан недоверчиво посмотрел на него:
– Ты хочешь, чтобы я дал тебе лошадь, а ты заберешь мою дочь и внуков?
– Я хочу спасти вашу дочь и внуков.
– Разве не я глава семьи?
– Я признаю только одного главу – Бога. Я должен служить истине, а не вашим чудесам.
Изабель и не предполагала, что Бертран может быть так настойчив. После того как Жан и Анна выбрали его в мужья Сюзанне, он только и знал, что работать не покладая рук. И никогда не перечил Жану.
С его появлением в доме стало спокойнее, Бертран затевал шуточные схватки с Этьеном, учил маленького Жана обстругивать веточки, смешил детей, рассказывая им по вечерам у огня байки про волка и лисицу. К Сюзанне он относился с такой нежностью, что Изабель становилось завидно. Раз или два она видела, как он подавляет гнев; казалось, он скапливался у него где-то в животе, ожидая такого момента, как нынче, чтобы излиться наружу.
И тут Жан удивил всех.
– Ладно, отправляйся, – резко бросил он. – Только получишь не лошадь, а осла.
Он повернулся, прошагал к амбару, рывком открыл дверь и скрылся внутри.
Этьен посмотрел на Изабель, затем опустил взгляд себе на руки; тут она и поняла, что никогда им не последовать за Бертраном. Для Этьена актом протеста стала женитьба, на другой у него не осталось силы воли.
Изабель нагнулась к золовке.
– Когда поедешь на осле, – прошептала она, – садись боком, так будет лучше ребенку. Раньше времени на свет не появится. Поезжай боком, – повторила Изабель, ибо Сюзанна, казалось, не слушала ее, в ужасе глядя куда-то вдаль.
Наконец она повернулась:
– Как Святая Дева въезжала в Египет?
– Да. Да, как Святая Дева.
За долгое время они впервые помянули ее. Дебора и Мари спали, завернувшись в одну простыню, когда Сюзанна с Изабель пришли незадолго до рассвета будить Дебору. Они старались никого не потревожить, но Мари тоже проснулась и захныкала.
– Почему Дебора уходит? Ну почему она уходит?
Следом открыл слипающиеся глаза Жакоб. Поднялся и Маленький Жан, который спал, так и не раздеваясь.
– Куда они, мама? – прошептал он. – А солдат они увидят? Лошадей, знамена? Может, и дядю Жака встретят?
– Дяди Жака не может быть среди солдат-католиков. Он воюет на севере, в армии адмирала Колиньи.
– Но ведь камердинер сказал, что Колиньи убит.
– Это верно.
– Выходит, дядя Жак может вернуться?
Изабель промолчала. Жак Турнье ушел в армию десять лет назад, вместе со сверстниками из Мон-Лозера. За все это время дома он был лишь однажды – покрытый шрамами и доверху набитый всякими историями, в том числе и про братьев Изабель, которых пронзили одной и той же пикой. «Как оно и положено близнецам», – мстительно добавил Жак и рассмеялся, увидев, что Изабель отвернулась. Маленький Жан боготворил Жака. Изабель ненавидела его – человека, чей взгляд, ни на секунду на ней не задерживаясь, тем не менее преследовал ее повсюду. Этьена он подбивал на всякие грубые забавы, и ее это выводило из себя. Но долго он дома не пробыл – запах крови и воинственный дух оказались сильнее, нежели семейные узы.
Дети посыпались вслед за женщинами вниз по лестнице и вышли во двор, где мужчины навьючивали на осла кое-какой скарб и еду: козий сыр и батоны жесткого каштанового хлеба, поспешно испеченного Изабель еще ночью, пока не рассвело.
– Трогаемся, Сюзанна, – махнул рукой Бертран.
Сюзанна огляделась в поисках матери, но Анна так и не вышла на улицу. Она крепко обняла Изабель и трижды расцеловалась с ней.
– Боком, не забывай – боком, – прошептала Изабель. – И если начнутся схватки, немедленно вели Бертрану остановиться. Да помогут вам Мадонна и святая Маргарита благополучно добраться до Эля.
Сюзанну подсадили на осла, где она устроилась между тюками, свесив ноги на одну сторону.
– Adieu, papa, petits.[12]12
Прощайте, отец, малыши (фр.).
[Закрыть]
Она кивнула отцу и детям. Дебора взобралась Бертрану на спину, он взялся за свободный конец веревки, закрепленной на недоуздке, почмокал, ударил осла пятками в бока и быстро двинулся вниз по горной тропе. Этьен и Маленький Жан отправились проводить их до поворота на Эль, где они и должны были присоединиться к кортежу герцогини. Сюзанна оглянулась и не сводила взгляда с Изабель, пока не исчезла из виду. Лицо ее было бледно и печально.
– Дедушка, почему они уезжают? Почему Дебора уезжает? – спросила Мари.
