Читать книгу "Катерина. Муж мой единственный (Враг мой любимый 3)"

Я шагнул к нему. Брат не отступил. Между нами осталось расстояние одного удара, одного вдоха, одной правды, которую мне не хотелось слышать.

– Она сама назвала себя моей.

– До того, как ты поверил Потоцкому. До того, как оставил её в доме, где над ней издевались. До того, как она сидела в камере, а ты развлекался с продажными девками.

Каждое «до того» било сильнее кулака. Я мог бы разбить ему лицо, но тогда слова остались бы во мне навсегда, вонзённые в мясо обломками зубов. Поэтому я заставил руки разжаться.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы ты нашёл её не как хозяин, потерявший вещь. Найди как мужчина, который задолжал ей правду.

– Я ничего ей не должен.

Ложь обожгла язык.

Я должен был ей свободу, которую принёс слишком поздно. Должен был доверие, которое отнял при первой возможности. Должен был каждую ночь, проведённую ею рядом с Потоцким, каждый удар, каждый синяк, каждый раз, когда она ждала меня и убеждала себя, что не дождётся.

– Конечно, – холодно произнёс Глеб. – Это она должна тебе: за шлюх, водку и кровь на рубахе.

Я схватил его за ворот, но вместо удара прижался лбом к его лбу. Меня трясло. Брат держался неподвижно, позволяя мне висеть на нём, как когда-то в детстве, когда после похорон я просыпался от крика и бежал в его постель.

– Если он коснулся её… – Голос сорвался, и от этого унижения в горле стало тесно. – Если она позволила ему… Я не знаю, что сделаю, Глеб. Я хочу быть благородным, хочу помнить, через что она прошла, но как представлю его руки на ней, меня выворачивает. Внутри словно крюками цепляют кишки и медленно вытягивают через рот.

– Тогда не представляй. Найди и спроси.

– А если ответ меня убьёт?

– Значит, хоть раз умрёшь от правды, а не от собственных выдумок.

Я отпустил брата. Конвоир смотрел на нас, приоткрыв окровавленный рот. Мне внезапно стало мерзко от того, что этот человек увидел больше моей души, чем многие близкие.

– Развяжите его, – приказал я.

– Что? – удивился Волков.

– Я получил всё, что хотел. Пусть уходит.

Конвоир вскинул голову, не веря услышанному.

– Благодарю, ваше сиятельство! Век буду молиться…

– Не торопись. Деньги вернёшь. Из крепости уволишься. Семью вывезешь из Петербурга до рассвета. Если Чернышев узнает, что ты говорил, тебе вырежут язык. Если соврёшь хоть в одном слове, я найду тебя даже на дне ада и заставлю пожалеть, что черти добрались первыми.

– Всё сделаю. Клянусь!

Волков перерезал верёвки. Мужчина рухнул на колени, попытался поцеловать мой сапог. Я отдёрнул ногу. Ещё несколько дней назад мне бы понравилось видеть его унижение. Сейчас собственное всё ещё стояло во рту вкусом желчи.

Сверху, из жилых комнат, донёсся бой часов. Полночь.

Я поднял глаза на Глеба.

– Найди мне план дома Чернышева.

– Зачем?

– Хочу узнать, через какое окно войду.

Глава 3

Кровь на двери высохла раньше моих слёз.

Она потемнела, превратилась в четыре бурых мазка на белой краске, и теперь казалось, будто кто-то изнутри комнаты пытался выбраться наружу, содрал о дерево пальцы, но умер прежде, чем сумел докричаться. Я сидела на полу, прижав разбитые руки к груди, и смотрела на эти следы до тех пор, пока они не начали складываться в буквы.

Гриша.

Я зажмурилась. Имя всё равно осталось перед глазами – выжженное на внутренней стороне век, впаянное в кости, растёртое вместе с кровью по всему моему телу. Он не пришёл. Я повторяла это себе с той жестокостью, с какой палач примеривается к шее осуждённого, прежде чем опустить топор. Не пришёл в тюрьму, не нашёл после побега, не вырвал из чужих рук, как обещал когда-то, прижимая меня к своей груди.

Но он мог не знать.

Эта мысль была тонкой, жалкой ниткой, и я ухватилась за неё окровавленными пальцами, потому что падать больше было некуда.

