![](/books_files/covers/thumbs_240/sovremennayamedicina-vavtoportretah-tom4-spredisloviem-prof-d-r-lrgrote-287164.jpg)
Автор книги: Валерий Антонов
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
Теория, которую мы пытались построить в «Исследованиях», была еще очень неполной; в частности, мы почти не касались проблемы этиологии, вопроса о том, на какой почве возникает патогенный процесс. Теперь быстро растущий опыт показал мне, что за проявлениями невроза стоят не произвольные аффективные возбуждения, а регулярно возникающие сексуального характера, либо текущие сексуальные конфликты, либо последствия прежних сексуальных переживаний. Я не был готов к такому результату, мои ожидания не сыграли никакой роли, я подошел к изучению невротиков, совершенно ничего не подозревая. Когда я писал «Историю психоаналитического движения» в 1914 году, я вспомнил некоторые высказывания Брейера, Шарко и Хробака, из которых я мог бы почерпнуть такое понимание на ранней стадии. Но в то время я не понимал, что имели в виду эти авторитеты; они сказали мне больше, чем знали сами и были готовы представить. То, что я услышал от них, безрезультатно дремало во мне, пока по случаю катарсических расследований не вырвалось наружу в виде, казалось бы, оригинального осознания. В то время я также не понимал, что, приписывая истерию сексуальности, я вернулся к древнейшим временам медицины и взял на вооружение Платона. Я узнал об этом только позже из эссе Хэвелока Эллиса.
Под влиянием своего удивительного открытия я сделал важный шаг. Я вышел за рамки истерии и начал исследовать сексуальную жизнь так называемых неврастеников, которые в большом количестве появлялись на моих консультациях. Возможно, этот эксперимент стоил мне популярности как врачу, но он привел к убеждениям, которые не ослабевают и сегодня, почти 30 лет спустя. Пришлось преодолеть много лицемерия и секретности, но когда это удалось, выяснилось, что у всех этих пациентов были серьезные нарушения сексуальной функции. При большой частоте таких нарушений, с одной стороны, и неврастении – с другой, частое совпадение этих двух заболеваний, конечно, не имело большой доказательной силы, но одним этим грубым фактом дело не ограничилось. Более внимательное наблюдение позволило мне выделить из пестрого клубка клинических картин, получивших название неврастении, два принципиально разных типа. В одном типе центральным явлением был приступ тревоги с его эквивалентами, рудиментарными формами и хроническими замещающими симптомами; поэтому я также назвал его неврозом тревоги. Термин «неврастения» я ограничил другим типом. Теперь легко было установить, что каждому из этих типов соответствовала своя аномалия сексуальной жизни как этиологический момент (coitus interruptus, фрустрированное возбуждение, сексуальное воздержание здесь, чрезмерная мастурбация, частые поллюции там). В некоторых особенно поучительных случаях, когда происходила удивительная смена клинической картины с одного типа на другой, удавалось доказать, что причиной было соответствующее изменение сексуального режима. Если удавалось прекратить злоупотребления и заменить их нормальной сексуальной активностью, это вознаграждалось заметным улучшением состояния.
Это привело меня к признанию неврозов в целом как расстройств сексуальной функции, а именно так называемых актуальных неврозов как прямого токсического выражения и психоневрозов как психологического выражения этих расстройств. Моя медицинская совесть чувствовала себя удовлетворенной этой констелляцией. Я надеялся, что заполнил пробел в медицине, которая не желала рассматривать какие-либо повреждения, кроме тех, что вызваны инфекцией или грубым анатомическим поражением, в функции, имеющей такое биологическое значение. Медицинский взгляд также выиграл от того, что сексуальность была не просто психологическим вопросом. Она имела и соматическую сторону, ей можно было приписать особую химическую природу и вывести сексуальное возбуждение из присутствия определенных, хотя и неизвестных до сих пор веществ. Должна быть также веская причина, почему подлинные, спонтанные неврозы не имеют такого сходства ни с одной другой группой заболеваний, как с симптомами интоксикации и воздержания, вызванными введением и лишением определенных токсических веществ, или с болезнью Грейвса, зависимость которой от продукции щитовидной железы хорошо известна.
