Читать книгу "Валентина"

Оккупация

Надежда на чудо рухнула, когда по прошествии нескольких суток средь бела дня 26 августа 1941 года мы увидели на улице у наших домов сытых и довольных собой солдат в немецкой форме, лихо проезжающих на мотоциклах, ухмыляющихся, явно подвыпивших, распевающих веселые песенки на чужом языке (до сих пор помню их характерное маршевое звучание). Какой контраст с нашими военными, которых мы видели несколько дней назад! Происходящее казалось ожившей кинолентой: появлению немцев не предшествовало ни единого выстрела, была полная тишина… Лично мне все представлялось театром абсурда, вызывало чувство абсолютной нереальности, и в голове вертелось: «Так быть не может, с этим надо что-то делать».

Слишком быстро и нелепо жизнь перешла в иное измерение. Сначала мне в голову закралась мысль, что, возможно, это не регулярные войска, а десант, случайно прорвавшаяся группа мотоциклистов. Однако, когда вслед за мотоциклистами начала двигаться тяжелая техника, все вопросы отпали. Пришлось смириться с тем фактом, что немцы взяли город без особых усилий, как говорится, без боя, без единого выстрела. Случившееся, к сожалению, говорило о многом – и не предвещало ничего хорошего. Надо было готовиться к тяжелым временам.

Так мы оказались в оккупации, которая в дальнейшем, как ярлык измены Родине, многим искалечит не только карьеру, но и жизнь в целом: никакие доводы не станут приниматься к сведению, даже несовершеннолетие так называемых «виновных». Но это будет потом, а сейчас главная задача – выжить и не потерять надежду на светлое будущее.

Во время оккупации вновь пригодился бабушкин жизненный опыт времен Гражданской войны, опять проявился ее стойкий, бесстрашный характер. Я знала по рассказам родных, как смело и изобретательно вела себя бабушка в революционное время, когда село Голубовка, где проживала ее семья, переходило то к красным, то к белым и приходилось прятаться, чтобы не угодить ни к тем, ни к другим.

Кое-что о том революционном времени и событиях, происходивших в Голубовке, можно узнать из многосерийного фильма «Жизнь и приключения Мишки Япончика»[15]15
  «Жизнь и приключения Мишки Япончика» – основанный на реальных событиях телесериал (реж. Сергей Гинзбург, 2011).


[Закрыть]. В нем есть момент, когда главный вор Одессы Мишка Япончик, покончив с воровством, становится красным командиром и призывает своих подопечных, воров и хулиганов, к борьбе с белыми. Он посылает их на помощь красноармейцам, обороняющим стратегически важную железнодорожную станцию Кильчень и рядом находящееся село Голубовка, где проживала семья моей бабушки. Однако, прибыв на место, вояки находят шинок с горилкой и так напиваются, что не только не выполняют военное задание, они сами оказываются уничтоженными, а местные жители становятся свидетелями ужасной бойни. Наверняка и семью бабушки коснулось это лихо, так как это было их село. А сколько еще происходило подобного, а то и пострашнее.

Поскольку мама ввиду недееспособности не в состоянии была заниматься никакими делами, вся ответственность за наше существование легла на бабушку и меня. Главным был вопрос пропитания: ни у нас, ни у других городских семей запасов съестного не было. Давно исчез из магазинов небольшой ассортимент продуктов типа консервированных крабов. Рынок был пуст, потому что никто не решался покидать дома и приносить, привозить продукты, даже если они были в наличии.

Сначала мы съели сухари, которые благодаря бабушкиной запасливости каким-то образом в небольшом количестве сохранились в мешке, в кладовке. Старые сухари горчили, имели неприятный запах, были поражены жучком, которого мы тщательно вытряхивали, – но это был хлеб. Бабушка замачивала их в теплой воде, сдабривала сохранившимися в закромах растительным маслом и чесноком. В мирное время она называла такую еду «потапцы». Какое-то время мы на этом продержались, но скоро и это малоаппетитное блюдо закончилось.