Поднялась, пошатываясь, и вернулась к двери. Замок был французским, сложным, с гладкой латунной накладкой и узкой скважиной. Я выбрала самую длинную шпильку, разогнула её и просунула внутрь. Металл царапнул металл. Где-то глубоко тихо щёлкнуло.

Сердце рванулось к горлу.

– Ну же, – прошептала я, поворачивая шпильку. – Не упрямься. Сегодня уже достаточно упрямых мужчин.

Замок не оценил шутки. Шпилька согнулась, впилась в подушечку пальца и сломалась. Я выдернула руку, зашипев от боли. Свежая капля крови упала на кружево рукава, подаренного Чернышевым.

Даже моя кровь теперь пачкала его вещи.

Я схватила серебряную пилочку, попыталась просунуть между дверью и косяком, но она оказалась слишком толстой. Тогда взяла ножницы. Остриё вошло в щель, я надавила, всем телом навалилась на рукояти. Боль отозвалась в рёбрах, вспорола живот, потемнело перед глазами, но я продолжала давить, пока ножницы не выскользнули и не рассекли ладонь.

Кровь хлынула сразу – яркая, тёплая, живая.

Я смотрела, как она наполняет линии на ладони, и внезапно вспомнила руку Николая на эшафоте. Перстень, сломанный ноготь, белые пальцы, которые ещё вчера сжимали мои волосы и били по лицу.

Ножницы выпали.

Меня вырвало прямо на дорогой голубой ковёр.

Я стояла на коленях, захлёбываясь, прижимая окровавленную ладонь к животу, и ненавидела Чернышева за то, что он не видел меня в эту минуту. Ненавидела ещё сильнее за желание, чтобы он увидел. Чтобы понял: вот чего стоило его спасение, вот какую женщину он вытащил из камеры – поломанную, грязную, блюющую на его шёлк и мрамор.

В замке повернулся ключ.

Я едва успела схватить подсвечник.

Дверь приоткрылась, и я замахнулась, целясь в голову вошедшему.

– Катя!

Подсвечник остановился в вершке от лица Марты. Она отшатнулась и прижала обе руки к груди. За её спиной стояли две служанки и незнакомый пожилой мужчина с кожаным саквояжем.

– Господи Иисусе, ты меня на тот свет отправить решила?

Я выронила подсвечник и бросилась к ней. Марта обняла меня, но я вскрикнула: её руки легли на избитую спину. Она тут же ослабила объятия, стала целовать волосы, лоб, виски, шептать что-то бессвязное, материнское, и от этой нежности меня раздробило окончательно. Я уткнулась ей в плечо и зарыдала так, что заболели челюсти, заломило затылок, а из груди вырывались звуки, похожие на хрип умирающего животного.

– Он запер меня, – повторяла я. – Слышишь, Марта? Снова заперли. Я ничего не сделала, а меня снова заперли.

– Тише, дитя моё, тише. Ты вся в крови. Что с рукой? Да что здесь произошло?

– Пыталась выйти.

Марта посмотрела на ножницы, погнутую шпильку, разбитую фарфоровую фигурку и следы на двери. Её лицо осунулось.

– Через запертую дверь?

– Других мне не оставили.

– Позвольте осмотреть рану, сударыня, – вмешался мужчина с саквояжем.

– Кто вы?

– Доктор Шиллинг. Граф Чернышев пригласил меня позаботиться о вашем здоровье.

– Моё здоровье пережило мужа, тюрьму и казнь. Переживёт отсутствие вашей заботы.

Он не оскорбился. Врачи, видимо, привыкли, что люди встречают их особенно нелюбезно, когда боятся услышать правду о собственном теле.

– В таком случае позвольте хотя бы остановить кровь. Иначе переживать скоро будет нечему.

– Как остроумно.

– Приходится соответствовать пациентке.

Я протянула руку. Доктор промыл порез вином, и ладонь обожгло так, что вдоль позвоночника прокатились судороги. Я стиснула зубы, не желая стонать перед слугами Чернышева. Мужчина перевязал руку, затем попросил снять платье.

– Нет.

– Мне необходимо осмотреть повреждения.

– Повреждения находятся под одеждой именно потому, что я не желаю их показывать.

Доктор вздохнул и посмотрел на Марту.

– Сударыня, князь бил вас по животу и рёбрам. Возможны внутренние разрывы. Если я не осмотрю…

– Тогда я умру, – оборвала я. – В этом доме хотя бы одна дверь для меня откроется.

