Читать книгу "Катерина. Муж мой единственный (Враг мой любимый 3)"

Глава 6

– Сколько?

Чернышев приподнял брови.

– Простите?

– Сколько бумаг стоит одна дочь? Один сундук? Два? Или отец оценил меня по весу, как мясник тушу на рынке?

Я стояла посреди библиотеки, сжимая миниатюрный портрет де Руа так сильно, что тонкая рамка впилась в ладонь. Мужчина с моими глазами улыбался, не подозревая, что спустя двадцать лет будет торговаться за собственную дочь с незнакомым русским графом.

Чернышев подошёл к столу и налил воды. Не вина – словно понимал, что сейчас мне необходима ясность, чтобы каждое его слово вошло глубже.

– Де Руа не предлагал обменять вас в буквальном смысле.

– Какое облегчение. Значит, выразился изящнее? Французы умеют заворачивать предательство в шёлк.

– Он сообщил, что готов передать часть документов человеку, который доставит вас в безопасное место для встречи.

– То есть доставит ему меня.

– Вы передёргиваете.

– А вы называете похищение путешествием, клетку защитой и торговлю встречей. Мы оба любим красивые слова.

Граф подал мне стакан. Я не взяла.

– Где он?

– Неизвестно.

– Вы только что сказали, что получили предложение.

– Через посредника. Де Руа давно научился не оставлять адресов.

– Разумная привычка для человека, из-за которого умирают другие.

При упоминании семьи Никитиных грудь сдавило так, будто под корсет всунули железный обруч и начали медленно затягивать. Если Гриша узнает, чья кровь течёт во мне, его ненависть наконец получит имя и лицо. Моё лицо.

Я всегда боялась, что он отвернётся из-за Соболевского. Теперь выяснилось: настоящий отец мог быть ещё страшнее мнимого.

– Что было в тех документах? – спросила я.

– Переписка, имена людей при дворе, сведения о деньгах и приказах. Достаточно, чтобы отправить на плаху несколько весьма уважаемых семейств.

– И убить родителей Григория.

– Возможно, их смерть была не целью, а последствием.

Я рассмеялась. Резко, почти истерично.

– Какая разница для ребёнка, нашедшего мать с разорванным платьем? Целью её убили или последствием?

Чернышев замер. Я поняла, что попала в точку.

– Вы знаете, как они умерли.

– Я читал старое дело.

– И всё это время молчали.

– Вы не спрашивали.

– Я не спрашивала, не продавал ли меня отец за пачку бумаг. Какое упущение с моей стороны.

Граф поставил нетронутый стакан на стол.

– Вам необходимо успокоиться.

– Не произносите эту фразу. Мужчины говорят её женщине, когда сами довели её до безумия и теперь боятся последствий.

– Хорошо. Продолжайте разрушать себя. Но делайте это сидя, пока не разошлись треснувшие рёбра.

Я хотела ответить, однако боль уже поднималась от бока к плечу. Пришлось опуститься в кресло. Чернышев позвонил в серебряный колокольчик. Дворецкий вошёл почти сразу.

– Подать обед сюда. На двоих.

– Я не стану с вами обедать.

– Тогда будете смотреть, как ем я.

– Захватывающее зрелище, но я предпочитаю казни.

– Заметил.

В его голосе прозвучала такая холодная жестокость, что я снова увидела голову Николая на золотом песке. Пальцы задрожали. Портрет выпал на юбку.

Чернышев поднял его и задержал в руке.

– Вы похожи.

– Верните.

– Те же глаза. Волосы. Даже выражение, когда собираетесь солгать.

– Вы настолько хорошо знали моего отца?

– Достаточно, чтобы не доверять ему.

– Но мне предлагаете встречу.

– Под моим контролем.

– Вот оно. Самое любимое ваше выражение.

Слуги внесли обед: суп в серебряной миске, запечённую стерлядь, перепелов, пирожки, фрукты и графин бургундского. На стол легла белоснежная скатерть, засверкали приборы. От запаха еды желудок болезненно сжался. Я почти ничего не ела после казни, но не желала доставлять Чернышеву удовольствие видеть мой голод.

Он сел напротив, расправил салфетку.

– Попробуйте суп.

– Отравлен?

– Нет. Я предпочитаю медленные способы.

– Уже заметила.

