Текст книги "Динка. Динка прощается с детством (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dinka-dinka-proschaetsya-s-detstvom-sbornik-115483.jpg)
Автор книги: Валентина Осеева
Жанр: Детская проза, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 12 (всего у книги 69 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
Хорошее должно быть лучшим
За обедом Марина несколько раз взглядывает на сестру:
– Почему ты такая бледная, Катя? У тебя не болит голова?
– У меня никогда ничего не болит, – улыбается Катя, но улыбка ее какая-то неживая, деланая.
– Катя весь день сегодня бледная, – замечает Алина.
– Катюшенька, почему ты такая? – в сотый раз спрашивает Мышка.
– Может, ты гладила и угорела? – пытается угадать старшая сестра.
– Да нет. Вот надо вам всем обращать внимание! Я просто не высыпалась последнее время.
– Вот это скорей всего, – подтверждает Марина и вдруг звонко, заразительно хохочет. – Я, знаешь, недавно заснула на службе. Хорошо, что наш курьер вошел и сильно хлопнул дверью. Я сразу проснулась и говорю: «Спасибо». А он: «Чего-с?» Ха-ха-ха!
Дети тоже начинают смеяться.
– Чего-с? Чего-с? – повторяет Динка, хохоча и балуясь.
– И главное, что я всегда раньше просила этого курьера, – вытирая выступившие от смеха слезы, говорит Марина, – чтобы он не хлопал так сильно дверью, а тут… вдруг: спасибо! Конечно, он ничего не понял и – чего-с? – под общий смех объясняет она.
Когда кто-нибудь хорошо рассказывает и все смеются, Динка приходит в неистовое возбуждение. Ей тоже хочется что-нибудь рассказать, или выкинуть какой-нибудь неожиданный фокус, или, на худой конец, хоть высунуть свой нетерпеливый язык и подразнить Мышку: «Мэ-мэ-мэ…»
Но сейчас ей обязательно хочется что-нибудь рассказать.
– А я… а я… – кричит она, вскакивая на стул. – А я один раз шла, шла по улице да как засну! Да как налечу на какую-то старушку, да как поддам ей головой в живот! Она только: ой-ой! И мы с ней в разные стороны так и раскатились! Ха-ха! Вот как смешно было! Вот так заснула я!
Но никто не смеется, а мама даже озабоченно спрашивает Катю:
– Когда это было? Какая старушка?
– Да никогда этого не было! Врет! И старушка тут ради красного словца. Что ты, не знаешь ее, что ли? – машет рукой Катя.
– Это она для смеха… – хихикает Мышка.
– Ну, надо прямо сказать, что тут смеха очень мало, – пожимает плечами мать.
– Уж какой тут смех! – фыркает Катя.
И все громко смеются. У Динки растерянно бегают глаза, щеки густо краснеют, она чувствует себя посрамленной и, стараясь скрыть это, смеется вместе со всеми.
– Ну, довольно, – говорит мать.
Но Мышка заглядывает Динке в лицо и хлопает в ладоши.
– А! Покраснела, покраснела! – кричит она.
– А тебе, Мышка, оказывается, недостаточно, что человек попал в неловкое положение, тебе надо еще подразнить его, да? – улыбаясь, говорит мать, но ой-ой-ой как боятся дети этой улыбки! – Ты радуешься, злорадствуешь, Мышка? Ты совсем как тот голубь в басне Крылова, помнишь?
Чижа захлопнула злодейка западня:
Бедняга в ней и рвался, и метался,
А голубь молодой над ним же издевался.
Мышка сильно теряется, белые волосы ее прилипают ко лбу, лицо делается маленьким и несчастным.
– Мама, мамочка, не говори так! – испуганно бормочет она и, закрыв лицо руками, выбегает из-за стола.
– Ну к чему это, Марина! – обрушивается на сестру Катя. – Что это за издевательство, на самом деле! Кому надо, тому не попадает! Ты просто пользуешься беззащитностью Мышки, знаешь, что она хорошая, добрая девочка, и придираешься к ней, как ни к кому!
– Так вот, если она добрая и такая хорошая, то ей уж совсем не к лицу дразнить сестру, когда она видит, что та и так готова провалиться сквозь землю.