Новая власть проявляла себя очень энергично. Незамедлительно на улицах города появились листовки, оповещавшие население о комендантском часе и прочих правилах поведения граждан. Для местных жителей устанавливались какие-то бесконечные нормы и правила, которым необходимо было следовать. Одна из листовок гласила: «Долой советские 100 грамм – идет немецкий килограмм». Вскоре был налажен процесс выдачи хлеба. Пайка весила в пределах 50–100 граммов, но ее явно было недостаточно для поддержания жизненных сил.

Довольно быстро стало понятно, кто из местных жителей способен пойти на сотрудничество с новой властью, чтобы облегчить свое существование. Наша соседка Мария Григорьевна Слесарчик, захлебываясь от восторга, сообщала жильцам уличные новости – все происходящее явно было ей в радость. Как же я была удивлена, когда однажды зашла в ее квартиру и застала живописную сцену: у стола в окружении немецких солдат стоит Мария Григорьевна, энергично тыкает рукой в географическую карту, показывает на кольцо на своем пальце, объясняя, где нужно брать русских в кольцо, и воспроизводит, как обезьяна, какие-то воинственные звуки (немецкого языка она не знает). Я была поражена, так как знала, что ее зять (муж дочери, отец внучки Наташи), который был послан на работу во Львов, – особист[16]16
  Особист – работник особого отдела, занимающийся вопросами политической благонадежности и государственной безопасности (в СССР).


[Закрыть]. До войны он часто присылал Наташе подарки, в числе которых были необыкновенной квадратной формы наручные часы. Мария Григорьевна оказалась единственным в нашем доме человеком, который обрадовался приходу немцев и позже каким-то образом с ними взаимодействовал. Нам было противно находиться с ней при обстреле в одной общей щели[17]17
  Щель – простейшее укрытие, строящееся населением поблизости от жилья, представляет собой небольшую траншею около 2 метров глубиной.


[Закрыть].

Мы знали, что нас ни кормить, ни защищать некому, а потому полагались только на себя. Теперь каждый старался отщипнуть от своей пайки ломтик в пользу маленькой Тамары, которой было не понять, почему все время хочется есть, а еды не дают. Она часто просыпалась по ночам со словами: «Ой, у меня зубчик болит, надо на него что-то положить», тогда сэкономленный кусочек хлеба отправлялся Тамаре в рот, и счастливый ребенок засыпал.

Кроме небольшой пайки хлеба, которая полагалась каждому, есть было практически нечего, и мы с бабушкой решили выбраться за город, поискать овощи. Я вспомнила, что в районе Транспортного института у нас был небольшой земельный участок, где папа выращивал морковку. Дорогу я хорошо знала. Раньше основную часть пути мы проезжали на трамвае, теперь же довольно солидное расстояние предстояло полностью преодолеть пешком. Но это был единственный шанс добыть еду. Мы не могли им не воспользоваться.

И действительно, кроме морковки на соседних с нашим участках сохранились невостребованные остатки овощей. В основном это были бурые помидоры, капуста, иногда попадалась невыкопанная картошка. Последней мы были особенно рады, так как это была настоящая, привычная еда. Несмотря на усталость, мы старались делать вылазки ежедневно. Я жалела бабушку и пыталась, преодолевая ее сопротивление, взять большую часть ноши на себя. С каждым днем ходить за овощами становилось все труднее и опаснее: наступили холода, а вскоре начались артиллерийские обстрелы и бомбежки нашей авиацией территорий, занятых немецкими войсками. Мы испытывали сложные чувства: с одной стороны, наконец-то объявились наши вооруженные силы, с другой – нас сковывал страх, ведь каждый мог оказаться жертвой.

В конце концов, к нашему великому сожалению, вылазки пришлось прекратить, но радовало то, что теперь появился небольшой запас овощей. Последний поход за город бабушка совершила самостоятельно. В одночасье я свалилась с температурой. Говорили, что даже бредила и просила дать поесть красных помидоров. Когда я пришла в себя, мне действительно очень хотелось съесть настоящий, сочный помидор – казалось, что тогда я сразу поднимусь с постели. Желание оказалось неудовлетворенным, а на ноги я встала буквально на следующий день. Что со мной было – вопрос, никогда ничего подобного больше не приключалось. Представляю, как всех тогда напугала.