Я взяла ложку только потому, что руки перестали слушаться. Первый глоток горячего бульона обжёг рот и вызвал голодную судорогу. Тело предало меня, потребовало ещё. Я ела слишком быстро, ненавидя себя за каждый глоток, а Чернышев делал вид, будто не замечает.

– Вы можете встретиться с де Руа, – произнёс он, разрезая перепела. – Но для этого ваше положение должно измениться.

Ложка остановилась возле губ.

– Каким образом?

– Сейчас вы вдова казнённого изменника, дочь человека, осуждённого за заговор, и предполагаемая наследница французского шпиона. У вас нет имущества, средств и законного покровителя. Любая встреча с де Руа превратит вас в обвиняемую.

– А если встречу организуете вы?

– Тогда обвинят нас обоих.

– Как печально. Значит, всё это время вы рисковали репутацией ради моего прекрасного лица?

– Лицо действительно помогло.

Я отложила ложку.

– Говорите прямо.

Чернышев вытер пальцы салфеткой. Затем достал из внутреннего кармана маленькую бархатную коробочку и поставил между нами.

Меня затошнило раньше, чем он открыл.

Внутри лежало кольцо. Тяжёлый сапфир цвета зимнего неба окружали мелкие бриллианты. Оно было прекрасным – и оттого ещё более отвратительным. Николай тоже протягивал мне драгоценности, ожидая, что камни заменят согласие.

– Нет.

– Я ещё ничего не спросил.

– Вы поставили перед женщиной кольцо. Даже медведь догадается.

– Медведь, возможно, дождался бы предложения.

– Тогда женитесь на медведице. У вас будет много общего.

В уголках его губ мелькнула улыбка.

– Станьте моей женой, Екатерина Павловна.

Слова прозвучали буднично, как распоряжение подать экипаж.

Я смотрела на сапфир и чувствовала, как внутри меня медленно поднимается ярость. Не горячая, шумная – ледяная. Та, от которой перестают дрожать руки.

– Зачем?

– Моё имя защитит вас. Вы получите положение, деньги, возможность путешествовать и встретиться с отцом. Никто не осмелится арестовать жену человека, которому доверяют при дворе.

– А вы получите де Руа и документы.

– Получу.

– Ещё моё тело.

Чернышев не отвёл глаз.

– Со временем.

– Когда благодарность созреет?

– Когда вы сами захотите.

– А если никогда?

– Я умею ждать.

От его спокойствия желудок стянуло в ледяной узел. Николай угрожал плетью, кричал, бил. Чернышев обещал ждать, но в этом обещании уже были запертые двери, перехваченные письма, купленные слуги. Он не собирался ломать меня одним ударом. Он хотел стать воздухом вокруг, чтобы однажды я сама приползла за разрешением дышать.

– Вы уже однажды вышли замуж ради имени и защиты, – продолжил он. – Второй раз хотя бы выберите мужчину разумнее.

Я взяла коробочку. Чернышев едва заметно выдохнул, решив, что победил.

А затем я опрокинула кольцо в суп.

Сапфир исчез в жирном бульоне. Несколько капель брызнули на белую скатерть и серебряный жилет графа.

В комнате стало так тихо, что я услышала потрескивание дров.

– Простите, – сказала я. – Ваше предложение утонуло. В нашей семье это считается достойным завершением несчастной любви.

Лицо Чернышева окаменело.

– Вы находите это забавным?

– Нет. Забавным будет, когда вы попросите повара выловить кольцо.

Он медленно поднялся. Я тоже встала, не желая оставаться ниже. Между нами был стол с растоптанной белой скатертью, как поле после короткой войны.

– Я предлагаю вам всё, чего вы лишены.

– Именно поэтому предложение мерзко. Вы сначала убедились, что у меня ничего не осталось, а потом принесли цену.

– Я спас вас.

– И теперь выставили счёт.

– Вы несправедливы.

– А вы рассчитывали, что избитая, бездомная женщина окажется дешевле? Одно кольцо, несколько платьев, обещание показать отца – и она раздвинет ноги от благодарности?

Его глаза потемнели.

– Я никогда не требовал от вас этого.

– Пока.

– В отличие от Никитина, я умею слышать слово «нет».

Имя Гриши ударило под дых.

– Не смейте говорить о нём.

– Почему? Он ведь уже исполняет ваше желание. Вчера вечером граф Никитин появился у Завадских и не отходил от Татьяны весь вечер.