– «Провалиться сквозь землю»! – с возмущением кричит Катя. – Никуда она не провалится, у нее хватит еще дури для трех таких старушек!
– Надо чувствовать состояние другого человека, а если у Мышки этой чуткости нет!.. – повышает голос мать.
– Не спорьте, не спорьте! – просит Алина. – Мышка плачет, мама!
– Она и должна плакать, потому что ей стыдно, – упрямо отвечает мать.
Катя в сердцах встает из-за стола:
– Ну, Марина, этого я тебе никогда не прощу! Ты мать и такое выделываешь!
– Так, может, я «такое выделываю», как ты выражаешься, именно потому, что я мать? – с невеселой усмешкой отвечает ей сестра.
Катя уходит. Динка исподлобья оглядывает опустевший стол. Алина сидит потупившись, мама нервно стряхивает со стола крошки, Мышки нет. Мышка где-то тихонько плачет, она совсем не может выносить, когда мама на нее сердится.
Динка чувствует себя виновницей всего, что произошло.
«Чтоб он пропал, мой несчастный язык, – думает она, – чтоб он распух так, чтобы не повернулся больше во рту! Вот намажу его медом и выставлю пчелам – небось тогда уж не забормочет что попало!.. Лучше уж правда было рассказать про трех старушек. Пусть бы они сами между собой столкнулись. Одна немая, другая глухая, а третья слепая».
Алина неодобрительно смотрит на младшую сестру.
– Всегда ты подымаешь целую бучу… – тихо говорит она Динке.
– Довольно, Алина! – останавливает ее мать и встает из-за стола.
Она идет к Мышке и приводит ее, уже успокоенную. Катя тоже возвращается на свое место. За столом начинается обычный разговор. Приходит Лина и спрашивает, понравился ли ее новый суп с «крикадельками». А мать говорит, что она даже не заметила, что суп был с фрикадельками.
– Ну, милушка, тебе и вола положи на тарелку, так ты не заметишь, – подозрительно оглядывая лица детей, отвечает Лина.
И понемногу все начинают улыбаться, на заплаканном лице Мышки тоже появляется прежняя улыбка, Катя перестает дуться, Алина шутит с мамой, а Динка сидит подавленная, низко опустив голову, словно ей на шею привязали большой камень и этот камень тянет ее книзу.
– Динка, – тихонько шепчет ей Мышка, – я тебе отдам свои ягоды из компота, хочешь?
Динка мотает головой, и нижняя губа ее набухает от подступающих к глазам слез. Мать незаметно взглядывает в сторону девочек, напряженно прислушиваясь к их разговору.
– Не сердись, – еще тише шепчет Мышка и, найдя под столом руку сестры, тихонько гладит ее.
«Не трогай. Мне это еще хуже», – хочет сказать ей Динка, но голос не слушается ее, и, вскочив из-за стола, она быстро убегает в комнату.
– А это еще что такое? – удивленно и холодно пожимает плечами Катя.
– А вот такое… чего ты не понимаешь, – тихо отвечает ей сестра.
– А ты понимаешь? – насмешливо спрашивает ее Катя.
– Я понимаю, – говорит та и ласково кивает Мышке: – Ешь сама свои ягоды, Мышка. – Хорошее должно быть лучшим, – говорит она Кате, когда они остаются наедине. – А у Мышки все-таки не хватает чуткости.