Из-за обстрелов обстановка с каждым днем становилась все опаснее. В итоге мы были вынуждены перебраться из нашей квартиры в полуподвальное помещение, а днем, во время авианалетов, прятаться в так называемой щели, вырытой жильцами крытой траншее, которая, по распоряжению домоуправления, должна была быть во всех дворах. При каждом налете авиации все обитатели дома спускались туда, и некоторые из них все время тащили с собой тяжеленные чемоданы со скарбом – в том числе и упомянутая выше Мария Григорьевна. Мы же всегда были налегке, у нас не было никаких ценных вещей типа семейного серебра. Единственное, что мы берегли, – это папину диссертацию, по его просьбе она находилась всегда рядом с бабушкой. Для папы было важно сберечь этот экземпляр, так как защита состоялась в середине июня, буквально перед самым началом войны, и утверждение ВАК[18]18
  ВАК – высшая аттестационная комиссия, государственный орган, отвечающий за обеспечение государственной аттестации научных и научно-педагогических работников – присуждение ученых степеней доктора и кандидата наук, присвоение ученых званий.


[Закрыть], естественно, не было получено.

Морока была у нас с этими соседскими чемоданами. Мало того что при бомбежках дамы падали в обморок, сея панику среди жильцов, и нам приходилось приводить их в чувство и в порядок (они теряли контроль над естественными процессами организма), так еще и, внимая их жалобным просьбам, тащить чемоданы обратно. К вещам Марии Григорьевны, так откровенно радостно приветствовавшей приход немцев, никто даже не прикасался, и она, отдуваясь, тащила их сама. Бабушке, сердобольной душе, готовой приходить на помощь людям своего же возраста, однажды я категорически запретила помогать этой соседке и сама не стала – подулись и на том успокоились.

Появилась новая напасть – раньше обычного времени похолодало. Зима выдалась на редкость снежной и морозной. Как говорила Ф. Раневская: «Старожилы не помнят…» Теперь надо было думать еще и о том, как победить холод, не превратиться в ледышки. Положение становилось очень серьезным. Часто вода, оставленная, как обычно, на своем месте в коридоре, покрывалась корочкой льда. В мирное время наша большая комната зимой отапливалась печкой, на которой готовили еду при помощи угля-антрацита. Но в этом году топливо заготовить не успели, и в нашем распоряжении были только его жалкие остатки. Значит, надо думать, как продержаться зимой. Решение пришло незамедлительно. В соседнем огромном дворе мединститута было много бесхозных сухих кустарников и мелких деревьев, давно нуждающихся в вырубке и чистке, да и в нашем уютном дворике такие встречались. Вот мы с бабушкой и решили заняться нужным делом – и саду полезно, и нам будет обеспечено тепло.

В те короткие промежутки времени, когда канонада прекращалась или хотя бы стихала, мы, вооружившись пилой и топориком, «выходили на дело». Но с каждым днем эти промежутки становились все короче, и заготовка дров стала мероприятием, связанным с риском для жизни, в чем мы вскоре окончательно убедились. Когда в очередной раз мы сделали вылазку и уже начали пилить дерево, наступившая тишина показалась мне особенно зловещей, и, преодолевая сопротивление бабушки, я с большим трудом уговорила ее оставить наше занятие и возвратиться в укрытие – подвал.

Едва мы бегом достигли нашего пристанища, как услышали характерный свист, а затем оглушительный взрыв. Когда пыль и гарь рассеялись, стало видно, что снаряд угодил в дерево, возле которого мы только что находились. Пилить ничего не пришлось – эту работу за нас выполнил как будто посланный для этой цели единственный шальной снаряд. На этом обстрел закончился. Мы собрали кучу щепок, не переставая удивляться случившемуся. То, что все остались живы, иначе как чудом не назовешь. Бабушка пообещала впредь прислушиваться к моим словам, что было мудро с ее стороны и несколько раз позволило нам избежать неминуемой гибели. В то страшное время невозможно было до конца осознать то, что произошло. Уже потом, в мирные дни, когда мы с бабушкой рассказывали родным о наших злоключениях, нам самим не верилось, что так все и было на самом деле. Позже со мной происходили не менее «чудесные» случаи, о чем поведаю далее.