Я не позволила себе пошатнуться. Только пальцы сжались на спинке кресла.

– Вы лжёте.

– Половина двора обсуждает их примирение. Если хотите, пришлю газету светских известий.

Перед глазами возник Гриша в белом мундире рядом с темноволосой красавицей. Его рука на её талии. Зелёные глаза Татьяны, торжествующая улыбка. Он прочёл письмо. Поверил. А чего я ожидала? Что мужчина, называвший меня шлюхой за один взгляд на другого, услышит ложь сквозь бумагу?

– Он танцевал с ней? – спросила я прежде, чем успела запретить себе.

Чернышев заметил слабость. Конечно заметил. Он умел чуять кровь раньше, чем она выступала на коже.

– Дважды.

– Это ничего не значит.

– Первый танец действительно ничего. Второй мужчина просит, когда желает, чтобы его выбор заметили.

Я знала. При дворе каждый поворот головы становился признанием, каждый взгляд – обещанием, каждое лишнее прикосновение – объявлением войны. Григорий не мог не понимать. Значит, хотел, чтобы мне рассказали.

– Она была красива?

– Завадская всегда красива.

– Красивее меня?

Вопрос выскочил жалким, голым, унизительным. Я ненавидела себя за него. Чернышев отложил нож и посмотрел так внимательно, что захотелось закрыть лицо руками.

– Нет.

– Вы обязаны так ответить женщине, которую хотите купить.

– Я никогда не льщу там, где достаточно правды. Татьяна прекрасна. Но рядом с вами другие женщины становятся частью обстановки.

– А мужчины – идиотами.

– Некоторые были ими заранее.

Я отвернулась, но воображение уже рисовало бал. Зала Завадских, залитая свечами, зеркала в золочёных рамах, музыканты на хорах. Татьяна в зелёном платье, подчёркивающем глаза и тёмные кудри. Гриша склоняется к её шее, говорит что-то, от чего она смеётся. Его пальцы лежат на талии там, где когда-то удерживали меня. Он касается её обнажённой спины, чувствует под ладонью гладкую кожу без синяков и следов плети.

Завадская чиста от чужой крови. Её отец не торговал государственными тайнами. Мужа не обезглавили. Она не сидела в тюрьме и не сбегала с мужчинами, чтобы выжить. С ней Грише не придётся выбирать между честью и любовью.

От этой мысли по позвоночнику прошёл ледяной скрежет. Внутри словно провернули нож, наматывая на лезвие кишки, воспоминания, надежды. Я схватила стакан и выпила вино залпом. Оно обожгло пустой желудок.

– Осторожнее, – сказал Чернышев. – Никитин уже показал, как выглядит человек, пытающийся утопить любовь в вине.

– Вы следили и за ним?

– За вами обоими приходится следить. Иначе вы уничтожите половину столицы, пытаясь ранить друг друга.

– Что с ним было?

– Ничего, что украсило бы героя. Несколько дней в трактирах, дешёвые женщины, драки. Потом брат привёл его в чувство.

Слова «дешёвые женщины» вонзились под ногти. Я представила чужие губы на его теле, белые руки, распахнутые юбки. Гриша, пьяный и яростный, берёт одну из них, закрывает глаза и видит меня. Или уже не видит. Возможно, ему оказалось достаточно любой светловолосой девки.

– Зачем вы это рассказываете?

– Чтобы вы перестали создавать из Никитина святого. Он страдает грязнее большинства мужчин.

– Зато вы страдаете безупречно. В выглаженном камзоле и с чистыми руками.

Чернышев посмотрел на ладонь, которой держал бокал.

– Руки никогда не бывают чистыми. Некоторые просто лучше отмывают кровь.

– Тем лучше, – сказала я. Голос прозвучал ровно. – Надеюсь, она сделает его счастливым.

– Вы плохо лжёте.

– Зато вы хорошо. Мы могли бы открыть общее дело.

Я направилась к двери.

– Моё предложение остаётся в силе, – произнёс Чернышев.

– Тогда купите кольцу отдельную тарелку. Ему будет одиноко.

Он не остановил меня.

Я дошла до лестницы с прямой спиной. Прошла мимо слуг, поднялась на второй этаж, улыбнулась горничной. Только оказавшись в комнате, захлопнула дверь и прижала ладонь ко рту.

Крик всё равно вырвался.