Глава 31У каждого человека свои дела
Дни идут, а Костя не приезжает. Алина каждый вечер выходит к калитке и ждет. Динка знает, чего она ждет, и на всякий случай вертится тут же. Но вечером ей хочется побыть с мамой, и она скоро убегает. Алина тоже постоит, постоит и уходит. Она никого не спрашивает, когда приедет Костя, но вечером, ложась спать, долго и беспокойно ворочается в своей постели. То ей кажется, что Костя раздумал давать ей «тайное и важное поручение», что он считает ее еще маленькой девочкой, не способной участвовать в делах взрослых, то она начинает беспокоиться, что с самим Костей что-то случилось – ведь он обещал приехать очень скоро. Днем, положив на колени книжку, Алина вдруг задумывается об отце. Где он, почему не пишет? Может, его уже арестовали и посадили в тюрьму…
Алине чудятся толстые железные решетки и за ними дорогое лицо… Алина встает и, опустив книжку, ходит по террасе, по дорожкам сада, стараясь успокоиться. Если бы она была старше, отец взял бы ее с собой, он не побоялся бы дать ей любое поручение, он хорошо знает свою дочку… Он рассказывал ей, что среди политических заключенных в тюрьме и на каторге много девушек… Алина возвращается домой и долго сидит у пианино, тихонько трогая клавиши. Она вспоминает мотив и слова романса, который поет дядя Олег: «Кто мне она?» Там есть такие слова, которые всегда волнуют Алину:
Чудится мне, что в тюрьме за решеткою,
В мягкой сырой полутьме,
Свесились донизу черные, длинные
Косы тяжелых волос…
О ком это? Может быть, о Софье Перовской?
Алина трогает клавиши, и поющие звуки наполняют ее сердце глубокой грустью. Если бы Костя приехал и дал ей обещанное поручение, если бы ей удалось его выполнить, то она успокоилась бы, она бы написала отцу: «Папа, в одном большом общем деле есть и моя капелька». А может, она написала бы иначе, но так, чтобы никто не понял, кроме отца.
– «Чудится мне, что в тюрьме за решеткою…» – тихонько напевает Алина знакомый мотив.
И хочется ей, так хочется что-нибудь сделать настоящее, нужное! Ведь Костя сказал: «важное и тайное поручение». Но Костя не едет. Дни идут… Алина молчит и ждет…
А мать тревожно говорит Кате:
– Как мог Костя так опрометчиво обещать? Хоть бы посоветовался со мной… Посмотри, что с ней делается, – она же замучилась от этого напрасного ожидания!
Но Катя сразу прекращает всякий разговор, если он касается Кости. У Кати свои дела, свое наболевшее сердце, она тоже ждет, но она ждет иначе… Ей хочется бежать, когда хлопает калитка, скрыться, спрятать голову под подушку и ни с кем не разговаривать. А сестра, ничего не зная, уже несколько раз спрашивала, не забыла ли она ответить Виктору.
«Нет, не забыла», – коротко отвечала Катя и торопилась куда-нибудь уйти от вопросительного взгляда сестры. У каждого человека свои дела, но все-таки… Разве возможно укрыться от взгляда близкого человека?
«Катя, ты прямо сама не своя последние дни. Я начинаю очень беспокоиться. Скажи мне: может, ты поссорилась с Костей и потому он не едет?» – тревожно спрашивала старшая сестра.
«Да что за глупости! Вечно ты сама себе придумываешь всякие беспокойства! Я совсем не ссорилась с Костей…» – неизменно отвечала Катя.
Но старшая сестра не успокаивалась. Она написала Олегу: «Приезжай. Я не могу понять, что творится с нашей Катюшкой…»
А у Лины тоже невесело на душе. Если Малайка не приезжает в воскресенье, то всю неделю у Лины валится из рук то тарелка, то стакан, то опять стакан, то опять тарелка… И хотя «нехристь» и «бритая голова», но мало ли что может с ним случиться? По городу и лошади полощут копытами мостовую, и конка дребезжит. И лошади, и конка не больно-то разбирают, кого давить, они и на Малайку наскочут, коль зазевается.
«Засиделись мы с Катей в девках, уж обеим за двадцать перевалило, вот и таем, как две свечечки», – шумно вздыхает Лина, разглядывая в «зеркило» свои толстые румяные щеки и могучие плечи.
У каждого человека свои дела… Мышка готовится к приходу Гоги. Она уже извлекла с чердака маминого «медицинского человека» и пересчитала ему все ребра, все печенки, селезенки и берцовые кости… Теперь уж не Гога, а она сама задаст ему вопрос, как устроен человек. Пусть только попробует не ответить! Тогда она скажет:
«Но ведь это же необходимо знать каждому образованному субъекту… или типу. Нет, «типу», кажется, нельзя сказать, а «субъекту» плохо… Джентльмену? Вот-вот! Я скажу: каждому образованному джентльмену!» – веселится Мышка, заранее торжествуя свою победу над всезнайкой Гогой.
