Текст книги "Сказители"

– Но… Но, видите ли, я не могу принять ничего из этого. Братья и сестры, я понимаю, что вы мной восхищаетесь… Я это чувствую. Но это уж слишком. Кто-нибудь может мне объяснить, что тут происходит? Я весьма тронут вашим теплым приемом и вашим энтузиазмом, но прошу вас: скажите мне, что все это значит?

Кто-то выходит из толпы. Я узнаю его: это заместитель руководителя администрации округа, или сокращенно АО.

– Мои поздравления, доктор Сиам. Вы были избраны главой исполнительной власти АО подавляющим большинством голосов. Продолжайте свою полезную деятельность на благо народа, и вскоре вас изберут главой исполнительной власти провинции. Надо просто подождать! Потом о вас узнает еще больше людей, и очень скоро вас захотят сделать членом парламента. Понимаете? Кто сказал, что людям за пятьдесят уже поздно добиваться новых высот в жизни? Для политиков это только начало карьеры! – Он понизил голос, перейдя на заговорщицкий шепот. – Начните работать на благо своей партии. Начните заручаться голосами за ваше выдвижение в парламент, и вы не успеете глазом моргнуть, как люди начнут работать на вас, доктор.

Я с ним согласен. Моя благотворительная деятельность часто оставалась никому не известной. А это может и впрямь оказаться реальной возможностью посвятить себя улучшению жизни общества, о чем наконец станет известно многим. В моем возрасте, думаю, я этого заслуживаю.

– Погодите! Еще кое-что! – встрял заместитель главы администрации. – Это все носит неофициальный характер, пока вы не доложите в министерство. В данный момент вы, доктор, являетесь исполняющим обязанности главы исполнительной власти АТ. Чтобы вас официально признали главой исполнительной власти, протокол требует одобрения вышестоящей инстанции.

– Неужели? И что я для этого должен сделать?

– Доложить в министерство, – отвечает он.

Я медлю, внезапно осознав всю тяжесть охватившей меня неуверенности. Я не знаю, будет ли эта должность сопряжена с большими обязанностями. Но прежде чем я успеваю додумать эту мысль до конца, заместитель главы администрации подбивает меня действовать:

– Вам лучше пойти прямо сейчас.

Все происходит стремительно. И ошеломляющая поддержка общественности, и давление заместителя главы администрации, и мое назначение в ближайшем будущем главой исполнительной власти: завидная должность в глазах всех – от близких знакомых до рядовых граждан. Крохотное зерно сомнения растет в моем сознании, порождая вот такой довольно-таки глупый вопрос:

– А сколько времени это займет? Я имею в виду, мое посещение министерства?

– О, это займет всего минуту, – машет рукой заместитель главы администрации, словно это само собой очевидно.

Я киваю. Ну, тогда ладно. Видя мою реакцию, толпа радостно меня подбадривает. Я иду в министерство, втайне надеясь, что все быстро закончится – прежде чем солнце высушит рисовые обрезки в поле и роса исчезнет.

* Все произошло довольно внезапно, и, по правде сказать, было весьма недвусмысленным. Кое-кто, кого я знаю, без предупреждения рухнул без чувств. Он пролежал без сознания, полупарализованный, в отделении интенсивной терапии почти два месяца, после чего скончался.

Его судьба стала очередной жизнью, итог которой я мог бы подвести в одном абзаце, подобной прочим бесчисленным жизням, которые едва ли удостоились бы одного полного абзаца. Посему с чего мне беспокоиться о каком-то дядьке с несчастной судьбой: чья жизнь была долгим падением, жизнь, которой было суждено в один прекрасный день прийти к своему концу, когда он упадет плашмя на землю и больше уже не поднимется?

– Ты хочешь сочинить бестселлер? Напиши о моей жизни, – вот что он сказал мне три года назад.

Я усмехнулся. Ну вот опять. Еще один самоуглубленный тип, убежденный, будто его жизнь могла послужить первоклассным материалом для романа. Он сделал мне это предложение, как только узнал, что я – писатель.

– Не петушитесь, доктор, – ответил я. Он фыркнул и, подняв стакан с выпивкой, чокнулся со мной. – А почему бы вам самому не написать книгу? – подбодрил я его.