Я упала на колени. Корсет сдавил грудь, рёбра загорелись. Хотелось разорвать платье, кожу, добраться до сердца и выскрести оттуда Григория. Я представляла его с Татьяной и задыхалась, будто она целовала не его – закрывала губами мой рот, не позволяя вдохнуть.

Слёзы хлынули на бархат. Я кусала ладонь, чтобы не кричать его имя.

Через несколько минут – или часов – вспомнила о Марте.

Её комнаты находились через коридор. Мне хотелось прижаться к кормилице, услышать, что Чернышев лжёт, что Гриша не мог так быстро заменить меня.

Дверь Марты оказалась открыта.

Внутри никого.

Постель застелена. Сундук исчез. На туалетном столике не было гребня, платков, баночек с травами. Только на полу возле окна лежали разорванные чётки. Белые костяные бусины раскатились по ковру, одна была раздавлена каблуком.

Я опустилась и начала собирать их. Пальцы не слушались, бусины выскальзывали, укатывались под кровать. Эти чётки Марта перебирала, когда меня уводили в монастырь. Сжимала во время суда. Целовала крест, когда корабль увозил меня на каторгу. Она скорее позволила бы отрубить руку, чем бросила их добровольно.

На ковре темнела полоска грязи, оставленная мужским сапогом. Возле двери валялся клочок коричневой шерсти – край её старой шали. Я прижала ткань к лицу. Она пахла травами, дымом и Мартой, единственным домом, который невозможно было опечатать.

– Нет, – прошептала я. – Нет, нет, нет…

В памяти возникло утро ареста Соболевского. Мужчины выдирали меня из рук кормилицы, Марта цеплялась за моё платье, падала, ползла следом, пока солдат не ударил её прикладом. Я кричала, обещала вернуться, а потом семь лет просыпалась от ощущения, что её пальцы всё ещё сжимают подол.

Теперь это произошло снова.

Только виновата была я.

Если бы приняла кольцо, Марта сидела бы рядом, ворчала, мазала мои раны. Если бы не унизила Чернышева, он не стал бы доказывать власть. Моя гордость снова ударила не по мне – по человеку, который любил меня без условий.

Я стиснула чётки в ладони. Осколок раздавленной бусины разрезал кожу, но руки уже столько раз кровоточили, что боль показалась почти родной.

– Марта! – закричала я, хотя знала, что она не ответит.

Обежала соседние комнаты, распахнула двери бельевой, кладовой, комнаты для прислуги. Слуги шарахались, опускали глаза. Никто не пытался остановить, и это пугало сильнее сопротивления: им заранее приказали позволить мне убедиться, что искать некого.

– Марта?

Я заглянула за ширму, распахнула гардероб. Пусто.

В коридоре появилась горничная.

– Где моя кормилица?

Девушка побледнела.

– Не знаю, сударыня.

– Знаешь. Говори!

Я схватила её за плечи. Она вскрикнула.

– Увезли утром! Александр Захарович приказали приготовить экипаж. Она не хотела, кричала, что не оставит вас…

– Куда?

– Не знаю! Клянусь!

Я отпустила служанку и побежала вниз. Боль пронзала бок при каждом шаге, но я неслась, хватаясь за перила. В столовой уже убрали обед. Чернышев стоял у окна. Кольцо лежало на блюдце, вымытое и сверкающее.

– Где Марта?

– В безопасном месте.

– Верните её.

– Вы отказались от моей защиты. Я решил, что она не распространяется на ваших людей.

– Вы похитили старую женщину!

– Отправил туда, где она не будет помогать вам совершать глупости.

Я ударила его. Голова Чернышева повернулась, на щеке загорелся след ладони.

Он медленно посмотрел на меня.

– Если с ней что-нибудь случится, я убью вас.

– Правда? – Он приблизился и указал на нож для фруктов. – Попробуйте.

Я схватила нож. Серебряное лезвие оказалось коротким, но острым. Приставила к его жилету, прямо между рёбер. Чернышев не шевельнулся. В серых глазах не было страха – одно мрачное любопытство.

– Давите сильнее, – тихо сказал он. – Через шёлк, рубашку, кожу. Потом лезвие упрётся в кость. Придётся повернуть. Вы готовы почувствовать, как чужое мясо сопротивляется вашей руке?

Меня затошнило. Я помнила мясо Николая на эшафоте, кровь на песке. Нож задрожал.