Дедушка Никич тоже не унывает, дела у него идут на радость и удивление: ровно в десять, точно по звонку, все три ученицы спешат к нему на урок. И, пожалуй, зря он их ругал: такие старательные девчонки! И главное, Динка совсем перестала исчезать из дому рано утром; она чинно идет гулять часов в двенадцать пополудни, не раньше. Видно, поняла, осознала, прочувствовала все, что ей говорили взрослые, и исправилась. «Надо же когда-нибудь», – думает дедушка Никич.
Но у Динки свои дела… О них разговор особый.
А вот у матери, у Лининой милушки, не только свои дела – к ней, словно ручейки, сбегаются отголоски всех дел: и Кати, и Лины, и дедушки Никича, и Мышки, и Динки, и Алины. Они собираются в ее душе все вместе, но внимания к себе требует каждый порознь. Но ведь она – мать и хозяйка дома. А кроме того, она тот безотказный человек, в сердце которого всегда есть горячая готовность помочь своим товарищам. Недаром вечерами она о чем-то шепчется с Катей и, опаздывая после службы на свой обычный пароход, спокойно объясняет детям:
«Я сегодня задержалась с работой…» – И, встречая вопросительный взгляд сестры, незаметно кивает ей головой… Марина нужна не только дома.
Глава 32Дружба дает и требует
Динка действительно производила впечатление «взявшейся за ум». Она вставала вместе с сестрами, завтракала за общим столом и охотно шла на урок к Никичу.
– Подменили тебя, что ли? – ласково спрашивал Никич.
– Нет… я все такая же, – скромно отвечала Динка.
– Наша-то ветрогонка, гляди, какая усидчивая, – подмигивала Кате Лина.
«Тут что-то не так», – подозрительно думала тетка, но мысли ее не задерживались на поведении девочки.
– Динка ведет себя хорошо, – сообщала матери Алина. Мать ходила к Никичу посмотреть, что делает там каждая из ее девочек. Удивленный взгляд ее останавливался на Динкином сундучке.
– Зачем тебе он, Диночка? – спрашивала она. Динка, разговаривая с матерью, старательно избегала открытой лжи, она всегда держалась около правды.
– Я кому-нибудь подарю его, мамочка, – отвечала она.
– Может быть, она готовит его к Лининой свадьбе? – говорила сестре Марина.
– О свадьбе еще речи не было, – пожимала плечами Катя.
– Ну, она слышит все эти разговоры про Малайку.
Мышка после урока «выдавала» Динке книгу.
– На, почитай. Тут только в середине грустное немножко, но теперь ты уж не будешь так сердиться, – говорила она и, усаживаясь где-нибудь неподалеку, ежеминутно спрашивала: – Интересно?
– Угу! – отвечала Динка и быстро-быстро листала страницы.
– Зачем ты? Что ты делаешь? Здесь же каждое слово нужно!.. – кричала Мышка, вскакивая и хватаясь за книгу.
– Ничего не нужно. Это просто описание природы, тут целых две страницы идет дождь, – говорила Динка.
– Ну, так пусть идет! Пусть идет! Какое тебе дело, это сам писатель знает!
– А мне неинтересно про дождь. Я уже и так знаю, что раз он идет, то все герои мокрые.
– Но дождь бывает разный – вот он и описывает, какой был дождь!
– Отстань от меня! Я же не все пропускаю, а только вот эту размазню! – тыкая в страницы пальцем, сердится Динка.
– Грязь пропускаешь, да? А у мальчика рваные ботинки и все пальцы вылезают – тоже пропускаешь?
– Нет. Про мальчика я все читаю. Я только вот эти густые черные строчки не очень-то смотрю.
– Эх ты! А я тебе так завидовала, что ты еще не читала этой книги! – с горечью упрекает Мышка.
– Ну, на тебе! На! Читай про свой дождик, а я посмотрю, сколько времени.