Марта побледнела.

– Не говори так! Снимай платье. Я выгоню девок и помогу.

– Граф приказал нам остаться, – сказала одна из служанок.

Я медленно повернула к ней голову.

– Что?

Девушка была совсем юной, пухленькой, с бледным круглым лицом. Она опустила глаза, но повторила:

– Александр Захарович приказали не оставлять вас одну и не выносить из комнаты острых предметов.

Во мне поднялась такая ярость, что на мгновение исчезла боль. Я приблизилась к ней, и девица попятилась.

– Передай своему хозяину: если он хочет увидеть моё голое избитое тело, пусть приходит сам. Может встать рядом с доктором, взять свечу и полюбоваться, сколько цветов оставил на мне предыдущий спаситель.

– Катя! – прошептала Марта.

– Что? Разве не для этого меня здесь держат? Мужчины любят рассматривать последствия чужой жестокости. Она позволяет им чувствовать себя добрыми.

Служанка покраснела до корней волос. Доктор Шиллинг отвернулся к окну.

– Выйдите, – приказал он девушкам. – Пациентка находится под моей ответственностью.

– Но граф…

– Если граф желает сам лечить внутреннее кровотечение, пусть пришлёт мне письменное распоряжение. Я сохраню его для суда.

Служанки переглянулись и вышли. Ключ повернулся снаружи.

Даже врачу доверяли больше, чем мне.

Марта расстегнула платье. Ткань прилипла к ранам на спине, и, когда она потянула её вниз, кожу будто содрали второй раз. Я закусила губу. Слёзы выступили мгновенно, крупные, горячие, но я не позволила себе закричать.

Когда сорочка упала к ногам, доктор перестал быть саркастичным.

Его лицо стало каменным.

Я посмотрела в зеркало и увидела себя целиком. На белой коже расползались багровые и синие пятна, некоторые уже пожелтели по краям, другие оставались почти чёрными. Следы плети пересекали спину от плеча до поясницы. На животе темнел отпечаток сапога. Груди покрывали багровые отметины пальцев Николая.

Я не была женщиной. Я была картой его безумия, нарисованной кровью.

– Довольно, – сказала я, заметив выражение лица Марты.

Она закрыла рот ладонью, но рыдание всё равно прорвалось между пальцами.

– Он… он тебя так… А я не была рядом… Девочка моя…

– Не смей плакать.

– Как же мне не плакать?

– Тогда придётся признать, что он победил.

Я говорила гордо, но тело дрожало. Доктор осторожно коснулся рёбер, и я вскрикнула, вцепившись в край туалетного столика.

– Переломов нет, – произнёс он. – Но два ребра, возможно, треснули. Вам нужен покой. Никакой верховой езды, резких движений и попыток взламывать двери.

– Последнее – врачебный совет или приказ Чернышева?

– Здравый смысл.

– Самый ненавистный из моих тюремщиков.

Доктор обработал раны. Я стояла перед чужим мужчиной почти нагая и чувствовала, как с каждым прикосновением от меня отрывают ещё один кусок достоинства. Он был почтителен, не позволял взгляду задерживаться, но унижение не зависело от его намерений. Моё тело перестало принадлежать мне ещё в доме Потоцких. Его били, осматривали, перевязывали, переносили с места на место. Теперь о нём докладывали Чернышеву.

– Вы расскажете графу всё, что увидели? – спросила я.

Доктор замер.

– Я обязан сообщить о вашем состоянии.

– Опишите особенно подробно следы на груди. Вдруг он захочет сравнить размер своих рук с руками покойного.

– Екатерина Павловна…

– Уходите.

Когда доктор закончил и служанки принесли чистую сорочку, я позволила Марте одеть себя. Новое платье оказалось лавандовым, с серебряной вышивкой на узком лифе и широкими рукавами, отделанными кружевом. Оно сидело идеально.

Чернышев знал мой рост, объём груди, талию. Приказал сшить или переделать наряд ещё до побега.

От этой мысли под корсетом стало нечем дышать.

– Он приготовил всё заранее, – сказала я.

Марта затянула шнуровку и отвела глаза.

– Может, просто распорядительный человек.

– Палач тоже заранее точит топор. Назовём его заботливым?

– Чернышев спас тебя.