Чернышев накрыл мою руку своей и надавил. Остриё прокололо ткань, на серебряном жилете выступила крошечная алая точка.

– Ну же. Свобода редко достаётся без крови.

Я выронила нож.

Он звякнул о паркет. Чернышев вытер кровь белой салфеткой.

– Вот поэтому пока решения принимаю я.

– Верните её, – повторила я, захлёбываясь слезами. – Пожалуйста.

Чернышев взял с блюдца кольцо и положил передо мной.

– Вы знаете цену.

Сапфир сверкнул между нами, холодный и синий, как глаза мертвеца. Я поняла: Чернышев не просил моей руки. Он требовал, чтобы я сама надела цепь и поблагодарила за её красоту.

Глава 7

Я пришёл к Завадским убивать.

Не шпагой, не пулей и даже не руками – хотя последние чесались так, что пальцы сводило судорогой. Я собирался убить ту часть себя, которая всё ещё принадлежала Кате, и для этого выбрал самое красивое оружие Петербурга.

Татьяна Завадская стояла в центре бальной залы под водопадом свечей. Изумрудное платье облегало её высокую грудь и тонкую талию, тёмные кудри были подняты и скреплены бриллиантовыми шпильками, а несколько локонов касались открытых плеч. Зелёные глаза сверкали, как кошачьи, – лениво, опасно, уверенно. Вокруг неё толпились мужчины, каждый готов был немедленно умереть, если она хотя бы притворится, что заметила жертву.

Она заметила меня сразу.

Улыбка дрогнула, веер замер возле губ. Татьяна оглядела белый мундир, серебряное шитьё, перевязанную руку, остановилась на моём лице. Я побрился, собрал волосы чёрной лентой и тщательно спрятал под воротом всё, что осталось от нескольких дней в трактире. Только глаза невозможно было отмыть. В них по-прежнему гнила любовь.

Я поклонился хозяйке дома, сказал положенные слова её матери, позволил старому князю похлопать себя по плечу и пошутить о моей неожиданной трезвости. Потом направился прямо к Татьяне.

Мужчины расступались нехотя. Один из них, молодой корнет с пухлыми губами, попытался сохранить место возле красавицы.

– Граф, мы как раз обсуждали новую оперу.

– Теперь обсудите её в другом конце залы.

Корнет покраснел.

– Я не закончил.

– Зато я начал.

Татьяна прикрыла улыбку веером.

– Идите, Сергей Михайлович. Иначе граф Никитин вызовет вас на дуэль, а я не хочу, чтобы кровь испортила новый паркет.

– Для его крови паркета не жалко, – сказал я.

Корнет ушёл, бросив на меня взгляд, обещавший продолжение. Плевать. Сегодня мне хотелось драться даже с зеркалом, если отражение посмотрит недостаточно почтительно.

Татьяна протянула руку.

– Не ожидала вас увидеть.

Я коснулся губами её пальцев. Кожа пахла розовым маслом. Мягкая, тёплая, ухоженная. Никаких порезов от кандалов, следов работы, ожогов. Не Катины руки.

– А я ожидал, что вы будете ждать.

– Какая самоуверенность.

– Разве ошибся?

Её ресницы дрогнули.

– Возможно, ждала. Но не собиралась признаваться.

– Уже признались.

– Вы невыносимы.

– Мне это часто говорят женщины, которые хотят меня поцеловать.

Я видел, как изменилось её дыхание. Грудь приподнялась, щёки едва заметно порозовели. Раньше это доставило бы удовольствие. Сегодня чужое желание ощущалось грязью на коже.

Оркестр заиграл менуэт. Я положил руку на сердце.

– Окажите честь.

Татьяна вложила пальцы в мою ладонь.

Мы вышли в круг. Десятки взглядов немедленно прилипли к нашим спинам. Именно этого я хотел. К утру весь двор узнает: граф Никитин вернулся к Завадской. К полудню новость достигнет дома Чернышева. А вечером Катя представит мои руки на другой женщине и почувствует хотя бы сотую часть того, что испытал я, читая её письмо.

Татьяна двигалась безупречно. Лёгкая, грациозная, воспитанная для придворных зал. Когда мы сходились, я ощущал тепло её тела, видел тонкую голубую жилку возле груди. Она смотрела прямо, не прятала желания.