Почти ровесницы – всего неделя разницы, – кузины всегда были неразлучны. Жан отвернулся. Мари пошла в дом следом за Изабель и примостилась рядом с Анной, занятой огнем в очаге.
– Почему, ну почему Дебора уехала? – повторяла она, пока Анне это не надоело, и она отшлепала внучку.
Война войной, а урожай не ждет. Мужчины, как обычно, отправились в поле, а Жан – на косовище, неподалеку от дома. Вопреки обыкновению Изабель за ним не последовала, они с Мари остались дома помогать Анне делать варенье. Маленький Жан и Жакоб, хоть рост едва позволял ему удерживать грабли, трудились с отцом и дедом, сгребая рожь в снопы.
Изабель с Анной почти не разговаривали, словно отъезд Сюзанны замкнул им уста. Изабель дважды отвлекалась от дела, глядя куда-то в пространство и чертыхаясь, когда ладони ей обжигали горячие сливы. В конце концов Анна оттолкнула ее в сторону.
– Варенье слишком дорогая вещь, чтобы попусту разбрасываться добром.
Занявшись мытьем посуды, Изабель часто выходила на порог глотнуть свежего воздуха и послушать тишину, разлитую в долине. Как-то раз за ней последовала Мари. Она встала рядом с матерью на пороге, вытирая ручонки, красные от сливового сока, – она перебирала плоды, откладывая в сторону незрелые и гнилые.
– Maman, – наученная горьким опытом, девочка говорила тихо, – maman, почему они уехали?
– Потому что им страшно, – секунду помолчав и вытирая пот с висков, ответила Изабель.
– Страшно чего?
– Они боятся плохих людей, которые могут сделать им больно.
– К нам идут плохие люди?
Скрывая от Мари дрожащие руки, Изабель засунула их под фартук.
– Да нет, chérie[13]13
Милая (фр.).
[Закрыть], не думаю. Просто они нервничают, ведь у Сюзанны скоро будет ребеночек.
– А скоро я увижу Дебору?
– Скоро.
От отца Мари унаследовала голубые глаза и, к радости Изабель, его же светлые волосы. Окажись они рыжими, Изабель обязательно перекрасила бы их соком черного каштана. Сейчас Мари смотрела на нее своими блестящими глазками пристально и тревожно. Изабель не умела лгать дочери.
В полдень, когда Изабель принесла мужчинам обед, на поле появился Пьер Ле Форе. Он назвал имена беглецов – их оказалось не много, в основном те, у кого было чем поживиться, или дочери, которым грозит поругание, или, наконец, давние связи с герцогом.
Самую удивительную новость он приберег под конец.
– Ушел месье Марсель, – с плохо скрываемой радостью объявил он. – На север, через Мон-Лозер.
Повисло молчание. Жан взялся за косу.
– Он вернется, – коротко бросил он, возвращаясь к работе.
Пьер Ле Форе секунду наблюдал за его размеренными движениями, затем озабоченно огляделся, словно вспомнив, что солдаты могут появиться каждую минуту, и, подозвав пронзительным свистом собаку, быстро ушел.
Нынче утром работа в поле не клеилась. Не говоря уж об отсутствии Бертрана и Сюзанны, работники, нанятые Жаном, так и не появились, опасаясь, видно, связываться с семьей, принадлежащей герцогскому клану. Мальчики не поспевали за взрослыми, так что Жану с Этьеном то и дело приходилось откладывать косы и браться за грабли.
– Давайте я займусь жнивьем, – вызвалась Изабель, радуясь возможности отделаться от Анны и вырваться из угрюмой атмосферы дома. – Твоя мать, maman, и без меня справится с вареньем. Жакоб с Мари ей помогут. Ну пожалуйста. – Изабель редко называла Анну maman, только когда надо было подольститься.
К ее радости, мужчины согласились. Жакоб отправился домой, а Изабель с Маленьким Жаном пристроились в кильватер к косцам, ловко сбивая рожь в стога, выравнивая их и оставляя сушиться. Работали они споро, вскоре вся одежда пропиталась потом. Время от времени Изабель отставляла грабли и прислушивалась. Небо, огромное и пустое, было покрыто желтоватой пленкой. Казалось, весь мир притих, ожидая чего-то вместе с ней.
Первым их услышал Жакоб. Где-то ближе к наступлению сумерек он появился на границе поля и не переводя дыхания бросился к своим. Все остановились, глядя на него. У Изабель бешено колотилось сердце. Добежав до взрослых, мальчик согнулся пополам и принялся жадно глотать воздух.
– Ecoute, papa[14]14
Послушай, папа (фр.).
[Закрыть],– вот и все, что он выдавил из себя, когда смог наконец заговорить, и указал в сторону долины.
Все прислушались. Поначалу Изабель уловила только пение птиц и собственное дыхание. Затем издали донесся глухой стук копыт.
– Десять. Десять лошадей, – объявил Жакоб.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?