– Почему ты защищаешь его?

– Потому что боюсь! – неожиданно вскрикнула Марта. – Боюсь, что ты снова бросишься на стены, разобьёшь голову, вспорешь себе вены или разозлишь единственного человека, который сейчас может удержать тебя на свободе!

– На свободе? Посмотри на дверь.

– А ты посмотри, откуда он тебя вытащил!

Мы замолчали. Её слова ударили больнее, потому что были правдой. Чернышев спас меня от крепости. И этой правдой он мог душить меня столько, сколько пожелает.

Я обняла Марту.

– Прости. Я не стану делать глупостей. Но мне нужно передать письмо Грише.

Она напряглась.

– Катя…

– Он должен знать, что я не выбирала Чернышева. Что я ждала его. Что если он не хочет больше меня видеть, я приму это, но не вынесу, если он считает меня продажной тварью, которая переходит от одного мужчины к другому.

– Как ты отправишь письмо?

Я посмотрела на молодую служанку. Ту самую, что покраснела от моих слов. Она стояла возле камина и делала вид, будто поправляет поленья.

– Найду способ.

Писала я ночью. Чернила дрожали на кончике пера, расплывались там, куда падали слёзы. Я рассказала Грише всё: о камере, Чернышеве, страхе перед пытками, слухах о Завадской. Написала, что не являюсь любовницей графа и никогда ею не стану. Что Николай умер, а вместе с ним умерла моя обязанность носить чужое имя.

Дольше всего смотрела на последние строки.

«Я не прошу Вас спасать меня. Не прошу простить. Только поверьте: с того дня на корабле моё сердце ни разу не принадлежало другому. Если я должна остаться в этой клетке, мне будет легче знать, что где-то на свободе живёт человек, которого я люблю. Гриша мой, я всё ещё Ваша. Даже если Вы больше не мой».

Я прижала письмо к губам, оставив на бумаге слабый след крови.

Утром подозвала служанку. Её звали Лизой. Я сняла с уха маленькую жемчужную серьгу – единственную вещь, которую не отобрали после тюрьмы, – и вложила в её ладонь вместе с письмом.

– Найди графа Григория Никитина. Передай лично. Не слуге, не брату, только ему.

– Если Александр Захарович узнают…

– Продашь серьгу и уедешь. Её хватит, чтобы начать новую жизнь.

Девушка долго смотрела на жемчужину, затем спрятала письмо за корсаж.

– Я передам.

Она вышла.

Весь день я ждала, прислушиваясь к шагам. Каждый звук в коридоре заставлял сердце биться о рёбра. Я представляла, как Гриша разворачивает лист, видит размытую слезами подпись, касается пятна от моих губ. Может быть, он уже скачет сюда. Может быть, через час внизу зазвенят шпаги, раздастся его яростный голос и ни одна дверь не удержит мужчину, однажды поклявшегося сделать меня своей женой.

К вечеру дверь открылась.

На пороге стоял Чернышев.

В одной руке он держал мою жемчужную серьгу. В другой – распечатанное письмо.

За его спиной плакала Лиза. На её щеке багровел след от удара.

У меня внутри всё рухнуло.

– Выйдите, – приказал граф.

Служанка бросила на меня умоляющий взгляд и исчезла. Чернышев закрыл дверь, но на этот раз не запер. Прошёл к камину и медленно развернул письмо.

– «Гриша мой, я всё ещё Ваша», – прочитал он вслух. – Не слишком сдержанное обращение для женщины, которая вчера стала вдовой.

Я бросилась к нему, но он поднял руку, удерживая лист выше моей головы. Боль пронзила рёбра, я задохнулась и остановилась.

– Что вы сделали с Лизой?

– Ничего непоправимого.

– У неё кровь на лице.

– Она получила пощёчину от экономки за нарушение приказа.

– По вашему приказу.

– По правилам моего дома.

– Ваш дом похож на казарму, а вы – на трусливого коменданта, который бьёт девок чужими руками.

Он сложил письмо вдвое, разгладил сгиб большим пальцем. Спокойно, мучительно неспешно, словно мои слова были не признанием, вырванным вместе с мясом, а дипломатической запиской, которую следовало аккуратно подшить к делу.

– Я предупреждал, что вы можете бить посуду и подкупать слуг. Вы решили проверить границы дозволенного. Теперь знаете, где они проходят.