Катя краснела от одного взгляда. Опускала ресницы, потом внезапно поднимала синие глаза – и меня словно сталкивали с обрыва.

Я сжал пальцы Татьяны сильнее.

– Вы причиняете мне боль, – тихо сказала она.

– Простите.

– Не похожи на человека, которому жаль.

– Сегодня мне никого не жаль.

– Даже себя?

– Себя особенно.

Она внимательно посмотрела, но музыка развела нас. Я улыбнулся женщине напротив, поклонился, повернулся в положенном месте. Каждое движение было выверено, а внутри меня по рёбрам метался зверь, чуя Катю даже там, где её не было.

После танца Татьяна не отпустила руку.

– Благодарю, граф.

Я должен был поклониться и отойти. Так требовали приличия: один танец – любезность, два подряд – заявление. Вокруг нас уже шептались. Княгиня Завадская наблюдала за дочерью поверх веера, старый князь улыбался в усы. Он видел во мне титул, имя, молодое поместье и будущих внуков с правильной кровью.

Я представил, как слух достигнет Кати. Чернышев входит к ней с газетой, читает заметку: «Граф Никитин весь вечер оказывал знаки внимания княжне Завадской». Катя побледнеет. Спросит, танцевали ли мы. Услышит – один раз – и убедит себя, что это случайность.

Одного было мало.

– Следующий танец тоже мой, – сказал я.

Татьяна медленно закрыла веер.

– Вы понимаете, что делаете?

– Впервые за несколько дней.

– Если пригласите меня дважды, завтра объявят о нашей помолвке.

– Пусть объявляют.

Её глаза вспыхнули такой надеждой, что на мгновение мне стало стыдно. Я тут же задушил это чувство. Сегодня каждая женщина должна была заплатить за одну.

Заиграли контрданс. Танец был живее менуэта, пары сходились, расходились, менялись местами. Я улыбался Татьяне, наклонялся ближе положенного, позволял пальцам задерживаться на её талии. Когда мы проходили мимо зеркальной стены, видел идеальную пару: темноволосый офицер в белом мундире и красавица в изумрудном платье. Ни грязи, ни тюрем, ни казнённых мужей. Нас можно было поставить на камин и показывать гостям.

Только внутри меня Катя кричала.

Я слышал её в музыке, в стуке каблуков, в каждом шорохе женских юбок. Видел золотые волосы вместо тёмных кудрей. Сжимал руку Татьяны и помнил тонкие пальцы, цеплявшиеся за мою рубаху на корабле.

– Вы опять не со мной, – сказала Завадская, когда танец свёл нас.

– Ошибаетесь.

– Тогда какого цвета мои глаза?

Вопрос застал врасплох.

– Зелёные.

– А сейчас вы видите синие.

Я сбился с шага и наступил ей на туфельку. Татьяна поморщилась, но продолжила танец.

– Не произносите её имя, – предупредил я.

– Я не произносила. Это вы носите его на лице, как приговор.

Танец закончился. Аплодисменты ударили по ушам. Татьяна присела в реверансе, я поклонился. Люди смотрели, улыбались, запоминали. Убийство состоялось: к утру слух должен был добраться до Кати.

Но вместо облегчения я почувствовал, будто собственноручно перерезал последнюю нить между нами.

– Прогуляемся? Здесь душно.

Мы вышли в зимний сад. В кадках темнели апельсиновые деревья, по стеклянной крыше стучал снег. Воздух пах влажной землёй и цитрусами. За дверями продолжала звучать музыка.

– Что с вами произошло? – спросила Татьяна.

– Скучал.

– По мне?

– По возможности вас захотеть.

Она отшатнулась, словно получила пощёчину.

– Как любезно.

– Вы предпочитаете ложь?

– От вас – хотя бы красивую.

Я подошёл ближе, взял её за талию. Татьяна не сопротивлялась, но спина напряглась под ладонью.

– Вы прекрасны.

– Знаю.

– Желанны.

– Не вами.

– Дайте время.

– Сколько? Пока другая женщина не исчезнет из вашей крови?

Имя не прозвучало, но я услышал его.

– Не говорите о ней.

– Я и не говорила.

– Именно поэтому.

Я притянул Татьяну. Её грудь прижалась к мундиру, дыхание коснулось губ. Она закрыла глаза.