В дальнейшем у меня не было возможности вернуться к исследованиям актуальных неврозов. Эта часть моей работы также не была продолжена другими. Когда я сегодня оглядываюсь на свои тогдашние результаты, я понимаю, что они были первоначальными, грубыми схематизациями того, что, вероятно, было гораздо более сложным. Но и сегодня они кажутся мне верными. Позже я хотел бы подвергнуть психоаналитическому исследованию случаи чистой юношеской неврастении; к сожалению, этого не произошло. Во избежание недоразумений я хотел бы подчеркнуть, что я отнюдь не намерен отрицать существование психического конфликта и невротических комплексов при неврастении. Утверждение состоит лишь в том, что симптомы этих пациентов не являются психологически обусловленными и аналитически разрешимыми, а должны пониматься как прямые токсические последствия нарушенной сексуальной химии.
Когда в последующие годы после «Исследований» у меня появились эти взгляды на этиологическую роль сексуальности в неврозах, я прочитал о них несколько лекций в медицинских ассоциациях, но встретил лишь недоверие и противоречия; Брейер еще несколько раз пытался бросить на чашу весов в мою пользу огромный вес своей личной репутации, но ничего не добился, и было легко понять, что признание сексуальной этиологии также идет вразрез с его наклонностями. Он мог бы победить или ввести меня в заблуждение, указав на своего первого пациента, у которого сексуальные моменты якобы не играли никакой роли. Но он так и не сделал этого; я долго не понимал, пока не научился правильно интерпретировать этот случай и реконструировать результат его лечения на основе некоторых его предыдущих высказываний. После того как катарсическая работа, казалось, была завершена, у девушки внезапно возникло состояние «переносной любви», которое он больше не связывал с ее болезнью, так что он в ужасе отстранился от нее. Он явно смущался, когда ему напоминали об этом очевидном несчастье. В своем поведении по отношению ко мне он некоторое время колебался между признанием и резкой критикой, затем произошли совпадения, как это всегда бывает в напряженных ситуациях, и мы расстались друг с другом.
Теперь моя увлеченность формами общей нервозности имела еще одно последствие – я изменил технику катарсиса. Я отказался от гипноза и попытался заменить его другим методом, потому что хотел преодолеть ограничение лечения истериформными состояниями. Кроме того, по мере накопления опыта мне стали очевидны два серьезных возражения против использования гипноза как такового в целях катарсиса. Первое заключалось в том, что даже самые лучшие результаты внезапно сходили на нет, когда личные отношения с пациентом ухудшались. Они восстанавливались, когда человек находил путь к примирению, но его учили, что личные аффективные отношения мощнее любой катарсической работы, и именно этот момент ускользал от контроля. Однажды я пережил опыт, который показал мне в резком свете то, о чем я давно догадывался. Когда я однажды освободил от страданий одну из своих самых покладистых пациенток, с которой плипноз проделывал самые странные фокусы, проследив, что приступ боли был вызван его инициативой, она, очнувшись, бросилась мне на шею. Неожиданный приход слуги спас нас от неловкой конфронтации, но с этого момента мы молчаливо согласились не продолжать гипнотическое лечение. Я был достаточно трезв, чтобы не засчитать это совпадение в счет моей личной неотразимости, и думал, что теперь понял природу мистического элемента, лежащего в основе гипноза. Чтобы устранить или хотя бы изолировать его, я должен был отказаться от гипноза.
Гипноз, однако, оказал необычайную услугу катарсическому лечению, расширив поле сознания пациентов и снабдив их знаниями, которых они не имели в бодрствующем состоянии. Заменить их в этом деле представлялось нелегким делом. В этой неловкости мне помогло воспоминание об эксперименте, который я часто наблюдал у Бернгейма. Когда испытуемая просыпалась от сомнамбулизма, она, казалось, полностью теряла память о том, что происходило во время этого состояния. Но Бернгейм утверждал, что она все знает, и когда он попросил ее вспомнить, когда он подтвердил, что она все знает, что она должна только сказать это, и когда он положил руку ей на лоб, забытые воспоминания действительно вернулись, сначала нерешительно, а затем потоком и с полной ясностью. Я решил сделать то же самое. В конце концов, мои пациенты должны были «знать» все то, что в противном случае доступно только гипнозу, а мои заверения и подталкивания, возможно, подкрепленные возложением рук, должны были заставить забытые факты и связи вернуться в сознание. Конечно, это оказалось сложнее, чем погрузиться в гипноз, но, возможно, очень поучительно. Поэтому я отказался от гипноза и сохранил только расположение пациента на кровати для отдыха, за которой я сидел так, чтобы видеть его, но не быть увиденным самому.