– На щеке невинной девушки?

– На её выборе. Она знала о последствиях.

– Я заставила её.

– Нет. Вы купили её серьгой. Не отнимайте у людей ответственность только потому, что тогда вам придётся увидеть собственную.

Меня словно раздели перед толпой второй раз. Лиза рискнула местом, добрым именем, возможно свободой, потому что я поманила её жемчужиной, как Чернышев поманил меня открытой дверью камеры. Я использовала её отчаяние точно так же, как мужчины использовали моё.

– Отпустите её, – сказала я.

– Она уже уволена.

– В зиму? Без рекомендации? Вы обрекаете её на голод или публичный дом.

– Не драматизируйте.

– Для вас женский позор всегда драма, пока не становится способом получить желаемое.

Чернышев посмотрел на меня поверх письма.

– Чего вы хотите?

– Верните ей место.

– А взамен?

Я горько усмехнулась.

– Вот мы и добрались до настоящего Александра Захаровича. Вы даже милосердие не умеете дарить – только менять.

– Бесплатные дары обычно оказываются самыми дорогими. Вы должны были это усвоить после Потоцкого.

– Я сяду с вами за ужин. Буду улыбаться. Поблагодарю за спасение перед всеми вашими гостями. Только оставьте Лизу.

– Вы предлагаете мне один вечер притворства за неповиновение служанки?

– Другого у меня ничего нет. Вы сами постарались.

Он приблизился. Кончиками пальцев поднял мой подбородок, заставляя смотреть в глаза. Я замерла, хотя внутри всё стянулось ледяной проволокой, а по спине прошла болезненная рябь. Его прикосновение было лёгким, но в нём ощущалась власть человека, который уже держал мои деньги, кров, свободу и теперь проверял, насколько низко я готова наклониться ради чужой щеки.

– Попросите как следует.

Стыд обжёг лицо.

– Прошу вас.

– Не услышал.

Я стиснула зубы так, что заломило челюсть.

– Пожалуйста, Александр Захарович. Не выгоняйте Лизу из-за меня.

– Уже лучше.

Он отпустил мой подбородок. Я почувствовала себя так, словно встала перед ним на колени, хотя продолжала стоять прямо.

– Она останется. Но отныне ни один слуга не примет от вас даже записки с заказом на новые ленты. Вы купили её преданность один раз. Я только что купил обратно.

– Вы гордитесь тем, что богаче пленницы?

– Нет. Тем, что честнее неё.

Я подняла руку, чтобы ударить, но он перехватил запястье. Пальцы сомкнулись поверх ожога, оставленного Николаем, и боль прострелила до плеча.

– Отдайте письмо, – повторила я уже тише.

– Отдайте.

– Вы обещали покой доктору.

– Это моё письмо.

– Написанное в моём доме, моими чернилами, переданное моей служанке.

– Моё сердце тоже принадлежит вам, потому что бьётся под вашим кровом?

Серые глаза сузились.

– Нет. Но вы слишком щедро раздаёте его мужчинам, которые оставляют вас в тюрьме.

Пощёчина обожгла не хуже руки. Я шагнула ближе.

– Он не знал.

– Вы всегда находите оправдания тем, кто причиняет вам боль. Потоцкого простили перед казнью. Никитина оправдываете, хотя он не явился. Когда наступит моя очередь?

– Сразу после вашей смерти.

Чернышев улыбнулся, но пальцы, державшие письмо, побелели.

– Прекрасные строки. Особенно о том, что вы всё ещё его. Боюсь, Григорий Сергеевич их не прочтёт.

Он поднёс край письма к пламени свечи.

– Нет!

Бумага вспыхнула. Я схватила его за запястье, обожгла пальцы, попыталась вырвать лист, но Чернышев удержал. Огонь пожирал мои слова, почерк, слёзы, отпечаток губ. Пепел осыпался между нами чёрным снегом.

– Ненавижу вас, – прошептала я.

– Знаю.

– Я никогда вам не прощу.

– Переживу.

Последний клочок бумаги почернел и упал в камин. Там исчезло моё «люблю», сжалось, свернулось в огне и превратилось в ничто.

Чернышев отпустил мою руку и подошёл к письменному столу. Положил передо мной чистый лист, поправил чернильницу и протянул перо.

– А теперь, Екатерина Павловна, мы напишем графу Никитину другое письмо.