Еще в самом начале войны я начала вести подробный дневник. С одной стороны, мне казалось интересным запечатлеть саму жизнь, абсолютно непохожую на довоенную, описать, какие нечеловеческие усилия мы прикладывали, чтобы преодолеть все трудности и опасности, в одночасье свалившиеся на нашу семью – да и не только, конечно, нашу. С другой стороны, хотелось хотя бы на бумаге излить душу, выразить свое отношение к фашистам, протест против тех, кто так нагло бесчинствует в наших домах, на улицах, в любимом парке, заставляет нас безропотно принимать все эти безобразия, чувствовать себя побежденными. Конечно, у меня было огромное желание проявить свое негативное отношение к захватчикам не только на бумаге, и, как вскоре читатель узнает, такой случай мне представился. Сейчас очевидно, что затеянное мной «сражение» с фашистом, посягнувшим на честь (а может быть, и жизнь) девушки-еврейки, было безумным поступком. Но тогда эмоции прыгали впереди разума, что в сложившейся обстановке казалось вполне естественным: «Если не я, то кто же?»

Итак, вопреки нашим надеждам и чаяниям, могучий Днепр не остановил врага, и немцы захватили Днепропетровск, как говорили, без единого выстрела. С первого же дня оккупации нашу улицу заполнила немецкая бронетехника – она разместилась впритык к жилым домам и позже стала мишенью для бомбардировки нашей авиацией. Гитлеровцы чувствовали себя полноправными хозяевами. Бесцеремонно, в любое время суток, незваные гости врывались в дома, рылись в вещах и без стеснения уносили с собой все то, что им приглянулось. Они выискивали съестное, требовали «яйки», просто воровали… Такой случай произошел и в нашем доме. Было печально и одновременно смешно, когда бабушка обнаружила пропажу. Вошедший солдат-румын стащил с раскаленной поверхности плиты запекавшееся, малосъедобное, особенно для «победителя», изделие в виде лепешки и тут же схамкал. Лепешка представляла собой смесь очисток картофеля и прогоркших сухарей. Бабушка с присущим ей юмором сказала: «Е надія, що така армія довго не протягне»[19]19
  Есть надежда, что такая армия долго не протянет (укр.).


[Закрыть].

Ввиду того что техника стояла рядом, буквально у входа в дом, мы особенно часто подвергались визитам ее обслуживающих. Немцы заходили без стука, без спроса, в любое время – мы не имели права запирать двери, это считалось нарушением законных требований, и никто не решался экспериментировать. Так и жили, как не у себя дома. Это были очень неприятные моменты, ведь мы никогда не знали, с какой целью визитеры пожаловали. Во всяком случае, ничего хорошего не ждали. Среди оккупантов были румыны, венгры-мадьяры. Их национальную принадлежность определяли по речи и цвету военной формы. У румын она была горчичной, у немцев – зеленой, у мадьяр – не уверена, кажется, темно-зеленой. У карательных отрядов, с которыми нам пришлось столкнуться при отступлении гитлеровской армии в с. Кулебовке, точно помню, форма была черной. Самыми человечными, я бы даже сказала, несколько жалкими были румыны. Мы их не боялись.

Однажды к нам заявился мадьяровец и с порога воззрился на сидевшую за столом красивую молодую девушку по имени Рая, племянницу нашей соседки с полуподвального этажа, тети Баси. Рая перед самым началом войны приехала погостить к родне, да так здесь и застряла.