Я и не шутил. Я не описываю в книгах жизни других людей лишь потому, что они мне о них рассказывают, сколь бы интересными мне бы ни казались их истории. Подобного рода сказания сродни скелетам: они лишены плоти, крови, сосудов, лимфы и скрытых злокачественных клеток. Я считаю необходимым ощущать и видеть – сопереживать – персонажу повествования, а не человеку, который сам раскрывает свои правды.

Но я не мог вот так откровенно сказать ему об этом, потому что он притворился бы, что все понял, как всегда. Когда я сообщил ему, что я писатель, он счел меня литературным рабом. Возможно, он не хотел меня оскорбить (хотя я был все равно оскорблен), и ему просто хотелось побравировать своим превосходством над простыми людьми, похваставшись недавно приобретенным знанием о литературных рабах – тех, кто пишет о знаменитостях, актерах и певцах и публикует книжонки в мягком переплете. Он полагал, что простые люди никогда не смогут прийти к такому выводу: они, вероятно, думают, что все эти знаменитости сами пишут свои биографии. И он многозначительно мне подмигнул, как бы в знак того, что он-то понял, о чем я толкую. И предложил мне свою жизнь в качестве материала для, как он выразился, будущего бестселлера.

Обдумывая его предложение, я сделал вывод, что он, вероятно, считал меня своим благотворительным проектом. И, вероятно, даже не хотел, чтобы оно выглядело оскорбительным (хотя именно так я его и воспринял).

Вот почему я сказал ему, что он ведет себя как петух.

На самом деле я не был даже груб с ним. Я просто призвал его написать свою биографию: ведь он уже и сам начал обращаться к себе в третьем лице – доктор Сиам. А был ли он настоящим доктором или нет, мне лично это до сих пор сомнительно.

Г-ну Сиаму Дуангсуку пятьдесят семь лет. Род занятий: врач. У него было веснушчатое красновато-коричневое лицо, а росту в нем было 159 сантиметров. Он вошел в нашу семью в неясном статусе: друг моей матери, ее спутник по жизни, ее новый любовник. Как-то раз он спешил к себе в клинику, где ему предстояло провести осмотр пациентов. Часы показывали 14.05. Он даже не успел позавтракать. После приема последнего пациента он надеялся сделать перерыв и наконец в первый раз за день поесть. Ему предстояло заняться еще многими вещами: со вчерашнего дня, с прошлой недели, с прошлого месяца, с прошлого года его дожидалась масса незаконченных дел. В его жизни было бессчетное число дел, которые его постоянно беспокоили и которые требовалось разобрать одно за другим, главу за главой. Сидеть со своим обедом, жуя и со вздохом пытаясь обдумывать тягостную путаницу своей жизни… есть что-то замечательное в этом, в раздумьях о заботах и обязательствах, ожидающих тебя после обеда, разве нет? Сознание того, что ты сможешь разобраться с ними завтра или, возможно, после короткого сна, обнадеживает. И ты благодаришь жизнь за все эти заботы и обязательства, бремя которых она возложила на твои плечи, и еще больше благодаришь за то, что она оснастила тебя способностью разбираться со всем этим. Заботы дают тебе уверенность. Но д-ру Сиаму, однако, так и не представилась в тот день возможность впервые поесть или прожевать кусок и со вздохом обдумать бремя житейских забот. Просто и внезапно, беспощадно и неукоснительно, как написанное на обороте кредитной карточки условие, – компания оставляет за собой право аннулировать карту без предварительного уведомления, – он потерял сознание и упал. Стукнулся головой о кафельный пол, после чего перестал шевелиться.

Вот так-то, д-р Сиам. Сейчас я пишу о вас. Смогу ли я вместить в один абзац те два месяца, что вы провели в чистилище? Его суетливая мобильность внезапно изменилась, превратившись в недвижность. И я тоже изменился, вынужденный отбросить свои прежние убеждения.

Ну что ж, ладно. Таковы мои взгляды. Они принадлежат мне – его литературному рабу.