Глава 4

Дом Чернышева оказался крепостью, наряженной дворцом.

Я разложил на столе план, добытый Глебом через архитектора, и уже третий час изучал каждую дверь, окно, лестницу, служебный коридор и проклятую каморку для метёл, будто собирался не выкрасть одну женщину, а взять штурмом Константинополь. За окнами медленно светало. Петербург выплывал из ночи серым, промёрзшим трупом; снег лежал на карнизах, Нева дышала тяжёлым туманом, а свечи в кабинете оплыли до самых подсвечников, наполнив воздух запахом горелого воска.

Я не спал.

Стоило закрыть глаза, видел Катю рядом с Чернышевым. Он распускает её золотые волосы, снимает платье, рассматривает синяки, оставленные другим мужчиной. Она сначала отворачивается, потом позволяет. Благодарит за спасение. Прижимается губами к его руке.

От этих картин ломило кости, будто кто-то засунул под кожу железные прутья и медленно выкручивал их вместе с сухожилиями. Я проходил по комнате, возвращался к плану, снова вставал. В горле пересыхало. Хотелось пить, но один вид графина с вином вызывал тошноту и воспоминание о том, как брат вытирал с моего лица рвоту.

Больше ни капли.

Пока не увижу её.

Потом, возможно, напьюсь так, чтобы забыть ответ.

– Южная стена, – сказал Глеб, проводя пальцем по чертежу. – Здесь сад, затем узкий проезд для хозяйственных повозок. Караул меняется в полночь и на рассвете.

– Откуда знаешь?

– В отличие от тебя, я вчера занимался делом, а не своей печенью.

Он сидел напротив в светлой полотняной рубашке и домашнем камзоле без шитья, но даже после бессонной ночи выглядел так, словно только что вышел к строю. Волков развалился в кресле у камина, положив тяжёлые сапоги на маленькую скамеечку. Скамеечка жалобно скрипела, но держалась – видимо, обладала большим мужеством, чем многие люди.

– Подкупил караульного? – спросил я.

– Поговорил с поставщиком мяса. Он приезжает каждое утро. По его словам, в доме последние дни удвоена охрана.

– Значит, она там.

– Или Чернышев хочет, чтобы ты так решил.

– Опять начинаешь?

Глеб поднял на меня тёмные глаза.

– Я ещё не закончил начинать. Мы не знаем, зачем она ему. Не знаем, добровольно ли остаётся. Не знаем, не устроена ли тебе ловушка.

– Узнаем сегодня ночью.

– Мы никуда сегодня не идём.

Я медленно выпрямился.

– Повтори.

– У тебя служба. Ты не появлялся в полку несколько дней. Орлов уже спрашивал, где тебя носят черти. Если сегодня не явишься, тебя арестуют раньше, чем ты доберёшься до ограды Чернышева.

– Пусть попробуют.

– Обязательно попробуют. Ты дашь им повод, которого только и ждут. Помилованная вдова государственного изменника исчезла, влюблённый в неё офицер врывается в дом дипломата – прекрасное начало нового дела Тайной экспедиции.

– Тогда я приду без мундира.

– Твой характер узнают и голым.

Волков хмыкнул, не открывая глаз.

– Голым его узнают ещё быстрее. Он половине Петербурга представлялся именно в таком виде.

Я швырнул в него перчатку. Василий поймал её у лица и лениво сунул за пазуху.

– Спасибо. Как раз левую потерял.

– Я заберу её, – сказал я Глебу. – Сегодня. Не хочешь помогать – не мешай.

– Это не спасение, Гриша. Ты собираешься украсть женщину, даже не спросив, хочет ли она уходить.

– Хочет.

– Откуда такая уверенность?

– Она любит меня.

Слова прозвучали громко, почти вызывающе. Я сказал их брату, Волкову, пустой комнате, Петербургу за окном – и больше всего самому себе.

Она любит меня.

Любила на корабле, когда лежала подо мной, дрожа и задыхаясь. Любила в имении, когда спрятала раненого, кормила с ложки, касалась губами шрамов. Любила, когда согласилась стать женой.

Любила, когда написала прощальное письмо по приказу Потоцкого.

Значит, могла написать ещё одно.

В дверь постучали.

Пахом вошёл, держа на серебряном подносе небольшой конверт.

– Ваше сиятельство, посыльный доставил.