Родственники девушки были очень доброжелательной, трудолюбивой еврейской семьей, состоящей из пяти человек: тети Баси, ее сына, невестки и двух детей – моего ровесника Лени и годовалой девочки Лены. Сын трудился на заводе и в первые же дни войны был призван в ряды Красной Армии. Наша семья была очень дружна с ними. Часто после трудового дня сын встречался с папой и другими мужчинами нашего дома за садовым столом – «забить козла». По случаю какого-нибудь семейного события нас приглашали в гости. Тетя Бася неизменно поражала всех своим кулинарным мастерством. Больше всего мне запомнились свиное жаркое и фаршированная рыба фиш. Так и называлось последнее блюдо. Часто потом мне приходилось есть эту еду, но такой вкусной рыбы пробовать не доводилось. Я была свидетелем того, как эта женщина, восседая на табурете в общем коридоре, несколько часов перемешивала в металлическом казанчике, подогреваемом на примусе, мясо и лук, создавая свои кулинарные шедевры.

Тогда мы еще были недостаточно осведомлены о зверствах гитлеровской клики и даже представить не могли, что однажды окажемся свидетелями гибели всего семейства, от мала до велика, от пули немецкого изверга. Я считаю своим долгом сделать такое отступление, как свидетельница тех страшных событий. Мы, оставшиеся в живых, не должны забывать бесчинств, которые творили нацисты, убивая прекрасных, ни в чем не повинных, беззащитных людей, детей. Следует постоянно помнить о той мировой катастрофе, чтобы такая человеческая трагедия была последней на Земле и не повторилась никогда. Нужно любыми способами напоминать об этом, тем более когда видишь, как в определенных странах успешно взрастают семена нацизма.

Мадьяровец одним прыжком оказался рядом с Раей, зарычал как дикий зверь, попытался ее схватить своими ручищами, но не сумел. Она увернулась и выскочила в открытую дверь, он ринулся за ней. И тут началась погоня за несчастной. Мы, естественно, не могли остаться равнодушными к случившемуся, прекрасно понимая его намерения. Единственное, что мы были в состоянии сделать, – спрятать Раю у кого-нибудь в комнате. У нас перед врагом оказалось большое преимущество: некоторые квартиры между собой сообщались, о чем он не ведал. Рая забегала в одну квартиру и через дверь, о которой было известно только нам, вбегала в другую комнату и там пряталась.

И вот Рая оказалась у нас. Мы с бабушкой выскочили в коридор, захлопнув дверь комнаты, в которой осталась девушка. Мадьяровец был сильно пьян, и, с одной стороны, это было нам на руку, так как он плохо ориентировался в пространстве, с другой – превращало его в обезумевшего, дикого, разъяренного зверя. От бессилия гитлеровец начал беспорядочную стрельбу из пистолета по дверям квартир, нашей досталось больше всех. Очевидно, звериное чутье подсказывало ему, что девушка находится там. Мы с ужасом наблюдали за происходящим. Гитлеровец не унимался, продолжая беспорядочно палить, рыскал по дому в поисках жертвы. Теперь он был опасен для каждого из нас. Хорошо, что мама и сестра вовремя убрались в подвальное помещение и у нас с бабушкой были развязаны руки.

В какой-то момент мадьяровец пропал из вида. Стоя на крыльце, я лихорадочно соображала, что делать, как быть дальше. Остальные жильцы, слава богу, спрятались – кто в подвальное помещение, кто в дворовую щель, на этаже мы остались вдвоем с бабушкой. Ситуация складывалась не в нашу пользу, надо было каким-то образом отвлечь его от преследования и стрельбы. Но как? И случай представился, когда гитлеровец, шатаясь, выбежал на крыльцо и оказался рядом со мной. Ни секунды не раздумывая, я выбила из трясущейся руки негодяя пистолет, который, подпрыгивая, покатился по ступенькам высокого крыльца и угодил в углубление. Именно напротив этого места находилось окно полуподвального помещения, где проживала у тети Баси Рая. Бросив на меня уничтожающий взгляд, гитлеровец бросился к колодцу за пистолетом. Для того чтобы в таком состоянии достать из узкого глубокого колодца оружие, явно требовалось какое-то время, чем и следовало воспользоваться. Я стремглав бросилась в свою квартиру, схватила за руку обескураженную девицу, к нам, как всегда, присоединилась бабушка, и я, ничего никому не объясняя, потащила обеих к лестнице, ведущей в полуподвальное помещение к черному ходу. Мы выбежали из дома и помчались куда подальше. Оставаться на территории своего двора было опасно не только для нас, но и для тех жильцов, которые спрятались в дворовой щели. Раз уж мы с бабушкой отвлекли внимание гитлеровца, что называется, взяли огонь на себя, надо было попытаться довести дело до благополучного конца. Мы решили податься в соседний двор медицинского института, памятуя, что там должна быть бесхозная, безлюдная щель.