Обретенное

Как зрелость соотносится с возрастом? Я бы сказал, что они следуют по параллельным линиям, но отказываются признавать друг друга. Я так говорю, потому что чувствовал, как мой дух обретал зрелость, покуда я стремился забыть о своем возрасте. Люди с жизненным опытом согласятся, что мы хотим остаться в людской памяти благодаря своему уму и талантам, а не благодаря нашему долголетию, будь оно неладно!

Жизнь – странная штука! (Ах, простая болтовня о жизни меня веселит!), потому как перемены случаются на всех ее стадиях. Это может прозвучать банально, но правда в том, что со всеми происходят перемены.

Люди рождаются с вечной нехваткой чего-то. Мы требуем то одного, то другого. Нам надо есть, копить, учиться, а потом мы достигаем определенного возраста и начинаем жаждать вещей, которые могут удовлетворить наши интеллектуальные и духовные потребности. И по мере того как наше тело насыщается, наш голодающий дух становится все более алчным. Он поглощает все: хорошее и плохое, невзгоды и радости, темное и светлое. Способность духа к самопожиранию поразительна, мощна и неодолима. Спустя какое-то время мы начинаем ощущать себя сытыми, и наш аппетит угасает. Наши тело и дух замедляются по мере того, как мы перевариваем и анализируем впитанное перед тем, как начать отдавать, вносить свой вклад. На этой стадии мы питаемся вещами, которые вобрали в себя в молодые годы – в первую половину жизни, – и вытягиваем лучшее из этих питательных веществ, как это делают при приготовлении насыщенного куриного бульона или дорогого алкоголя. На этой стадии мы стремимся делать что-то для других. Большинство семейных мужчин готовы сделать все что угодно для своих жен, детей, родителей; но есть и такие, кто хочет помочь людям, не являющимся им родней. Несмотря на то, что они не ведают, к чему может привести их бескорыстная помощь, они уверены в ее доступности, во взаимосвязанности людей – без необходимости личного знакомства.

И оказавшись на этой стадии жизни, я ощущаю в себе мощный порыв.

Поступать на благо себе и своей семье – хорошо, но куда лучше поступки на благо других.

Но что я хочу сделать для других, для всех людей, для своих соотечественников, спросите вы. Я хочу разоблачить уродливую систему: взгляды, образ мышления и образ жизни, исковерканные ложной верой, будто люди всегда ничтожнее чего-то, всегда чему-то обязаны и всегда должны быть за что-то благодарны. Качество жизни коренится в угнетении такого рода. Система вознаграждает за покорность чувством защищенности и удобствами; люди становятся довольными, и поэтому – благодушными и пассивными. Если же они начинают задаваться вопросами о порядке вещей, система заверяет их в том, что они уже обрели привилегии в виде режима всеобщего благоденствия и щедрого попечительства, а это означает, что они не вправе требовать чего-то еще. Если же они будут настаивать и по-прежнему задавать вопросы, система перекладывает бремя разбирательства с диссидентами на другие органы: сама система мобилизует толпы своих защитников, которым внушают стремление заклеймить сомневающихся как неблагодарных. Их не станут подвергать изгнанию, но они будут прозябать в позоре внутри системы.

И как же это влияет на качество жизни, спросите вы. Это способствует развитию интеллектуальной инертности и подавляет революционный дух. Новые творческие идеи не возникают; вместо них процветают стародавние традиции, нормы и заимствованные у прошлых поколений поведенческие стереотипы. Эта извечная тенденция лучше всего и преимущественно представлена в бюрократии, в недрах которой время течет, как слабый электрический ток.

И кажется, будто нет никаких коротких маршрутов или обходных путей, потому что они представляются лазейками для коррупции. Однако на самом деле в величественном храме бюрократии есть одна всем доступная дорога и есть непрямая тропа, которой пользуются все деловые люди, чтобы тайно контролировать систему. Большинство людей не в курсе существования этой другой тропки: она как прорытый термитами ход внутри структуры, кажущейся прозрачной и незамысловатой.