Я посмотрел на бумагу, и сердце на мгновение остановилось. На воске не было герба – только отпечаток маленькой веточки или цветка. Почерк на конверте принадлежал ей. Я узнал бы эти тонкие, чуть наклонённые буквы среди тысячи других, как узнавал золото её волос в толпе.

«Его сиятельству графу Григорию Сергеевичу Никитину».

Мои пальцы задрожали.

– Кто принёс?

– Молодой человек в сером плаще. Ждать ответа отказался.

Я схватил письмо. Оно пахло дымом, лавандой и чем-то знакомым, едва уловимым. Ею. Я поднёс конверт к лицу, втянул запах так жадно, что Глеб отвёл глаза, будто увидел нечто слишком личное.

– Открой, – сказал он.

– Сам знаю.

Сломал печать. Внутри лежал сложенный вчетверо лист и засушенный лепесток белой розы. Такие цвели у неё в поместье возле озера. Я помнил, как Катя стояла под кустом в ночной сорочке, а белые лепестки цеплялись за золотые волосы.

У меня сдавило грудь.

«Григорий Сергеевич…»

Не «Гриша мой».

Уже первая строка резанула.

Я начал читать.

«Я знаю, что Вы приезжали в крепость после моего исчезновения, и потому считаю необходимым объяснить свой поступок. Я ушла добровольно. Александр Захарович предложил мне защиту в минуту, когда я не могла рассчитывать ни на кого другого, и я приняла её».

Буквы качнулись. Я моргнул, провёл ладонью по лицу и продолжил.

«Не ищите в этом принуждения. Я достаточно пережила, чтобы отличить угрозу от доброго отношения. В доме графа Чернышева я нахожусь по собственной воле и прошу Вас не предпринимать попыток увидеться со мной».

Кто-то внутри меня медленно, с наслаждением вонзил нож между рёбер и повернул.

– Что там? – спросил Волков.

Я не ответил.

«То, что произошло между нами, было ошибкой двух людей, ослеплённых страстью и опасностью. На корабле я нуждалась в помощи и позволила Вам поверить в чувство, которого сама не понимала. В моём имении я была напугана будущим браком и снова ухватилась за возможность бегства. Вы предлагали мне защиту, но Ваша защита всегда требовала, чтобы я отказалась от имени, дома и положения ради Вашей любви».

Я перечитал эту фразу дважды.

Отказалась от имени, дома и положения.

Именно это я предложил ей. Уехать со мной, бросив всё. Я считал себя благородным, потому что собирался жениться, но даже не спросил, хочет ли княжна Соболевская прятаться в Покровском, пока я буду служить, драться, пить и возвращаться к ней, когда мне удобно.

Чернила в нескольких местах расплылись. От слёз? Или вода капнула с пера?

«Вы называли меня продажной, душили, угрожали убить, а затем говорили о любви. Я слишком долго жила рядом с мужчиной, чьи чувства превращались в побои, чтобы добровольно отдать себя другому такому же».

Воздух исчез.

Не хватало. Я распахнул ворот рубахи, но ткань продолжала душить. Перед глазами возникло её лицо на корабле: слёзы, мои пальцы на тонкой шее, страх в синих глазах. Потом спальня в имении, где я прижимал её к постели и требовал сказать, принадлежала ли она Потоцкому.

Другому такому же.

Она сравнила меня с ним.

Нет. Не сравнила – поставила рядом.

И не могла выбрать оружие точнее.

– Гриша, дай письмо, – сказал Глеб.

Я отступил, сжимая лист.

– Не трогай.

– Ты побелел.

– Пошёл вон.

– Дай мне прочитать.

– Это написано мне!

Я заорал так, что свечное пламя задрожало. Пахом у двери вздрогнул. Глеб медленно поднялся, но не приблизился.

Я снова опустил глаза.

«Граф Чернышев ни разу не прикоснулся ко мне без позволения. Он не требует благодарности и не напоминает, чем я ему обязана. Рядом с ним мне впервые спокойно».

Ложь.

Должна быть ложь.

Но страшнее лжи оказалось слово «позволения».

Значит, он спрашивал. Значит, стоял рядом, смотрел своими светлыми глазами и ждал, пока она кивнёт. А она могла разрешить. Позволить коснуться руки, поправить выбившийся золотой локон, провести пальцами по щеке. Позволить то, чего я добивался силой, потому что никогда не умел ждать.

