Читать книгу "Катерина. Муж мой единственный (Враг мой любимый 3)"

– Пусть впервые услышит, что я не вещь, которую можно забрать.

– А если не услышит?

Я взвела курок.

– Тогда вернётся в Петербург без той части тела, которой целовал Завадскую.

За дверью раздались шаги. Тяжёлые, мужские. Остановились на крыльце.

Никто в комнате не дышал.

Стук был один. Не требование хозяина, не удар солдата – осторожный вопрос человека, который понимал, что ему могут не открыть.

Марал посмотрела на меня. Я кивнула.

Она отодвинула засов.

На пороге стоял Григорий.

Без мундира, в расстёгнутом чёрном кафтане, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На скуле темнел синяк, костяшки были разбиты, белая рубаха у воротника и на груди пропиталась чужой кровью. Он выглядел так, словно дрался с целым городом и проиграл только потому, что городом была я.

Наши глаза встретились.

Меня ударило его присутствием. По позвоночнику прошёл жар, горло пересохло, колени ослабли. Тело рванулось к нему раньше разума – к запаху снега и кожи, к знакомым плечам, к рукам, которых я жаждала и боялась. Я ненавидела себя за эту слабость так яростно, что подняла пистолет.

На мгновение между нами снова возник зимний сад Завадских, хотя я никогда его не видела. Гриша прижимал Татьяну к апельсиновому дереву, оставлял на её шее след, заставлял чужое тело отвечать за моё предполагаемое предательство. И рядом вспыхнула парадная зала Чернышева: я сама тянулась к его губам, покупая кожей другого мальчика право не услышать девятнадцатый удар. Мы оба целовали не тех, кого хотели, оба называли месть и страх необходимостью, оба превращали чужие рты в оружие. Только эта общая вина не сближала. Она вставала между нами стеной из плоти, унижения и слёз, и мне хотелось разбить её выстрелом, даже если пуля пройдёт через Григория и останется во мне. Любовь снова требовала выбрать виноватого, но в этот раз виноваты были оба.

Григорий посмотрел на ствол, потом на моё лицо.

– Миро жив, – сказал он.

– Знаю.

– Помолвки с Татьяной не было.

– Это тоже знаю.

В его глазах вспыхнула надежда, и я убила её следующими словами.

– А поцелуй был.

Григорий побледнел.

– Катя…

– Не произноси моё имя теми губами.

Он медленно опустился на колени прямо в снег.

В комнате кто-то ахнул. Я не могла отвести взгляд. Гордый, неукротимый граф Никитин стоял передо мной на коленях, не пытаясь оправдаться. Потом вынул из-за пояса пистолет, положил у моих ног, рядом снял шпагу и нож.

– Я пришёл без права приказывать, – произнёс он хрипло. – Без права касаться. Без права просить прощения. Только скажи, что ты жива, и я уйду.

Слёзы снова наполнили глаза. Я сильнее сжала оружие.

– Я жива.

Григорий закрыл глаза, и по его лицу впервые при мне потекла слеза.

– Тогда стреляй, – прошептал он. – Потому что уйти я всё равно не смогу.

Палец лёг на спуск, и я поняла: выстрелить будет легче, чем когда-нибудь снова ему поверить.

Глава 12

Катя держала палец на спуске, а я думал только о том, что она жива.

Стояла в дверях лесной сторожки, худая, бледная, переодетая купчихой. Грубое коричневое платье скрывало тело, волосы были спрятаны под чепец, кожу затемнили каким-то отваром, но синие глаза невозможно было замаскировать. Они смотрели так, словно я уже умер и теперь обязан объяснить покойнице, почему причинил ей боль.

– Тогда стреляй, – повторил я. – Потому что уйти всё равно не смогу.

Пистолет дрогнул. Совсем чуть-чуть. Этого хватило, чтобы надежда впилась в сердце когтями.

– Не смей делать из себя жертву, – произнесла Катя. Голос был тихим, но каждое слово хлестало сильнее плети. – Ты приехал, встал на колени, красиво положил оружие и теперь предлагаешь мне стать твоим палачом. Даже раскаяние у тебя похоже на приказ.

Я опустил голову.

– Ты права.

– Не соглашайся так быстро. Это тоже способ заставить меня пожалеть тебя.

– Что мне сказать?

– Правду. Всю. Без «я думал», «я ревновал», «ты сама заставила». Почему ты целовал её?

Вокруг нас стояли цыгане, Марта, Марал. Я чувствовал их взгляды на затылке. Гордый граф Никитин, распутник, офицер, человек, привыкший судить других, должен был вывернуть собственную грязь перед женщинами и детьми. Раньше я убил бы любого, кто потребовал подобного. Теперь унижение казалось слишком маленькой платой.

– Хотел причинить тебе боль.