Те, у кого есть ключ к тайному знанию (и в наши дни таких становится все больше), расценивают его как благоприятную возможность – как привилегию, доступ к которой есть у немногих. Сама система создает эту привилегию, сознательно или бессознательно, и вознаграждает тех, кто стремится ею завладеть. Те, кому это удается, ощущают в глубине души чувство превосходства, в то время как посторонние (а таких в наши дни немало) могут лишь жаловаться да зеленеть от зависти. Подобная зависть захватила сердца и умы жителей этой страны. Успешные индивидуумы в нашем обществе (какое это несчастье для них, что их успехи, как правило, признаются лишь за пределами страны, гражданами которой они являются) становятся объектом презрительного отношения со стороны сограждан, которые норовят ужалить их своими ядовитыми языками: «Какие же они надменные!» Их обвиняют в том, что они протачивают себе термитные ходы к успеху (на который у них не было бы ни единого шанса, если бы они оставались на узкой и прямой тропе!), и подобные обвинения основываются не на чем ином, кроме как на ценностях, производимых и поддерживаемых в пределах нашего храма бюрократии. А если кто-то достиг международных успехов, то их порицают как неблагодарных граждан: «Ну и проваливайте за границу! Зачем вы вообще сюда вернулись?»

Видите: люди в нашей стране злобны и завистливы – не по своей природе, а будучи продуктом системы, которая и привила им подобные мысли. Те, кто хочет получить доступ к термитным ходам, те, кто алчет привилегий, почему бы им не быть просто добрыми самаритянами и не сказать другим правду – что обходным путем может воспользоваться любой? Зачем приберегать эту тропу для их маленькой клики, а не предоставить всем доступ к ней?

Таков их способ сакрализировать правила и предписания, превратить их в монолит (для лишенных привилегий, кто не имеет доступа к термитным ходам). И тем не менее такие вгрызаются в эти правила и предписания, выхолащивая их. Они довольствуются своими написанными текстами, интерпретируя и применяя их так, чтобы потворствовать своим личным интересам, покуда простолюдины вынуждены преклоняться перед святостью буквы закона.

В студенческие годы я усвоил, что люди живут по закону. Посему, значит, закон должен формулироваться, исправляться и дополняться людьми. Законы же, сочиняемые властями предержащими, незаконны и не должны применяться, а власть предержащие, которые незаконно применяют такие законы, обязаны этим своим законам следовать. Но большинству это неизвестно. И вместо того чтобы взять в свои руки контроль над законами – применять их во имя справедливости, – они им покорно подчиняются. Люди должны утвердить свое право и свободу использовать закон и объявить его своим, а не робеть перед ним.

* * *

Это приводит меня в уныние, но позвольте привести несколько примеров из двух разных периодов моей жизни.

Студентом я работал на почасовой ставке. В те дни я жил в храме в Кхлонг Тхоме. Каждый день после занятий я бродил по узеньким аллеям, которые находил по-своему весьма очаровательными. Туда посылали разнообразные бракованные товары – всякую всячину, которую требовалось отремонтировать или разобрать на части. Сломанные механизмы ремонтировались, все, что не подлежало ремонту, выбрасывалось, все прочее сохранялось на запчасти. Сильно поврежденный автомобиль мог не подлежать восстановлению, но отдельные его компоненты – дворники, бампер, рулевое колесо, болты, какие-то части двигателя – были целыми и вполне пригодными для последующего использования. В целом автомобиль мог быть рухлядью, конечно, но вот такие маленькие детали можно было спасти и дать им новую жизнь. Можно сказать, что в Кхлонг Тхоме работали своего рода хирурги, реаниматоры. Эти работяги были словно шаманы-акушеры подземного мира, обладавшие чудодейственным животворящим знанием.

Меня поражало подобное ноу-хау. Проработав в Кхлонг Тхоме какое-то время, я смог стать подмастерьем. Это сборище акушеров помогло мне овладеть искусством восстановления и продажи запчастей, извлеченных из поврежденных автомобилей и механизмов. Время шло, я приобрел много новых навыков, позволивших мне придумывать и создавать нечто совершенно новое путем соединения одних деталей с другими. Я смастерил пульт дистанционного управления, работавший со всеми марками телевизоров. Позднее я сумел декодировать сигналы и создать приставку для кабельного телевидения. Такова была моя эволюция: так я приобрел необыкновенные способности, благодаря которым знаменит во всех уголках мира.