Представшее пред нами сооружение оказалось, мягко говоря, в очень неприглядном состоянии, да еще и на треть заполненным дождевой водой, но выбирать не приходилось. Так как расправа теперь уже угрожала всем троим, нам с бабушкой нельзя было вернуться в дом, оставив Раю одну спасаться. Мы шагнули в воду и затаились, чутко прислушиваясь к тому, что происходит наверху. Наступила пугающая тишина. Спустя довольно продолжительное время мы, осмелев, по одному, не создавая шума, мокрые и озябшие, выползали из нашего убежища, подставляя тела скромным лучам осеннего солнца, чтобы хоть чуть-чуть обсушиться и согреться. Меня очень беспокоило здоровье бабушки, находившейся столько времени в подобных условиях. Но я зря волновалась – после наших приключений никто даже не подхватил простуду, так бывает в экстремальных условиях.

Внезапно тишину нарушили громкие голоса, и нам пришлось снова вернуться в щель. Мы уже с трудом переносили холод, но страх оказаться обнаруженными заставлял нас оставаться в этой жиже. Вслед за невнятными звуками послышались громкие командирские окрики, а затем дружное рычание моторов. Чувствовалось какое-то движение. Что-то изменилось, но что? Нас уже никто не ищет? Почему? Надо было разведать обстановку, ведь в полуподвальном помещении оставались мама с сестрой, как они? Возможно, немцам пришло в голову для каких-то целей эвакуировать население? Надо срочно разобраться и в случае необходимости принимать меры.

Оставив двоих моих спутниц принимать солнечные ванны, я отправилась на разведку – перебралась в свой двор и из укромного местечка наблюдала за всем происходящим. Через мгновение стало ясно, что немцы в срочном порядке покидают занятые позиции. Как по мановению волшебной палочки наша улица опустела. Это было чудо – мы спасены! И мама с сестрой живы-здоровы! Не совсем веря в свершившееся, я должна была попытаться выяснить, временно или навсегда убрались немцы. Но кто мог дать ответ на этот вопрос?

И тут я узрела маячившую неподалеку фигуру нашего управдома, который почему-то всегда обладал всей информацией. Он сказал мне, что они отбыли в другое место и не возвратятся. Только через несколько лет станет понятно, почему он все знал. Уже в те времена этот человек являлся осведомителем, работая на немцев. Тогда, следуя своей интуиции, я решила не распространяться о моих «героических» подвигах с мадьяровцем, иначе приговор был бы подписан нам сразу же. На сей раз все закончилось благополучно, все были в безопасности. Должна сказать, что мне и сейчас все произошедшее кажется нереальным. Я специально не опускаю подробностей, хотя очень трудно окунуться в кошмар тех событий, – голова раскалывается, заново переживаю ситуацию. Не думала, что прошлое так крепко во мне сидит, надо избавляться, а значит, не только рассказывать внуку, но и писать, ведь это правдивые истории. Ничего удивительного в том, что я все время говорю о бабушке, она действительно всегда была рядом, моя поддержка.

Еще не совсем доверяя сказанному управдомом, мы с опаской возвратились в наше полуподвальное прибежище, где нас с нетерпением ожидали мама с сестрой. Тетя Бася тоже радовалась благоприятному исходу спасательной операции и возвращению Раи в семью, однако радость ее была какая-то грустная – будто она предчувствовала большую беду, трагедию, которая вскоре произойдет. К ночи этого же дня возобновились артобстрелы и не прекращались до утра, но снаряды разрывались вдалеке, и стреляли все время в одном направлении. По нашему разумению, сейчас нашей жизни ничто не угрожало. Усталость после столь бурно проведенного дня буквально валила нас с ног, и мы решили поспать и восстановить силы, оставаясь в подвальном помещении. Однако ощущение безопасности оказалось ложным – утром артобстрелы ужесточились, и снаряды разрывались совсем близко. Надежда на то, что мы сможем продолжить заготовку дров на зиму, таяла на глазах.