III.
Мои ожидания оправдались, я освободился от гипноза, но вместе с изменением техники изменилось и лицо катарсической работы. Гипноз скрывал игру сил, которая теперь раскрылась, и осознание этого дало теории надежный фундамент.
Почему пациенты забывали так много фактов из внешнего и внутреннего опыта, но при применении к ним описанной техники были способны их вспомнить? Наблюдения дали исчерпывающие ответы на эти вопросы. Все, что забывалось, было каким-то образом неудобным, либо страшным, либо болезненным, либо постыдным для личности. Возникла мысль: именно поэтому оно и было забыто, то есть не сохранилось в сознании. Чтобы снова осознать это, нужно было преодолеть что-то в пациенте, что сопротивлялось, нужно было сделать собственное усилие, чтобы побудить и заставить его. Усилия, которые требовались от врача в разных случаях, были различны и возрастали прямо пропорционально тяжести памяти пациента. Усилия врача, очевидно, являлись мерой сопротивления пациента. Теперь стоило только перевести в слова то, что чувствовал сам, и в руках оказывалась теория подавления.
Патогенный процесс теперь можно было легко реконструировать. Оставаясь простым примером, можно сказать, что в жизни души возникло одно стремление, но ему противостояли мощные другие. Возникший психический конфликт, согласно нашим ожиданиям, должен был протекать таким образом, что две динамические переменные – назовем их для удобства драйвом и сопротивлением – некоторое время боролись друг с другом при сильнейшем участии сознания, пока драйв не был отвергнут, а его стремление Медицина в самовыражении. IV. Захват энергии был прекращен. Это было бы нормальной реализацией. В случае невроза, однако, конфликт – по неизвестным пока причинам – нашел иной исход. Эго, так сказать, отстранилось от наступательного импульса при первом столкновении, закрыв ему доступ к сознанию и прямой двигательной разрядке, но сохранив полную занятость энергией. Я назвал этот процесс репрессией; он был новшеством, ничего подобного в жизни души еще не встречалось. Очевидно, это был первичный защитный механизм, сравнимый с попыткой бегства, только предшествующий последующему нормальному исполнению суждения. За первым актом подавления последовали дальнейшие последствия. Во-первых, эго должно было защищаться от всегда готового натиска подавленной эмоции постоянным усилием, контрзанятостью, и обеднялось в процессе; с другой стороны, подавленная эмоция, которая теперь была бессознательной, могла вызвать отторжение и заменить удовлетворение кружным путем и таким образом привести к тому, что намерение подавления не сработало. В случае конверсионной истерии это отклонение привело к иннервации тела, подавленный импульс в какой-то момент прорвался и создал симптомы, которые, таким образом, были компромиссными результатами, замещающими удовлетворение, но все же искаженными и отклоненными от своей цели сопротивлением эго.
Учение о репрессии стало краеугольным камнем в понимании неврозов. Терапевтическая задача теперь должна была быть поставлена иначе, ее целью было уже не «реагирование» на сбившийся с пути аффект, а раскрытие репрессий и замена их суждениями, которые могли бы привести к принятию или отвержению того, что было отвергнуто. Учитывая новую ситуацию, я больше не называл процесс исследования и исцеления катарсисом, а скорее психоанализом.
Можно начать с репрессии как с центра и связать с ней все части психоаналитического учения. Но сначала я хотел бы сделать полемическое замечание. Согласно Джанет, истеричка – это несчастный человек, который из-за конституциональной слабости не в состоянии удерживать свои психические акты вместе. Поэтому она впадала в психическое расщепление и сужение сознания. Согласно же результатам психоаналитических исследований, эти явления были результатом динамических факторов, психического конфликта и подавления. Я считаю, что это различие достаточно далеко идущее и должно положить конец повторяющимся разговорам о том, что все ценное в психоанализе сводится к заимствованию идей Джанет. Моя презентация должна была показать читателю, что с исторической точки зрения психоанализ совершенно независим от выводов Джанет, так же как он отличается от них по содержанию и выходит далеко за их пределы. Никогда бы работа Джанет не привела к тем выводам, которые сделали психоанализ столь важным для гуманитарных наук и обратили к нему самый широкий интерес. К самому Джанету я всегда относился с уважением, потому что его открытия во многом совпадали с открытиями Брейера, которые были сделаны раньше и опубликованы позже. Но когда психоанализ стал предметом обсуждения и во Франции, Жане вел себя плохо, не проявлял должной компетентности и использовал неприятные аргументы. Наконец, в моих глазах, он разоблачил себя и обесценил собственную работу, заявив, что, когда он говорил о «бессознательных» психических актах, он ничего не имел в виду, что это просто «une fa£on de parier».
Однако психоанализ был вынужден серьезно отнестись к концепции «бессознательного» благодаря изучению патогенных репрессий и других феноменов, о которых еще будет сказано. Для них все психическое изначально было бессознательным, а качество сознания можно было добавлять или убирать. Конечно, это привело их к конфликту с философами, для которых «сознательное» и «психическое» были тождественны и которые утверждали, что не могут представить себе такую нелепость, как «бессознательная душа». Но это не помогло, пришлось пожать плечами и выйти за рамки этой философской идиосинкразии. Опыт патологического материала, которого философы не знали, частота и сила таких импульсов, о которых ничего не было известно и которые приходилось выводить из внешнего мира, как некий факт, не оставляли выбора. Тогда можно было утверждать, что человек лишь делает со своей психической жизнью то, что он всегда делал для других. Другому человеку также приписывались психические действия, хотя он их непосредственно не осознавал и вынужден был догадываться о них по высказываниям и поступкам. Но то, что верно для другого человека, должно быть верно и для него самого. Если мы хотим продолжить этот аргумент и вывести из него, что собственные скрытые акты принадлежат второму сознанию, то мы сталкиваемся с концепцией сознания, о котором мы ничего не знаем, бессознательного сознания, что вряд ли является преимуществом против предположения о бессознательном психическом. Если же согласиться с другими философами в том, что патологические явления следует признать, но акты, лежащие в их основе, назвать не психическими, а психоидными, то расхождение сводится к бесплодному спору слов, в котором целесообразнее всего принять решение в пользу сохранения выражения «бессознательно-психическое». Вопрос о том, чем является это бессознательное само по себе, в таком случае не более мудр и перспективен, чем другой, более ранний вопрос о том, чем является сознание.
Было бы сложнее вкратце объяснить, как психоанализ пришел к разделению признаваемого им бессознательного на предсознательное и актуальное бессознательное. Достаточно сказать, что казалось правомерным дополнить теории, которые являются прямым выражением опыта, гипотезами, которые полезны для работы с предметом и относятся к отношениям, которые не могут быть объектом прямого наблюдения. В более древних науках тоже все происходит по-другому. Структурирование бессознательного связано с попыткой представить себе психический аппарат как состоящий из ряда инстанций или систем, об отношениях которых друг с другом говорится в пространственных терминах, хотя никакой связи с реальной анатомией мозга не прослеживается. (Такие и подобные идеи относятся к спекулятивной надстройке психоанализа, каждый элемент которой может быть принесен в жертву или заменен без вреда и сожаления, как только будет доказана его неадекватность. Остается сообщить о том, что ближе к наблюдению.
Я уже упоминал, что исследования причин и обоснований неврозов все чаще приводят к конфликтам между сексуальными импульсами человека и сопротивлением сексуальности. В поисках патогенных ситуаций, в которых произошло подавление сексуальности и из которых возникли симптомы как заменители подавленного, возвращались ко все более ранним периодам жизни пациента и в конце концов пришли к его первым годам детства. Оказалось, как всегда утверждали поэты и специалисты по человеческой природе, что впечатления этого раннего периода жизни, несмотря на то, что они, как правило, исчезают в амнезии, оставляют неизгладимые следы в развитии личности, в частности, закрепляют предрасположенность к последующим невротическим заболеваниям. Однако, поскольку эти детские переживания всегда были связаны с сексуальным возбуждением и реакцией на него, мы столкнулись с фактом инфантильной сексуальности, что, в свою очередь, представляло собой новизну и противоречие одному из самых сильных предрассудков человека. Ведь детство должно было быть «невинным», свободным от сексуальных желаний, а борьба с демоном «чувственности» начиналась только с бурей и порывом полового созревания. То, что изредка наблюдалось в сексуальной активности детей, рассматривалось как признак вырождения, преждевременной развращенности или диковинного уродства природы. Немногие исследования психоанализа встретили такое всеобщее неприятие, вызвали такую вспышку негодования, как утверждение, что сексуальная функция зарождается в начале жизни и проявляется в значительной степени в детстве. И все же ни один другой аналитический вывод не является настолько легко и полностью доказуемым.
Прежде чем перейти к оценке инфантильной сексуальности, я должен вспомнить об ошибке, которой я подвергался некоторое время и которая вскоре стала бы фатальной для всей моей работы. Под давлением моей тогдашней технической процедуры большинство моих пациентов воспроизводили сцены из своего детства, содержанием которых было сексуальное соблазнение со стороны взрослого. В случае с женщинами роль соблазнителя почти всегда отводилась отцу. Я поверил этим сообщениям и поэтому предположил, что нашел источники последующего невроза в этих переживаниях сексуального соблазнения в детстве. Некоторые случаи, когда подобные отношения с отцом, дядей или старшим братом продолжались и в годы надежной памяти, укрепляли мою уверенность. Если кто-то захочет недоверчиво покачать головой по поводу моей доверчивости, я не смогу с ним не согласиться, но скажу, что это было время, когда я сознательно форсировал свою критику, чтобы оставаться беспристрастным и восприимчивым к многочисленным новинкам, с которыми я сталкивался ежедневно. Когда мне пришлось осознать, что этих сцен соблазнения никогда не было, что это всего лишь фантазии, которые придумали мои пациенты и которые я, возможно, сам им навязал, я на некоторое время растерялся. Моя уверенность в своей технике и в ее результатах сильно пострадала; в конце концов, я получил эти сцены техническим способом, который считал правильным, и их содержание было безошибочно связано с симптомами, с которых началось мое исследование. Придя в себя, я сделал правильные выводы из своего опыта: невротические симптомы были напрямую связаны не с реальными переживаниями, а с фантазиями желаемого, и что для невроза психическая реальность значила больше, чем материальная. Даже сегодня я не верю, что я навязывал или «предлагал» эти фантазии о соблазнении своим пациентам. Я впервые столкнулся с Эдиповым комплексом, который впоследствии приобрел такое огромное значение, но который я еще не распознал в такой фантастической маскировке. Соблазнение в детстве также сохранило свою роль в этиологии, хотя и в более скромных масштабах. Однако соблазнителями были в основном дети постарше.
Таким образом, моя ошибка была такой же, как если бы кто-то принял легендарную историю римского царского периода в изложении Ливия за историческую правду, а не за то, чем она является, – формированием реакции на память о плохих, вероятно, не всегда славных временах и обстоятельствах. Как только ошибка была выяснена, путь к изучению сексуальной жизни младенцев был свободен. Появилась возможность применить психоанализ к другой области знания, чтобы на основе его данных разгадать ранее неизвестную часть биологического процесса.
Сексуальная функция присутствовала с самого начала, сначала она была связана с другими жизненными функциями, а затем стала независимой от них; ей пришлось пройти долгий и сложный путь развития, пока она не стала тем, что называется нормальной сексуальной жизнью взрослого человека. Сначала она проявлялась как деятельность целого ряда компонентов влечений, зависящих от эрогенных зон тела, иногда возникающих в парах противоположностей (садизм – мазохизм, желание смотреть – желание демонстрировать), независимо друг от друга, направленных на получение удовольствия и обычно находящих свой объект на собственном теле. Поэтому изначально он был нецентрированным и преимущественно аутоэротическим. Позже они стали комбинированными; на первой организационной стадии доминировали оральные компоненты, затем последовала садистско-анальная фаза, и только на поздней третьей стадии на первый план вышли гениталии, когда сексуальная функция была поставлена на службу репродукции. В ходе этого развития некоторые части влечения были оставлены как непригодные для этой конечной цели или использованы для других целей, другие были отвлечены от своих целей и переданы генитальной организации. Я назвал энергию сексуальных влечений – и только ее – либидо. Теперь я должен был предположить, что либидо не всегда проходит описанное развитие безупречно. В результате чрезмерной силы отдельных компонентов или раннего опыта удовлетворения либидо фиксируется в определенных точках на пути развития. В случае последующего подавления либидо стремится вернуться в эти точки (регрессия), и именно из этих точек происходит прорыв к симптому. Позднее к этому добавилось понимание того, что локализация места фиксации также имеет решающее значение для выбора невроза, для формы, в которой проявляется последующее заболевание.
Помимо организации либидо, существует также процесс поиска объекта, который играет важную роль в жизни души. Для обоих полов первым объектом лицензирования после стадии аутоэротизма является мать, чей питательный орган, вероятно, изначально не дифференцировался от собственного тела. Позже, но все еще в первые годы детства, устанавливаются отношения Эдипова комплекса, в которых мальчик концентрирует свои сексуальные желания на личности матери и развивает враждебные импульсы против отца как соперника. Аналогичным образом проявляет себя девочка, все вариации и последовательности Эдипова комплекса становятся осмысленными, врожденная бисексуальная конституция заявляет о себе и увеличивает количество одновременно существующих стремлений. Проходит немало времени, прежде чем ребенок обретает ясность в отношении различий между полами; в этот период сексуальных исследований он создает типичные сексуальные теории, которые, в зависимости от несовершенства его собственной физической организации, смешивают правильное и неправильное и не могут решить проблемы сексуальной жизни (загадка Сфинкса: откуда берутся дети). Поэтому первым объектом, который выбирает ребенок, становится инцест. Все развитие, описанное здесь, происходит быстро.
Особенностью сексуальной жизни человека является ее двухэтапность с паузой между ними. На четвертом-пятом году жизни она достигает первой кульминации, но затем этот ранний расцвет сексуальности проходит, ранее живые стремления подавляются, и наступает латентный период, длящийся до полового созревания, в течение которого формируются реактивные образования морали, стыда и отвращения. Из всех живых существ только у человека сексуальное развитие проходит две фазы; возможно, это биологическое условие его предрасположенности к неврозам. Половое созревание оживляет стремления и объектные занятия ранней жизни, включая эмоциональные связи Эдипова комплекса. В сексуальной жизни пубертата борются друг с другом стимулы ранней жизни и запреты латентного периода. Еще на пике инфантильного сексуального развития сложилась своеобразная генитальная организация, в которой роль играли только мужские гениталии, а женские оставались непроявленными (так называемый фаллический примат). В то время противоположность между полами еще не называлась мужской или женской, а скорее: обладающий пенисом или кастрированный. Вытекающий отсюда комплекс кастрации становится чрезвычайно важным для формирования характера и неврозов.
В этом сокращенном изложении моих выводов о сексуальной жизни человека я, чтобы было понятнее, кратко изложил многое из того, что появилось в разное время и было включено в качестве дополнений или исправлений в последующие издания моих «Трех трактатов по сексуальной теории». Надеюсь, из этого легко понять, в чем состоит часто подчеркиваемое и критикуемое расширение понятия сексуальности. Это расширение двояко. Во-первых, сексуальность отделяется от слишком тесной связи с гениталиями и представляется как более широкая телесная функция, стремящаяся к удовольствию, которая лишь во вторую очередь служит деторождению; во-вторых, сексуальные импульсы включают в себя все те нежные и дружеские порывы, для которых в нашем языке используется двусмысленное слово «любовь». Однако, на мой взгляд, эти расширения являются не нововведениями, а реставрацией; они означают отказ от неуместных сужений термина, к которым мы позволили себе прибегнуть. Отделение сексуальности от гениталий имеет то преимущество, что позволяет нам подвести сексуальную активность детей и извращенцев под те же аспекты, что и у нормальных взрослых, тогда как до сих пор первая была полностью игнорирована, а вторая воспринималась с моральным негодованием, но без понимания. Согласно психоаналитическому взгляду, даже самые своеобразные и отталкивающие извращения можно объяснить как выражение частичных сексуальных влечений, которые вырвались из-под власти генитального примата и, как в первобытные времена развития либидо, самостоятельно преследуют получение удовольствия.
Самое главное из этих извращений – гомосексуальность – вряд ли заслуживает такого названия. Его можно отнести к конституциональной бисексуальности и последствиям фаллической примативности; психоанализ может доказать, что у каждого есть какой-то гомосексуальный выбор объекта. Когда детей называли «полиморфно извращенными», это было просто описание в обыденном языке; оно не должно было выражать моральное осуждение. Подобные оценочные суждения далеки от психоанализа.
Другое из предполагаемых расширений обосновывается ссылкой на психоаналитическое исследование, которое показывает, что все эти нежные эмоции первоначально были полностью сексуальными стремлениями, которые затем были «сдержаны целью» или «сублимированы». Эта влиятельность и отвлекаемость сексуальных влечений является также основой их полезности для разнообразных культурных достижений, в которые они вносят самый значительный вклад.
Удивительные выводы о сексуальности детей первоначально были получены путем анализа взрослых, но позже, примерно с 1908 года, их можно было подтвердить во всех деталях и в любой степени путем непосредственного наблюдения за детьми. На самом деле убедить себя в регулярной сексуальной активности детей так легко, что приходится удивляться, как людям удавалось не замечать этих фактов и так долго поддерживать желаемую легенду об асексуальном детстве. Наверное, это связано с амнезией большинства взрослых на собственное детство.
IV.
Учения о сопротивлении и подавлении, о бессознательном, об этиологической значимости сексуальной жизни и важности детских переживаний являются основными компонентами психоаналитического учения. Я сожалею, что смог описать здесь только отдельные части, но не то, как они сочетаются и взаимосвязаны. Теперь пришло время перейти к изменениям, которые постепенно происходили в технике аналитического процесса.
Первоначальная практика преодоления сопротивления с помощью настойчивости и заверений была необходима для того, чтобы дать врачу первоначальное представление о том, чего следует ожидать. Однако в долгосрочной перспективе она оказалась слишком напряженной для обеих сторон и не избавила от некоторых очевидных проблем. Поэтому на смену ему пришел другой метод, который в некотором смысле был его противоположностью. Вместо того чтобы побуждать пациента говорить что-то на определенную тему, его теперь просили предаться «свободным ассоциациям», то есть говорить все, что придет ему в голову, если он воздержится от какой-либо сознательной цели. Но он должен был взять на себя обязательство действительно сообщать все, что открывалось ему в его самоощущении, и не поддаваться критическим возражениям, которые хотели устранить отдельные идеи, мотивируя это тем, что они недостаточно важны, не принадлежат или совершенно бессмысленны. Требование искренности в общении не нужно было повторять в явном виде, так как оно являлось предпосылкой аналитического лечения.
Может показаться странным, что этот процесс свободных ассоциаций, придерживаясь основного психоаналитического правила, должен был достичь того, чего от него ожидали, а именно донести до сознания подавленный материал, который держался в стороне из-за сопротивления. Однако следует помнить, что свободные ассоциации на самом деле не являются свободными. Пациент остается под влиянием аналитической ситуации, даже если он не направляет свою мыслительную деятельность на определенную тему. Можно предположить, что ему не придет в голову ничего другого, кроме того, что связано с этой ситуацией. Его сопротивление воспроизводству репрессированного теперь будет выражаться двумя способами. Во-первых, через те критические возражения, на которые направлено основное психоаналитическое правило. Но если он преодолеет эти возражения, следуя правилу, сопротивление найдет другое выражение. Оно будет заключаться в том, что пациент никогда не думает о самом подавленном, а только о чем-то, что приближается к нему в виде аллюзии, и чем сильнее сопротивление, тем дальше будет удаляться от искомого замещающая идея. Аналитик, который слушает сосредоточенно, но без усилий, и который в целом готов к тому, что ему предстоит, может теперь использовать материал, который пациент выводит на свет, одним из двух способов. Либо, если сопротивление незначительно, он сможет догадаться по аллюзиям о том, что было подавлено, либо, если сопротивление сильнее, он сможет распознать природу этого сопротивления по идеям, которые, кажется, уходят от темы, и затем передать их пациенту. Однако признание сопротивления – это первый шаг к его преодолению. Таким образом, в рамках аналитической работы возникает искусство интерпретации, успешное использование которого требует такта и практики, но которому легко научиться. Метод свободных ассоциаций имеет большие преимущества перед предыдущим методом, и не только в том, что он экономит усилия. Он подвергает анализируемого минимальному принуждению, никогда не теряет контакта с реальным настоящим, дает широкие гарантии того, что ни один момент в структуре невроза не будет упущен и что в него не будет привнесено ничего из собственных ожиданий. По сути, пациент сам определяет ход анализа и расположение материала, что делает невозможным систематическое лечение отдельных симптомов и комплексов. В отличие от хода гипнотической или стимулирующей процедуры, пациент переживает то, что связано с ним, в разное время и в разные моменты лечения. Для слушателя – которого в реальности не должно существовать – аналитическое лечение было бы, таким образом, совершенно непрозрачным.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?