Подобного рода знание возрождает рабочий класс, и от него поистине всем нам огромная польза. Оно защищает нас от крупных корпораций, стремящихся эксплуатировать трудящихся и монополизировать промышленность. И довольно скоро все наше общество ощутило последствия наших действий. Нас обвиняют в проведении незаконных и нечистоплотных бизнес-операций, порицают Кхлонг Тхом, называя его прибежищем воров, нарушителей закона и похитителей авторских прав. Против нас пытались настроить других бизнесменов, изображая нас эгоистичными, бесстыжими скрягами-эксплуататорами. (Но кто кого на самом деле эксплуатирует? Это вы нас эксплуатируете, требуя от нас умопомрачительных выплат в виде отчислений за авторские права, а потом используете эти деньги, уплачивая налоги для легализации собственного бизнеса. Эти налоги идут правительству и тратятся на общественные блага в стране, которая заявляет, что живет за счет «чистых» денег, чтобы заставить вас поверить, будто ваш финансовый вклад важен. И вы чувствуете, что вам все должны. Что же до нас – рабочего класса, – вы видите в нас источник проблем, людей, которые тащат эту страну назад: а все потому, что правительство не получает от нас ничего. Но это ложь, и правительство хочет, чтобы вы в нее поверили.) Факт в том, что все должны платить налоги. Это странно. Когда вы едите в ресторане, вы же не жалуетесь, что вам приходится платить и НДС, и взнос за обслуживание. Но что, если владелец уличной закусочной захочет взять с вас за порцию еды 17 % сверху? Не сомневаюсь, вы поднимете хай, уверяя, что продавец воспользовался вами в угоду своей алчности! Но мы слишком маленькая группа, чтобы требовать чего-то в столь цивилизованной форме. (Вы бы подняли хай по поводу 17 %-ной надбавки, на которую у нас, скажу сразу, нет права, точно так же как вы возмущаетесь по поводу наших «фейковых» спутниковых антенн и приставок для кабельного телевидения.)

Черный рынок, торгаши грязными подделками… Вы говорите о классе работников, которых оценивают люди, считающие себя принадлежащими к элите: это такого рода люди, которые поднимают шум из-за того, что им приходится платить больше налогов, чем тем, кто лишен их привилегий. Но только они быстренько затыкаются, когда им удается свои налоги уменьшить.

Уличные торговцы! Пусть они включат в цену своей еды НДС и добавят сверху еще 17 %! Наши официанты – иностранцы (хотя вы называете их иммигрантами), наши шеф-повара готовят блюда, вдохновленные их национальными кухнями (они же не просто прошли какой-то курс за границей: они предлагают вам подлинный пир, приготовленный в духе гастрономических традиций их матерей), и взгляд на народную культуру из придорожной забегаловки – такой же подлинный (а не постановочный). А они обзывают наш мир подделкой.

Они осквернили наш мир. Они заклеймили его как не соответствующий стандартам, превратили наши жизни в настоящий петушиный бой. Они донимают нас своими законами и вбивают, словно молотком, свою этику в наше сознание, чтобы оправдать свою власть. Да, и не забудем про их предрассудки: наши контрафактные и незаконные изделия принадлежат миру призраков! Эти запасные части украдены у мертвецов, которые все еще могут предъявлять на них права владения – даже из загробной жизни! Они утверждают, что мы их похитили, что беспокойные духи мертвых обретаются в наших изделиях и в любом, кто их унаследует. Подобные измышления заставляют вас содрогаться до глубины души, но вы, богачи, по-прежнему завсегдатаи роскошных отелей, обставленных антикварной мебелью. Вот это столетнее тиковое дерево, возможно, было украдено из какой-нибудь деревеньки, как и это изваяние головы Будды периода Дваравати[52]52
  Период Дваравати охватывает приблизительно VI–XI века на территории современного Таиланда. (Прим. науч. ред.)


[Закрыть], и этот древний меч из Аютии (познавший вкус крови многих врагов его владельца), и эта вековая цветочная ваза, и эта подушка ранней эпохи Раттанакосин. И вот вы тут, мирно спите в своем кондиционированном номере люкс, не потревоженные яростью духов, у которых было похищено их имущество.