С каждым днем обстановка накалялась. Целыми сутками мы не выходили из подвала – зато бомбежки поутихли, это немного облегчало нашу участь. Да и мама к этому времени потихонечку начала самостоятельно передвигаться, что сильно нам помогало. Меня охватывало двоякое чувство. С одной стороны, бомбежки и артобстрелы представляли для нас смертельную угрозу, и мы желали их прекращения, с другой – ведь это наша армия пыталась нанести удары по гитлеровским войскам, что грело душу. Возможно, усиление мощи обстрела немецкой техники и стало причиной ее отъезда с занятых позиций, вероятно, это и спасло нас… В любом случае, пока все были живы, хотя появилась в нашем подвале первая жертва – ничтожнейшего размера осколком ранило годовалую соседскую девочку Лену, сидевшую в тот момент в кроватке. Над головой ее брата Лени, стоявшего у двери, тоже пролетел осколок и вонзился в дверную доску. Дети находились в одной комнате, рядом. Ранение оказалось не опасным для жизни, но суматохи, крика, плача, крови, страха было много. Ужасы войны налицо. Поэтому, когда начался очередной авианалет, жильцы нашего дома уже не рискнули оставаться в подвале и ринулись в более надежную, но менее удобную щель. Особенно страдали те, кто волок с собой тяжеленные чемоданы со скарбом. Они регулярно просили меня помочь – чаще всех запуганная Анна Калинична, вдова профессора Василия Степановича, всеми любимого главного садовода нашего двора и просто замечательного человека, любимицей которого я была по цветочному ремеслу. Ей в помощи отказать я не могла. Наша семья, как всегда, отправлялась налегке, помогая перемещаться маме. Неизменно бабушка брала с собой лишь папину диссертацию, которую он просил сохранить, – эту увесистую книгу она носила, возила с собой всюду, куда бы нас ни бросала судьба.

В то осеннее утро стояла на удивление прекрасная солнечная теплая погода, воздух был чист и прозрачен, но свист и разрыв бомб в непосредственной близости не позволяли этому радоваться. Мы укрылись в нашей щели. От предыдущих бомбардировок настоящая отличалась тем, что все происходило совсем рядом. От страшного грохота ушные перепонки, казалось, не выдержат, лопнут. Не успевала просвистеть одна бомба, как летела и взрывалась другая. И каждому думалось, что следующая поразит наше ненадежное укрытие, этому ожиданию не было конца и края, нервы напряжены до предела.

Вначале бомбы считали, но после 10–15 взрывов перестали. Сущий ад! Люди не выдерживали такой психологической нагрузки. И взрослые и дети стонали, вскрикивали, плакали навзрыд, вскакивали, метались по щели, пытаясь выскочить наружу, когда щель заволокло гарью и трудно стало дышать. Со страху мы сидели, как пригвожденные. У бабушки и мамы были невозмутимо спокойные лица, что, казалось, не соответствовало обстановке. Мной овладело странное чувство, будто происходящее меня не касается. Я старалась расслышать слова молитвы, которые бабушка шептала мне на ухо, и, внимая всему, что она говорит, не переставая, крестилась. В тот день я впервые почувствовала, что бабушкины «рекомендации» убирают страх, отчаяние, действуют успокаивающе, умиротворяюще, начинает казаться, что меня кто-то слышит и обязательно спасет. Поэтому, вероятно, и были такими спокойными лица у бабушки и мамы. Удивительно, насколько четко пережитое сохранилось в моей памяти.