Время близится к полудню, и Динке уже не сидится на месте: она виснет на заборе, заглядывает в самый дальний угол сада… Как только в этом углу на столбе появится маленький елочный флажок, Динка исчезнет, флажок означает, что Ленька уже пошел на утес и ждет ее на обрыве…
По утрам Ленька очень занят. Он торчит на пристани и старается что-нибудь заработать, предлагая свои услуги торговкам и дачникам, или уезжает в город вместе с Митричем продавать рыбу. Вечером Ленька ходит на рыбалку с белобрысым пареньком Федькой, но у Федьки нет лишней удочки, и Ленька ловит рыбу корзиной. Эту рыбу никто у него не покупает, потому что она очень мелкая, и, походив по базару, Ленька бросает ее в котелок и потом варит себе похлебку.
– Скоро вернется хозяин, – мрачно говорит он Динке, – а я еще и сухарей не запас…
– Мне так хочется сухариков, Лина… Насуши мне сухариков! – просит дома Динка.
– Сладких, что ли? – спрашивает Лина.
– Нет, просто из хлеба. У меня зубы чешутся.
– Ишь ты! – удивляется Лина и приносит Динке два-три сухаря.
– Да ты побольше насуши, это мне на один прикус! – разочарованно говорит Динка.
– Хватит! Нечего портить аппетит, а то будешь, как Мышка. Того не ем, этого не хочу!
Динка относит сухари на утес, но их так мало, что вместе с Ленькиными не набирается и маленького мешочка.
– Не надо. Не бери ничего из дому, не нужен мне чужой хлеб! – сердится мальчик.
Он уже знает, что у Динки есть дом, есть мать и сестры. Динка сказала ему об этом на следующий день после того, как они в первый раз ходили на утес.
– Лень! – сказала она, сидя на обрыве и тяжело вздыхая. – Ты не рассердишься на меня, если я тебе что-то скажу?
– А что ты скажешь? – усаживаясь рядом с ней, заинтересовался Ленька.
– Я скажу… что я врушка! – неожиданно выпалила Динка и, сильно испугавшись своего признания, начала быстро оправдываться: – Я не хотела тебе врать, ты сам подумал, что я сирота. Но я только для шарманщика тогда пела, ему никто не давал денег. И не созналась бы тебе, Лень, но я хочу, чтобы ты пошел к моей маме. Она возьмет тебя насовсем. У меня такая добрая мама!
Но Ленька вскочил, и глаза его потемнели от злобы:
– Хватит мне благодетелей! И ты тоже не лазай сюда, коли так! «Насовсем возьмет…» Какая барыня нашлась! Проваливай отсюда подобру-поздорову! Я всю жизнь ел чужой кусок и теперь, может, на смерть иду, чтобы от своего «благодетеля» избавиться! Уходи отсюда! Я тебя, как сироту, жалел, утес тебе показал, а ты что сделала?
Динка заплакала:
– Я ничего не сделала, я для тебя хотела лучше…
– Ишь язва! Лучше она хотела! Выведала у меня все – куда я теперь денусь? Небось все уже матери растрепала обо мне? Говори, кому сказала про утес? Ну, говори! А то как двину сейчас, так и останешься на месте!
Слезы у Динки высохли, глаза злыми, колючими иголками впились в лицо товарища:
– Я никому не сказала и не скажу! И не приду сюда больше, и знаться с тобой не хочу! Я тебя тоже, как сироту, жалела… – Динка вспомнила красные рубцы на Ленькиной спине, и губы ее задрожали: – Я из-за тебя плакала, а ты меня какой-то язвой ругаешь и бить хочешь!.. Ладно! Я сама тебя побью, если захочу…
– Ты – меня? – прищурился Ленька. – Ну, бей! Ну, захоти! Кричи свое: «Сарынь на кичку!» – и бей! – издевался он, выпячивая грудь и загораживая Динке дорогу.
– Если захочу, так и побью. Но я не захочу, потому что и так… у тебя… вся спина… – Динка безнадежно махнула рукой и снова заплакала.
– А что тебе моя спина? Это ведь другие били… а теперь ты руку приложи, – горько усмехнулся Ленька.
– Я пойду… – сказала Динка.
Но мальчик снова загородил ей дорогу:
– Переплачь, тогда и пойдешь. На-ко вот… гребень тебе купил, – неожиданно добавил он и, вытащив из кармана завернутый в бумажку железный гребешок, протянул девочке.
Но Динка оттолкнула его руку:
– Не надо мне ничего!