Две похожих сумки – одна из них стоит сотни тысяч батов – изготовлены работниками с копеечной зарплатой одной и той же фабрики в Китае. Одну выносят через парадный вход, чтобы продать на экспорт, а другую, объятую мстительными духами, втихаря умыкают через черный ход. Их новых владельцев будут преследовать упыри закона, как и постыдное отсутствие совести и морали: но никому нет дела до зарплат работников в Китае. Компания-производитель сумок, может быть, намеренно переместила свое производство в Китай, отыскав там дешевую рабочую силу, после того как их правительство повысило размер минимальной заработной платы. Тем не менее стоимость этих сумок продолжает стремительно расти, стараясь догнать растущий обменный курс валют на мировом рынке. Так мы имеем дело с призраками законов и упырями международного права, но не замечаем и тени призраков дешевой рабочей силы!

Вот что особенно приводит меня в уныние. Это и – вишенка на торте! – снисходительное отношение. Они распространяют порочащие нас слухи, мол, во имя креативности. Они говорят, будто Кхлонг Тхом – это «типично тайское» явление, потому что наши подделки лишены «оригинальности». Они уверяют, будто тайцы поднаторели в подделках, что мы лучше всего работаем на подпольных производствах, но не так хороши в легальной деятельности. Какое беспочвенное обвинение!

По мне, мастерская в Кхлонг Тхом – наиболее оригинальное предприятие из всех подобных, бесспорное воплощение тайства. Это все равно как мы говорим на английском. Мы всегда восхищались теми, что мог говорить с чистым британским или американским прононсом, но это было раньше. Какая тут может быть оригинальность, если мы говорим на иностранном языке без даже легкой примеси нашего родного языка? И почему так получается, что тайцы стесняются своего акцента, но спокойно позволяют телеведущим изъясняться с претенциозным выговором? Дело дошло до того, что они уже не могут ясно говорить ни на английском, ни на тайском, так что более невозможно определить, кто они по национальности и даже на каком языке они говорят.

Возьмите, к примеру, индийцев. Они приучили весь мир к индийскому акценту. В их английском слышатся интонации их национальных корней и культуры. А тайский английский – монотонный, плоский: каждая фраза, каждый слог одинаково артикулируются, как мы частенько слышим из уст таксистов, уличных торговцев, киоскеров и официанток в барах. Тайский акцент должен быть широко распространен и признан. Это акцент угнетенного большинства*. Тем временем наши угнетатели отчаянно пытаются имитировать западных людей. Но знают ли они, что нашим монотонным акцентом восхищаются те, на кого они взирают снизу вверх. Эти западные представители знают, что их так привлекает, и в свою очередь, они знают, какого рода людей привлекают они.

Всех, кто до сих пор стесняется своего монотонного акцента, но кому комфортно, словно стае попугаев, подражать представителям Запада? И кто же, позвольте мне спросить, в конечном счете достоин большего уважения?

Попугаи вроде вас только и обвиняют нас в изготовлении подделок, потому что вам внушили, будто ваши подражания безупречны. Вы слишком уверились в том, что наши подделки лишены оригинальности: мы восстанавливаем изделия не ради имитации, а ради общения друг с другом. И из-за этого вы облыжно клевещете на нас во имя креативности. Вы изображаете нас бестактными подражателями. Бестактными, беззаконными, безбожными – не то что вы!

Но попытайтесь поставить все с головы на ноги! Выверните свою эстетику!

И вы удивитесь, насколько иначе выглядит все в нашей перспективе!

* Много лет назад, примерно в половине седьмого вечера, моя мать вернулась домой с незнакомцем.

Это был дородный мужчина в светло-зеленой рубашке с длинными рукавами, аккуратно заправленной в черные брюки, подпоясанные кожаным ремнем. На ремне у него висели два мобильных телефона в чехлах. Оттопырившиеся карманы были забиты всякой всячиной, а в нагрудном кармане рубашки лежали очки, сложенные клочки бумаги, конфеты, какая-то мелочь, а еще из него торчали банкноты. На груди у него болтались сумки на ремешках, которые каким-то образом отражали его беспокойную натуру. Еще он нес в обеих руках пакеты с едой. Должен признать, что в тот раз, впервые его увидев, я принял его за коммивояжера.