Воображение мгновенно подхватило эту мысль и превратило в пытку. Я увидел Чернышева возле её постели. Катя сидит перед зеркалом в одной сорочке, тонкая ткань просвечивает на груди, волосы рассыпаны по спине. Он вынимает из них шпильки одну за другой. Она смотрит на него в отражении и не отстраняется. Потом сама развязывает тесёмки у ворота.

Меня затрясло.

Я представил его губы на её шее – там, где прежде оставлял следы я. Представил ладонь на округлой белой груди, которую столько раз видел во сне. Представил, как она выгибается навстречу уже не мне, как кусает губы, как произносит чужое имя тем же задушенным голосом, которым шептала «Гриша мой».

Внутри словно распахнули живот ржавым крюком. Я согнулся, прижимая кулак к солнечному сплетению, но видения не исчезли. Наоборот – стали ярче, мерзостнее, подробнее. Чернышев входит в неё, а Катя обнимает его ногами. Чернышев доводит её до того крика, который я так и не успел услышать. Он получает всё, что предназначалось мне, и даже не должен для этого драться, угрожать или истекать кровью.

– Он её трогал, – прохрипел я.

– В письме сказано обратное, – осторожно произнёс Глеб.

– Там сказано: без позволения не трогал. Значит, с позволения мог.

Волков выругался.

– Ты сейчас сам себя сожрёшь, мальчишка.

– Лучше себя, чем его. Пока.

Я схватил нож для писем и вонзил в столешницу. Лезвие задрожало.

– Если он видел её без одежды, я вырежу ему глаза. Если целовал – отрежу губы. Если она позволила ему лечь с собой…

Голос оборвался. Я не смог произнести. Даже слова казались осквернением.

– Что тогда? – спросил Глеб.

Я посмотрел на него, и брат, видимо, увидел в моём лице ответ.

– Тогда мне придётся убить его, её и себя, – прошептал я. – И не знаю, с кого начну.

В комнате стало тихо. Даже Волков не нашёл колкости.

Но почерк её. Слова её. Только Катя знала, что я сжимал ей горло. Только она могла назвать мою любовь второй тюрьмой.

«Я не прошу Вас простить меня. Прошу оставить в покое. Возможно, со временем я приму предложение Александра Захаровича и стану его женой. Он относится к моему прошлому с уважением и не считает кровь отца преступлением дочери».

Я почувствовал вкус крови. Прикусил губу так сильно, что прокусил насквозь.

Стану его женой.

Предложение уже сделано.

Наверняка она сидела рядом, пока писала. В его комнате, за его столом. Может быть, в одном халате после ночи, проведённой в его постели. Он гладил её золотые волосы, а она подбирала слова, чтобы отрезать меня от себя, как ненужную, сгнившую часть тела.

«Не приезжайте. Не унижайте ни себя, ни меня сценами ревности. Вы молоды, красивы и свободны. Княжна Завадская сможет дать Вам то, чего не могла дать я: достойную семью без позора и проклятого прошлого».

Внизу стояла подпись.

«Екатерина Потоцкая».

Не Соболевская.

Не моя Катя.

Она подписалась именем человека, которого казнили вчера, словно нарочно напомнила: женой Николая была, женой Чернышева станет, а мне не принадлежала никогда.

Лист затрясся в руках. Потом я услышал хруст и понял, что сжал его в кулаке.

– Ну? – Волков поднялся. – Что эта дура написала?

Я посмотрел на него и не смог произнести ни слова. Если открою рот, из меня выйдет не голос – вой. Тот самый, которым старый Потоцкий провожал племянника на плаху.

Глеб подошёл и разжал мои пальцы. На этот раз я не сопротивлялся. Он разгладил письмо на столе, прочитал. Лицо оставалось неподвижным, лишь возле рта появилась глубокая складка.

Пока брат читал, я стоял напротив, точно обвиняемый перед судьёй, и следил за движением его глаз. Вот он дошёл до слов о корабле. Вот задержался на сравнении с Потоцким. Вот прочёл о будущем браке. Мне хотелось вырвать лист, но одновременно хотелось, чтобы Глеб увидел каждую строку. Чтобы знал: меня не просто отвергли – меня раздели, поставили перед близкими нагим и перечислили все уродства, которые я так старательно называл любовью.