– Да бери уж!
– Не надо!
– Эх ты! – с укором сказал Ленька, держа в руке гребешок. – Я последние пять копеек заплатил… какую корзинищу одной торговке нес. Думал, обрадуешься ты, расчешешь свою гриву…
Динка бросила косой взгляд на гребешок.
– Не надо мне от тебя ничего, – повторила она.
– Ну, не надо так не надо, – сказал Ленька и сел на траву, обхватив руками колени. – Тогда и книжку свою бери, мне тоже не надо, – добавил он, поднимая обернутую в бумагу книжку. – Дала, теперь бери назад.
– Это не я дала, это Мышка, – не оборачиваясь, ответила Динка и медленно пошла по обрыву, но Ленька догнал ее.
– Бери гребень, тогда возьму книгу, – примирительно сказал он. – Тебе ведь купил, зленная какая!
– Я не зленная, а если ты меня прогонял и язвой ругался, то мне и гребня не надо.
– Прогонял… А зачем врала про себя? Я к тебе с хорошим, а ты ко мне с плохим. Я думал, ты хоть и маленькая девчонка, а дружбу понимаешь.
– Я ничего тебе плохого не сделала, я и не врала вовсе, а просто не сказала сразу, потому что ты только сирот жалеешь. А раз я не сирота, то и водиться со мной нечего! – сердито сказала Динка.
– Значит, и на утес не пойдешь?
– Домой пойду.
– Ну ладно, – грустно сказал Ленька. – Меня Митрич на субботу в город посылает. Рыбу он даст продать. Я думал, вместе с тобой поедем. Там на базаре карусели есть. Кто на лошади едет, а кто в санках. Один за другим крутятся вокруг столба. Видала ты их?
Динка покачала головой.
– Ну вот! – обрадовался Ленька. – Я бы покатал тебя. Мне Митрич десять копеек обещал за рыбу. А на каруселях, верно, недорого. Ты бы хоть одна покаталась, я не маленький.
У Динки захватило дух.
– Я бы поехала, – нерешительно сказала она, – но ведь мы уже раздружились.
– Да я больше не сержусь на тебя, – улыбнулся Ленька.
– А я сержусь! Зачем ты меня язвой обругал? Поклянись, что больше так никогда не скажешь! Тогда поеду!
– Да ну тебя! Еще клясться ей буду! – рассердился Ленька.
– Ну, тогда катайся сам на своих каруселях! – И Динка решительно двинулась вперед.
– Да погоди! Ну как я клясться буду? Чего хоть говорить-то? – расстроился Ленька.
– Как ругался, так и клянись.
– Язвой, что ли?
– Не язвой, а своим честным именем и гробом.
– Каким гробом?
– Своим, конечно.
– А где у меня свой гроб? – засмеялся Ленька. – Я же не мертвец!
– Так будешь мертвецом, если нарушишь клятву! – припугнула Динка.
– Я и без клятвы буду мертвецом, если хозяин мой вернется, а на барже пусто.
– А разве он уже должен приехать?
– Да не должен бы… Но я ведь на барже с утра не был. Ну как он вернулся? – забеспокоился вдруг Ленька.
– Тогда, значит, мы и в город не поедем?
– Какой тогда город!
– Как же я узнаю, Лень, приехал он или нет?
– А где ты живешь? Далеко отсюда?
– Да нет, совсем близко, только подняться наверх – и все! Пойдем, покажу! И знаешь, Лень? Вешай мне флажок на забор, когда идешь на утес, вот я и буду знать… Если нет флажка, значит, хозяин приехал, – быстро придумала Динка.
– А где я его возьму, этот флажок?
– У нас есть много, елочные остались. Я дам тебе, ладно? И тогда я тоже не буду зря бегать, а то все ругаются дома.
– Ну пойдем, покажи свой забор и вынеси мне флажок. Пошли скорее!
– Подожди… а клятва? – придирчиво спросила Динка.
Ленька махнул рукой и улыбнулся:
– Да я и так тебя сроду больше не обругаю. Что я, враг себе, что ли?
– Ну, тогда пойдем! – великодушно согласилась Динка. С тех пор она каждый день с нетерпением ждала флажка и обещанной субботы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?