Мать представила мне д-ра Сиама как своего «коллегу». Не знаю, догадывались ли о чем-то мои братья, но слово «коллега» для меня сразу же стало значить нечто большее. Я уверен, мой старший брат, засвидетельствовав эту ситуацию, смог бы сразу сказать, что это новый любовник матери. Но мой старший брат не жил с нами. Он жил в Бангкоке, а мой младший брат, Майтри, сидел в тюрьме. И оба они не знали, что происходит у нас в семье.

Мать прошла на кухню и переложила еду из пакетов в миски, нарочито оставив д-ра Сиама и меня наедине, чтобы мы познакомились.

– Садитесь, доктор, – предложил я и придвинул к нему бокал с бренди «Ридженси».

Я не люблю крепкие спиртные напитки, но я люблю пить вино. Иногда стаут, в зависимости от ситуации. В тот день мне хотелось стаута, и я выпил немного, дожидаясь, пока открытое вино подышит. Я праздновал, что банк одобрил мне займ на строительство дома.

Д-р Сиам, усевшись, сразу принялся болтать.

– О, это прекрасно, что ты пьешь стаут! Банка стаута в день полезна для здоровья. Особенно для кровообращения и работы сердца!

Сказанное им поначалу прозвучало достаточно резонно, но потом его занесло в сторону.

– Все сорта немецкого пива превосходны. Немцы пьют пиво каждый день, чтобы стимулировать работу сердечной мышцы. Когда я там жил, то заметил, что все пьют пиво. – И он взглянул на меня, словно ожидая подтверждения своих слов. – Немцы любят пиво, а французы – вино!

Он нервно подхватил пивную бутылку, вынул лежавшие в кармане рубашки очки (при этом из кармана вывалилась смятая бумажка в сто батов, но он сделал вид, что не заметил), надел их на нос и, прищурившись, стал читать этикетку. Потом воскликнул:

– «Гиннесс» – превосходное немецкое пиво!

Мимо! Он поставил пиво на стол и схватил бутылку вина, которую я только что откупорил.

– О! Это же первоклассный кабинет из Франции!

Опять мимо! Или он оценивал предмет мебели? Это же каберне – каберне совиньон! А само вино? Австралийское. Он снова перевел взгляд на бутылку стаута.

– Тебе известно, в чем особенность стаута? Все дело в цвете, который получается благодаря куриному супу. Вот почему он черный.

И третий раз – мимо! Это была просто пытка. Неужели этот дядька и впрямь доктор?

Я не придирчивый. Я понимаю, что ему просто хотелось произвести на меня впечатление. Но это его последнее замечание насчет куриного супа вывело меня из себя. Я смотрел на него, всем своим видом давая ему понять, что я последний человек на земле, кто способен оценить его дурацкие шутки. «Ты можешь вести себя как идиот где угодно, но только не здесь. Уж я об этом позабочусь!» – безмолвно сообщил я ему.

Он слегка отпрянул и издал нервный смешок. После чего продолжал как ни в чем не бывало молоть языком, словно ничего из того, что сейчас произошло, никоим образом его не покоробило. Но что же в нем было такого, что так действовало мне на нервы?

Мне почему-то не нравилось его лицо. Не то чтобы я смотрел на него снисходительно, или презрительно, или как-то еще, но что-то в нем меня нервировало: его беспокойная манера раздражала, как назойливая муха. Но он ведь был новым любовником моей матери. Мне нужно было вести себя с ним уважительно и не позволить ему ударить лицом в грязь.

С того дня д-р Сиам стал захаживать в наш дом почти каждую неделю, и так продолжалось несколько лет. Он готовил нам еду, ужинал с нами, выпивал с нами – особенно с Майтри. После отсидки срока Майтри получил от матери строгое внушение насчет выпивки, но именно на этой почве д-р Сиам и решил завоевать Майтри. Он заявил:

– Если этот молодой человек хочет выпить, пусть пьет дома, где мы можем за ним присмотреть. Прошу тебя, моя дорогая Дао!

Он часами без умолку хвастался Майтри своим опытом активного отдыха под открытым небом. У них была одинаковая тяга к мужским увлечениям вроде походов: оба любили спать в палатке, рыбачить. Они были знакомы всего-то полгода, как стали проводить вместе время, словно закадычные друзья – ходили на пляж, выпивали на берегу моря, околачивались в лаунж-барах и в караоке.

Вот так д-р Сиам и подружился с Майтри: прочитав его мысли, угадав его желания. Он старался вести себя непринужденно, обращаясь с ним, как верный друг или старший брат – став для него самозваным отцом. Можно было лишь поражаться тому, насколько оба были похожи. Оба любили подначивать друг друга и соревноваться, кто быстрее осилит целую бутылку виски. Им нравились грубости, они смеялись над похабными шутками и почти каждую неделю пили до рассвета.

Во время первых своих визитов к нам д-р Сиам демонстрировал множество своих «талантов», так что мы и забыли, сколько их у него было. Он пересказывал нам столько случаев из своей жизни, что, казалось, в них действовали сотни и тысячи разных людей. Не было ничего, чего бы он не знал, ни одной житейской ситуации, в какой он бы не побывал: создавалось впечатление, будто он мог находиться в нескольких местах одновременно. От создания пульта дистанционного управления, который подходил ко всем маркам телевизоров, до предсказания, кто станет нашим следующим премьер-министром, – он все умел и знал все: и площадь всех не засаженных лесами земель в мире, и количество скандалов, в которые замешаны знаменитости, и сюжет последней серии популярной мыльной оперы. Он даже демонстрировал нам способность чтения судьбы по линиям ладони. Начал он с чтения ладони матери, сказав, что ее ожидает успех и процветание, потому что в центре ее ладони сидит дух-хранитель.

– А где это у нее в центре ладони сидит дух-хранитель? Я что-то его не вижу, – заметил я.

Но он поспешно ушел от моего вопроса, сказав, что выразился в метафорическом смысле, а потом приложил ладонь матери к полу и сел на нее.

– Ах ты, хитрюга! – воскликнула мать и покраснела, а мне стало неловко.

Не могу отрицать, что от его эксцентричного поведения в нашем некогда пустом доме стало как-то светлее. Моя мать, как ни странно, казалась счастливой. Она верила всему, что рассказывал ей д-р Сиам. Когда в моду вошло лечение стволовыми клетками, мать стала его первым источником обогащения. Он взял у нее пробирку крови и оставил на несколько дней, дожидаясь осадка. Он уверял, что отправит эту пробирку в Германию, где из этого образца сделают лекарство, которое впоследствии снова впрыснут ей в кровь.

– Лучшее лекарство для тела – его собственные клетки! – изрек он.

Доказательств этим словам не было, но мать заверила нас, что боли в суставах у нее прошли и она чувствует себя бодрее, лучше. Я не знаю, может быть, это было обычное плацебо.

Как-то вечером я заехал к матери и, увидев, что она, как всегда, выпивает с д-ром Сиамом, составил им компанию. Мне тогда было нехорошо: спина страшно болела. Я работал сверхурочно на заводе, и в конце концов физические нагрузки дали о себе знать. И вот, когда я сидел с ними и выпивал, мой позвоночник внезапно пронзила такая острая боль, что я даже взвыл. Д-р Сиам попросил меня лечь ничком и стал меня массировать, пытаясь снять напряжение со сведенных мышц спины. Его движения были уверенными и сильными, а причиняемая им боль даже приятной. Потом он попросил меня сесть, скрестив ноги, и вытянуть руки над головой. И вдруг он с силой дернул обе мои ладони вверх, и я услыхал, как мой позвоночник затрещал по всей длине. Я ощутил необычайную легкость в теле – и боль прошла.

– О, – простонал я и стал его благодарить. – Вы тот, кого на английском называют хиропрактиком.

– Я больше чем хиропрактик, молодой человек, – ответил он, заговорив на своем родном диалекте. – Массаж, который я тебе сделал, придуман в Ват Пхо[53]53
  Храм Лежащего Будды, расположенный в центре Бангкока. (Прим. пер.)


[Закрыть]. Этим вашим хиропрактикам надо лететь туда на самолете из своих стран, чтобы научиться таком массажу.

(Вышеприведенные суждения принадлежат Читчаю.)