Поцелуй должен был быть простым. Я целовал сотни женщин – в спальнях, каретах, тёмных коридорах, на сеновале. Никогда не спрашивал себя, что чувствую. Тело знало раньше разума.

Но когда мои губы коснулись её рта, меня вывернуло до мурашек вдоль позвоночника.

Не тот вкус.

Не те губы.

Не она.

Я попытался сильнее. Вдавил Татьяну спиной в ствол апельсинового дерева, запустил руку в кудри, раскрыл её рот языком. Она ответила – горячо, смело, обвила шею руками. Любой мужчина обезумел бы от счастья.

Моя ладонь скользнула по её талии, ниже, к округлому бедру. Татьяна тихо застонала и прижалась ближе. Я чувствовал мягкость груди, жар тела под тяжёлым бархатом, быстрые удары сердца. Тело всё-таки отозвалось – слабым, злым напряжением, рождённым не желанием к ней, а яростью на другую.

Я представил, что Катя видит нас. Стоит за стеклянной дверью, бледная, с огромными глазами, и смотрит, как я задираю чужую юбку. Эта мысль подстегнула. Я сжал бедро Татьяны так сильно, что она вскрикнула, поцеловал шею, оставляя след, который завтра заметит весь двор.

– Григорий… – выдохнула она.

Не то имя. Она произнесла правильно, но не тем голосом.

Катя говорила «Гриша», и два мягких слога разносили меня на части сильнее пушечного ядра. Татьяна называла титул, фамилию, мужчину, которого хотела получить. Катя звала того дикого, ревнивого ублюдка, которого видела насквозь и всё равно однажды выбрала.

Я закрыл глаза, заставил себя представить под ладонями золотые волосы, белую кожу, маленькую грудь с розовым соском. На мгновение обманул тело. Прижал Татьяну сильнее, и она почувствовала моё возбуждение, удовлетворённо улыбнулась в поцелуй.

От этого стало совсем мерзко.

Я использовал одну женщину как пустую оболочку, чтобы внутри неё воображать другую. Именно так поступал в притонах после первого побега Кати. Ничему не научился. Только мундир стал дороже, а шлюха теперь имела княжеский титул.

А я увидел Катю.

Разбитые губы, золотые волосы, слёзы на ресницах. Увидел, как она лежала подо мной на корабле, полураскрытая, испуганная и всё равно тянувшаяся навстречу. Услышал: «Гриша мой».

Внутри всё умерло.

Я отпрянул так резко, что Татьяна едва не упала.

Она смотрела на меня, тяжело дыша. Губы припухли, помада размазалась, в зелёных глазах блестели слёзы.

– Не получилось? – спросила она.

Я отвернулся.

– Простите.

– Не смейте.

– Что?

– Не смейте просить прощения таким голосом, будто случайно наступили на подол. Вы только что использовали меня, чтобы проверить, способен ли ваш член забыть другую женщину.

Слова ударили точно. Я сжал челюсти.

– Вы сами хотели поцелуя.

– Хотела вас. Не её призрак между нашими ртами.

Татьяна вытерла губы тыльной стороной ладони. На белой коже остался красный след. Потом засмеялась – тихо, надломленно.

– Как унизительно. Самая желанная женщина двора не смогла возбудить пьяного распутника.

– Я не пьян.

– Это делает ещё хуже.

Я хотел уйти, но она схватила меня за рукав.

– Нет. Вы пришли причинить боль – получите удовольствие до конца. Посмотрите на меня.

Пришлось повернуться. Слеза скользнула по её щеке, оставив дорожку в пудре. Татьяна Завадская никогда не плакала при мужчинах. Я знал, потому что мужчины хвастались каждой её эмоцией, как военным трофеем.

– Вы любите её? – спросила она.

– Нет.

– Лжец.

– Ненавижу.

– Это не ответ.

Я посмотрел через стекло на снег. Он падал крупными хлопьями, скрывая город.

– Люблю так, что хочу разорвать её собственными руками. Представляю рядом с другим и не понимаю, кого убить первым – его, её или себя. Довольно честно?

– Почти.

– Она выбрала Чернышева.

Татьяна замерла.

– Что?

– Ушла к нему из крепости. Написала, что остаётся добровольно. Собирается стать его женой.

Зелёные глаза сузились.

– Покажите письмо.

– С какой стати?

– Потому что граф Чернышев приезжал ко мне за день до её исчезновения.

Кровь застыла.

– Зачем?

– Расспрашивал о вас. О наших отношениях. Хотел знать, можно ли убедить княгиню Потоцкую, что мы помолвлены.

Я схватил её за плечи.

– Что вы сказали?

– Правду. Что вы никогда не делали предложения, но я не отказала бы.

– Он просил распространять слухи?

– Не просил. Ему не понадобилось. Через два дня несколько дам начали поздравлять меня с вашим выбором. Я решила, что вы наконец образумились.

Меня затрясло. Пальцы сдавили её плечи.

– Вы знали, что это ложь, и молчали?

– Я надеялась, что слух станет правдой!

Я толкнул её к стеклянной стене. Горшок с деревом качнулся, на пол посыпалась земля.

– Из-за вас она поверила, что я с другой!

Татьяна побледнела, но не отвела глаз.

– Не из-за меня. Из-за мужчины, который заранее приготовил ей эту ложь. И из-за вас, Григорий Сергеевич. Если бы она доверяла вам, одной сплетни оказалось бы недостаточно.

Я сдавил сильнее. Под пальцами были тонкие кости. Ещё немного – останутся синяки, такие же, какие я видел на Кате.

Отдёрнул руки.

– Простите.

– Снова это слово. У вас оно дешевле кабацкой водки.

Татьяна поправила платье.

– Письмо написано её рукой, – сказал я. – Там то, чего Чернышев знать не мог.

– Мог, если стоял рядом и заставлял.

– Она написала, что он не прикасался без позволения.

– О, тогда всё ясно. Женщина, запертая в чужом доме, непременно подробно сообщает возлюбленному, насколько деликатен её тюремщик.

Сарказм разрезал туман в голове.

Я вспомнил Глеба: «Здесь слишком много доказательств подлинности».

– Белая роза, – прошептал я.

– Что?

– В письме был лепесток из её сада. Чернышев заранее собирал доказательства.

Сердце грохотало так, что становилось больно дышать. Катя не выбрала его. Возможно, в эту минуту ждала, что я пойму. А я танцевал с Завадской, целовал её, собирался сообщить всему двору, что заменил одну женщину другой.

Меня затошнило от самого себя.

– Когда Чернышев был у вас, он сказал что-нибудь ещё?

Татьяна отвернулась.

– Сказал, что к концу недели увезёт княгиню из Петербурга.

– Куда?

– Не знаю. Но упомянул корабль и Ригу. Возможно, намеренно, чтобы запутать.

Я рванулся к двери.

– Григорий!

Остановился, но не обернулся.

– Вы снова уходите, растоптав меня?

– Я никогда не обещал любви.

– Нет. Только позволили надеяться, когда вам понадобилось оружие.

Я повернулся. Татьяна стояла среди рассыпанной земли, прекрасная и униженная, с размазанными губами и слезами на лице.

– Почему вы помогли?

Она гордо подняла подбородок.

– Потому что хочу победить женщину, а не пленницу. И потому что, каким бы ничтожеством вы ни были, я люблю вас достаточно, чтобы не смотреть, как другой мужчина вырывает вам сердце.

Мне нечего было ответить.

Я поклонился и вышел.

В бальной зале начался второй танец. По правилам я должен был пригласить другую даму, чтобы не вызвать пересудов. Вместо этого пересёк залу, не замечая взглядов, схватил плащ и выбежал на крыльцо.

Снег ударил в лицо. Ветер ворвался под мундир, но я не чувствовал холода.

Катя ждала меня.

Возможно, ненавидела. Возможно, уже перестала верить. Но она была в доме мужчины, который готовил ложь ещё до её побега.

Я вскочил в седло.

– В Покровское! – крикнул кучеру, затем опомнился. – Нет. Домой. К Глебу.

Нам снова был нужен план дома Чернышева.

Глеб встретил меня в прихожей. Ещё не спал – стоял над разложенными бумагами в кабинете, словно заранее знал, что я вернусь. Увидев размазанную на губах помаду Татьяны, он помрачнел.

– Быстро исполнил последнее желание.

– Письмо поддельное.

Он не спросил, откуда знаю. Только закрыл глаза и медленно выдохнул, будто всё это время удерживал на плечах дом и наконец получил разрешение поставить его обратно на землю.

– Завадская?

– Чернышев приезжал к ней до побега Кати. Заранее готовил слух о нашей помолвке. К концу недели собирается увезти её из города.