Когда наконец весь этот кошмар прекратился и мы, очумевшие от страха, задыхающиеся от гари, но живые и невредимые, выбрались наружу, я уверовала в то, что кто-то там наверху есть. Именно он не дал нам погибнуть в этой мясорубке. Без участия Всевышнего не обошлось. С этой верой я прошла через многие опасные ситуации военных лет, которые называют привычным словом «чудо». Я не расстаюсь с ней и поныне, не пытаясь никому ничего доказывать – все это во мне. Отселе стараюсь руководствоваться тем, что при решении любых жизненно важных вопросов надо быть убежденным, сильным, использовать все возможности, а если не можешь ничего сделать – остановись, не суетись и не впадай в отчаяние, теряя человеческий облик, найди альтернативу. Это совсем не просто, этому надо учиться всю жизнь. Вот почему я всегда теряюсь, когда не могу по каким-то причинам активно участвовать в процессе и нахожусь в роли только наблюдателя. Тогда приходится руководствоваться словами: «Изменить я этого не могу, остается извлекать из этого пользу»[20]20
  А. Шопенгауэр. Parerga und Paralipomena, том I.


[Закрыть].

Когда мы выбрались из щели, нас ожидало невероятное зрелище, способное повергнуть в состояние шока самого отъявленного оптимиста. Солнечный день превратился в ночь. Темень. Мы ничего не могли разглядеть: ни деревьев, ни домов, – сплошная мгла и нечем дышать. Люди задыхались, дети кричали. Это продолжалось довольно долго, а когда смог начал рассеиваться, перед глазами предстала ужасная картина. Соседнее с нашим домом трехэтажное здание мединститута было полностью разрушено, осталась цела только «слепая» стена, находившаяся примерно в пяти метрах от нас. Жилые дома с другой стороны от нашего тоже были полностью уничтожены. Наш же дом, основательно потрепанный, с трещинами в стенах, со сломанными оконными рамами, выбитыми стеклами и сорванными с петель дверями, одиноко торчал среди всей этой разрухи.

Первая мысль – не надо пускаться на поиски ночлега, крыша над головой есть, и полуподвал цел-целехонек. Итак, после этого кромешного ада все живы и даже кров на месте. Само собой напрашивается слово «чудо», особенно после увиденного позже. Оправившись от первого шока и убедившись, что люди в порядке и есть где ночевать, любопытная, или, скорее, любознательная, девочка Валя и ее бабушка отправились осмотреть близлежащую территорию. Дом наш, как упоминалось раннее, находился рядом с Октябрьской площадью, на которой стоял собор, кстати, полностью уцелевший. Территория площади, окруженная со всех сторон различными сооружениями, в общем, была не так уж велика. Так вот она оказалась буквально вспахана воронками от разорвавшихся авиабомб. Мы насчитали 21 яму различного диаметра и глубины. Бомбы кучно располагались в той части площади, которая примыкала к нашей улице, к нашим домам – именно здесь всего лишь пару дней назад была сосредоточена вражеская бронетехника.

Теперь стал понятен скоропалительный отъезд немцев: задержись они ненадолго, и вся их техника была бы, к нашей великой радости, уничтожена. Но тогда и наша судьба сложилась бы трагически. Вот и поди знай, как иногда переплетаются события. Вопрос в том, как сработала немецкая разведка. Приходится только поражаться тому, каким образом в этой бойне уцелели мы и наш дом. Значит, жизнь продолжается, и надо думать о более прозаичных вещах – тепле и пище. Возникал все тот же серьезнейший вопрос: как пережить суровую зиму, дотянуть до весны, при том что морозы у нас достигали обычно минус тридцати градусов, и это в лучшем случае. В первую очередь необходимо продолжить заготовку дровишек. У бабушки появилась идея наведаться в разрушенное здание мединститута, где наверняка могли быть деревянные обломки. С тем и отправились на развалины. Так и оказалось – полно фрагментов перекрытий и других досок. Мы набрали изрядное количество дровишек и уже готовы были отправляться обратно, как вдруг бабушка, узрев большое бревно, замерла. Как его вызволить из обломков железа, кирпича? Я издали наблюдала за процедурой освобождения и напрягала голосовые связки, призывая наконец отправиться домой. Бесполезно. Азарт превыше здравого смысла.