Катя вздрогнула, будто пуля всё-таки вылетела, только попала в неё.

– Продолжай.

– Получил письмо. Поверил, что ты осталась с Чернышевым добровольно. Решил сделать слух о моей помолвке настоящим, чтобы ты узнала и мучилась.

– Поэтому пригласил Татьяну дважды?

– Да.

– Поэтому повёл в зимний сад?

– Да.

– Поэтому прижал к дереву?

Я поднял глаза. По её щекам текли слёзы, но пистолет не опускался.

– Да.

– Куда положил руки?

Вопрос содрал кожу.

– Катя…

– Ты хотел, чтобы я представляла. Помоги представить правильно.

Я проглотил кровь из треснувшей губы.

– На талию. Потом на бедро.

– Поднимал юбку?

– Нет.

– Хотел?

Перед глазами возникла Татьяна, её тело, моё злое возбуждение, рождённое чужим образом. Солгать было бы милосерднее, но милосердием я слишком часто называл ложь.

– На мгновение.

Катя издала тихий звук, похожий на стон раненого зверя.

– Возбудился?

Марта закрыла рот ладонью. Марал не отвела глаз.

– Да.

Пистолет качнулся. Я ждал выстрела.

– От неё?

– От мысли, что ты увидишь. Потом представлял тебя вместо неё.

Катя рассмеялась. Смех был страшнее плача.

– Какая честь. Ты использовал её тело, чтобы трахнуть мой призрак.

– Да.

– И остановился, потому что всё-таки вспомнил о любви?

– Потому что она произнесла моё имя не твоим голосом.

Катя ударила меня рукоятью пистолета. Голова дёрнулась, во рту стало горячо. Я удержался на коленях. Второй удар пришёлся по скуле.

– Вот этими губами? – спросила она.

– Этими.

Она приставила ствол ко рту. Металл ударил по зубам.

– Я могла бы выстрелить и вырвать из тебя всё, что касалось её.

– Можешь.

– Замолчи!

Крик разнёсся по лесу. С ветвей посыпался снег. Катя тяжело дышала, слёзы стекали на подбородок. Я видел, как её ломает желание наказать и невозможность уничтожить того, кого ещё любит. Самое жестокое, что мог сделать, – позволить ей продолжать выбирать между мной и собой.

Я осторожно отвёл лицо от ствола.

– Не стреляй ради меня. Если хочешь – стреляй ради себя. Но не позволяй мне снова решать, кем ты станешь после выстрела.

Она отшатнулась.

– Теперь заговорил о свободе?

– Миро оказался хорошим учителем.

– Мальчик с разорванной спиной научил тебя тому, чего не смогли мои слёзы?

– Да.

Признание согнуло сильнее удара. Я не имел права добавлять ничего.

Катя опустила оружие, но облегчения не пришло.

– Встань. Не хочу, чтобы они думали, будто я простила тебя потому, что ты красиво стоял на коленях.

Я поднялся. Ноги онемели от снега. Мы оказались почти одного роста из-за высокой ступени, и её лицо было так близко, что я видел каждую мокрую ресницу, маленькую ранку на губе, тёмный след возле шеи. Следы Николая. Не мои, но от этого не легче.

– Он целовал тебя? – спросил я.

Катя побледнела.

– Ты знаешь.

– Миро сказал, что Чернышев купил поцелуй его кожей. Но я хочу услышать от тебя.

– Зачем? Чтобы сравнить, кто из нас предал красивее?

– Чтобы не прятаться от твоей боли, как прятался раньше.

Она долго смотрела. Затем подошла вплотную и коснулась пальцами моей разбитой губы.

Тело вспыхнуло от одного прикосновения, но я не шевельнулся.

– Я сама поднялась к нему, – прошептала она. – Сама обняла за плечи. Сама прижалась ртом. Он сделал поцелуй мягким, почти нежным, чтобы унизить сильнее. А Миро стоял на коленях и смотрел.

Меня выворачивало до хруста в костях. Я увидел чужую ладонь на её подбородке, губы Чернышева, слёзы Кати. Зверь внутри поднялся, требуя крови, но впервые я не позволил ему заговорить вместо меня.

– Прости, – выдохнул я.

– За его поцелуй?

– За то, что первым научил тебя: любовь можно использовать как кнут.

Пальцы Кати замерли на моей губе, потом она резко отдёрнула руку.

– Я не прощаю тебя.

– Знаю.

– И не обещаю, что когда-нибудь прощу.

– Знаю.

– Перестань всё знать! – Она снова сорвалась на крик. – Раньше ты знал, как мне жить, где спать, кого бояться. Теперь знаешь, что я чувствую. Оставь мне хотя бы право самой не понимать!

– Оставлю.

Она подняла ладонь, готовая ударить, но Марал вмешалась: