![](/books_files/covers/thumbs_240/sovremennayamedicina-vavtoportretah-tom4-spredisloviem-prof-d-r-lrgrote-287164.jpg)
Автор книги: Валерий Антонов
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Еще одно преимущество метода заключается в том, что он никогда не должен быть неудачным. Теоретически, идея всегда должна быть возможна, если отказаться от претензий на природу идеи. Но такая неудача случается довольно регулярно
Но такая неудача происходит довольно регулярно в одном случае, но именно благодаря своей изоляции этот случай также становится интерпретируемым.
Теперь я перехожу к описанию момента, который добавляет существенную особенность к картине анализа и который может претендовать на наибольшую значимость как в техническом, так и в теоретическом плане. В каждом аналитическом лечении между пациентом и аналитиком устанавливаются интенсивные эмоциональные отношения без какого-либо вмешательства со стороны врача. Они носят позитивный или негативный характер, варьируясь от страстного, полного чувств увлечения до крайнего выражения бунтарства, горечи и ненависти. Этот так называемый «перенос» вскоре занимает место стремления к выздоровлению у пациента и, пока он нежный и умеренный, становится носителем влияния врача и фактической движущей силой совместной аналитической работы. Тогда случается, что оно парализует имагинативную активность пациента и ставит под угрозу успех лечения. Но было бы нелепо пытаться избежать этого; анализ без переноса невозможен. Не следует верить, что анализ создает перенос и что это происходит только с ним. Перенос обнаруживается и изолируется только в процессе анализа. Это общечеловеческий феномен, он определяет успех любого медицинского воздействия, более того, он доминирует в отношениях человека с его человеческим окружением. В нем легко распознать тот же динамический фактор, который гипнотизеры называют внушаемостью и который является носителем гипнотического раппорта, на непредсказуемость которого вынужден был жаловаться и катарсический метод. Там, где эта тенденция к эмоциональному переносу отсутствует или стала совсем негативной, как при dementia praecox и паранойе, исчезает и возможность психического воздействия на пациента.
Совершенно верно, что психоанализ также работает со средствами внушения, как и другие психотерапевтические методы. Разница, однако, в том, что здесь оно – внушение или перенос – не решает терапевтического успеха. Скорее, оно используется для того, чтобы побудить пациента к психической работе – к преодолению сопротивления переноса, что означает постоянное изменение его психической экономики. Аналитик делает перенос осознанным для пациента, он растворяется, убеждая его в том, что в своем переносном поведении он заново переживает эмоциональные отношения, берущие начало в его самых ранних объектных занятиях, в подавленном периоде его детства. Благодаря такому повороту перенос превращается из сильнейшего оружия сопротивления в лучший инструмент аналитического лечения. Тем не менее, работа с ним остается как самой сложной, так и самой важной частью аналитической техники.
С помощью процедуры свободных ассоциаций и последующего искусства интерпретации психоанализ совершил подвиг, который, казалось бы, не имел практического значения, но в действительности должен был привести к совершенно новому положению и престижу в научном сообществе. Стало возможным доказать, что сны имеют смысл, и разгадать их значение. Если в классической древности сны еще почитались как предвестия будущего, то современная наука не желала иметь ничего общего со снами, оставляя их суевериям, объявляя их простым физическим актом, неким подергиванием спящей души. Казалось невозможным, чтобы человек, занимавшийся серьезной научной работой, мог выступать в роли «толкователя снов». Но если не утруждать себя подобным осуждением сновидения, относиться к нему как к непонятному невротическому симптому, бредовой или навязчивой идее, игнорировать его явное содержание и превращать отдельные образы в объекты свободных ассоциаций, то можно прийти к иному выводу.
Благодаря многочисленным идеям сновидца было получено знание о структуре мышления, которую уже нельзя было назвать абсурдной или запутанной, которая соответствовала полноценному психическому представлению, а явное сновидение было лишь искаженным, сокращенным и неправильно понятым переводом, в основном переводом в зрительные образы. Эти скрытые мысли сновидения содержали в себе смысл сновидения, а содержание явного сновидения было лишь иллюзией, фасадом, с которым можно было связать ассоциации, но не интерпретацию.
Теперь предстояло ответить на целый ряд вопросов, важнейшими из которых были: существует ли мотив для формирования сновидения, при каких условиях оно может происходить, как происходит перенос всегда значимых сновидческих мыслей в часто бессмысленный сон и т. д. В своем «Толковании сновидений», опубликованном в 1900 году, я попытался решить все эти проблемы. Здесь можно уделить место лишь самому краткому отрывку из этого исследования: Если проанализировать скрытые мысли сновидения, полученные в результате анализа сновидения, то можно найти среди них одну, которая резко выделяется среди других, понятных и хорошо известных сновидцу. Эти другие являются остатками бодрствующей жизни (остатками дня); в изолированной же мысли распознается часто очень оскорбительный импульс желания, чуждый бодрствующей жизни сновидца, который он, соответственно, отрицает с изумлением или возмущением. Эта эмоция является фактическим создателем сновидения, она потратила энергию на его создание и использовала остатки дня в качестве материала; созданное таким образом сновидение представляет собой ситуацию удовлетворения для нее, является исполнением ее желания. Этот процесс был бы невозможен, если бы что-то в природе состояния сна не благоприятствовало ему. Психической предпосылкой сна является приспособление эго к желанию спать и отстранение от всех жизненных интересов; поскольку одновременно блокируется доступ к подвижности, эго может также уменьшить усилия, с которыми оно в противном случае поддерживает репрессии. Бессознательный импульс использует это ночное ослабление репрессий для того, чтобы проникнуть в сознание сновидением. Однако сопротивление эго репрессиям не устраняется и во сне, а лишь уменьшается. Остаток его сохранился в виде цензуры сновидения и теперь запрещает бессознательному желанию выражать себя в тех формах, которые на самом деле были бы ему свойственны. В результате строгости цензуры сновидения скрытые мысли сновидения вынуждены мириться с изменениями и ослаблениями, которые делают неугодный смысл сновидения неузнаваемым. Это и есть объяснение искажения сновидения, которому явное сновидение обязано своим наиболее заметным характером. Отсюда и обоснование фразы: сон – это (замаскированное) исполнение (подавленного) желания. Мы уже поняли, что сновидение построено как невротический симптом, это компромиссное образование между требованием подавленного влечения и сопротивлением цензурной силы в эго, в результате того же генезиса оно также непонятно, как и симптом, и точно так же нуждается в интерпретации.
Общую функцию сновидений определить несложно. Он служит для того, чтобы отгородиться от внешних или внутренних стимулов, которые могли бы спровоцировать пробуждение, путем своего рода умиротворения и, таким образом, застраховать сон от нарушений. Внешний стимул отгоняется путем его реинтерпретации и вплетения в какую-то безвредную ситуацию; спящий позволяет внутреннему стимулу в виде желания быть удовлетворенным через формирование сновидения до тех пор, пока скрытые мысли сновидения не ускользают от цензуры. Однако если такая опасность угрожает и сновидение становится слишком явным, спящий прерывает сон и просыпается испуганным (тревожный сон). Такой же сбой функции сновидения происходит, когда внешний стимул становится настолько сильным, что его уже невозможно предотвратить (сон бодрствования). Процесс, который при сотрудничестве с цензором сновидений преобразует скрытые мысли в явное содержание сновидения, я назвал работой со сновидениями. Он заключается в особой обработке материала предсознательных мыслей, в ходе которой его компоненты сгущаются, психические акценты смещаются, все это затем преобразуется в визуальные образы, драматизируется и дополняется вводящей в заблуждение вторичной обработкой. Работа со снами – прекрасная модель процессов в более глубоких, бессознательных слоях жизни души, которые значительно отличаются от привычных нам обычных мыслительных процессов. Она также позволяет выявить ряд архаичных черт, например, использование преимущественно сексуальной символики, которая затем снова встречается в других областях психической деятельности.
Поскольку бессознательный инстинктивный импульс сновидения связывается с повседневным остатком, незавершенным интересом бодрствующей жизни, он придает сновидению, которое оно формирует, двойную ценность для аналитической работы. С одной стороны, интерпретированное сновидение оказывается исполнением подавленного желания; с другой стороны, оно могло продолжить предсознательную мыслительную деятельность дня и наполниться любым содержанием, выражая намерение, предупреждение, размышление и снова исполнение желания. Анализ использует его в обоих направлениях, как для познания сознательных, так и бессознательных процессов в анализируемом человеке. Он также использует тот факт, что забытый материал детской жизни доступен сновидению, так что инфантильная амнезия обычно преодолевается после толкования сновидений. Здесь сновидение выполняет часть того, что раньше делал гипноз. С другой стороны, я никогда не делал утверждения, которое мне часто приписывают, что толкование снов показывает, что все сны имеют сексуальное содержание или могут быть отнесены к сексуальным влечениям. Легко понять, что голод, жажда и желание выделиться вызывают сны об удовлетворении так же легко, как и любой подавленный сексуальный или эгоистический импульс. С маленькими детьми можно провести удобную проверку правильности нашей теории сновидений. Здесь, где различные психические системы еще не резко разделены, а репрессии еще не получили глубокого развития, часто возникают сновидения, которые являются ничем иным, как нескрываемым исполнением какого-то желаемого импульса, оставшегося за бортом дня. Под влиянием настоятельных потребностей взрослые также могут порождать подобные сны инфантильного типа.
Подобно толкованию сновидений, в анализе используется изучение столь частых мелких ошибок и симптоматических действий людей, которым я посвятил исследование «О психопатологии повседневной жизни», впервые опубликованное в виде книги в 1904 году. Содержание этой широко читаемой работы – доказательство того, что эти явления не случайны, что они выходят за рамки физиологических объяснений, осмысленны и интерпретируемы и оправдывают вывод о том, что они являются результатом подавленных или репрессированных импульсов и намерений. Выдающаяся ценность интерпретации сновидений, подобной этому исследованию, заключается, однако, не в той поддержке, которую она оказывает аналитической работе, а в другой ее особенности. До сих пор психоанализ занимался только разрешением патологических явлений и часто был вынужден делать предположения для их объяснения, объем которых был несоизмерим с важностью рассматриваемого предмета. Однако сновидение, которым он занялся, не было патологическим симптомом, оно было феноменом нормальной психической жизни и могло возникнуть у любого здорового человека. Если сновидение строится как симптом, если его объяснение требует тех же допущений, что и подавление импульсов, формирование заменителей и компромиссов, различных психических систем для размещения сознательного и бессознательного, то психоанализ больше не является вспомогательной наукой психопатологии, а скорее подходом к новой и более глубокой науке о душе, которая также становится необходимой для понимания нормального. Его предпосылки и результаты могут быть перенесены на другие области психических и духовных процессов; перед ним открывается путь в более широкий мир.
V.
Я прерываю рассказ о внутреннем росте психоанализа и перехожу к его внешней судьбе. То, что я до сих пор рассказывал о его приобретении, было в общих чертах успехом моей работы, но я включил в контекст и более поздние результаты и не отделял вклад моих учеников и последователей от моего собственного.
Более десяти лет после разрыва с Бройером у меня не было последователей. Я был полностью изолирован. Меня сторонились в Вене, а в других странах на меня не обращали внимания. Толкование сновидений» 1900 года почти не упоминалось в специализированных журналах. В эссе «Об истории психоаналитического движения» я привел пример отношения психиатрических кругов Вены в разговоре с ассистентом, который написал книгу против моего учения, но не читал «Толкование сновидений». В клинике ему сказали, что это не стоит усилий. Этот человек, ставший впоследствии доцентом, взял на себя смелость отрицать содержание того разговора и вообще сомневаться в верности моей памяти. Я поддерживаю каждое слово своего тогдашнего отчета.
Когда я осознал, с какими трудностями столкнулся, моя чувствительность значительно снизилась. Постепенно прекратилась и изоляция. Сначала в Вене вокруг меня собрался небольшой круг студентов, а после 1906 года стало известно, что психиатры в Цюрихе, Э. Блейлер, его ассистент К. Г. Юнг и другие проявляют живой интерес к психоанализу. Завязались личные отношения, и на Пасху 1908 года друзья молодой медицинской науки встретились в Selbstdarstellungen.
Зальцбург, договорились о регулярном повторении таких частных конгрессов и об издании журнала, который Юнг редактировал под названием «Jahrbuch für psychopathologische und psychoanalytische Forschungen». Мы с Блейлером были редакторами; затем журнал был прекращен в начале мировой войны. Одновременно с аннексией Швейцарии в Германии повсеместно пробудился интерес к психоанализу, он стал предметом многочисленных литературных высказываний и оживленных дискуссий на научных конгрессах. Прием нигде не был дружелюбным или благоприятным. После краткого знакомства с психоанализом немецкая наука единодушно отвергла его.
Конечно, и сегодня я не могу знать, каково будет окончательное суждение потомков о значении психоанализа для психиатрии, психологии и гуманитарных наук в целом. Но я думаю, что когда пережитый нами этап найдет своего историка, он будет вынужден признать, что поведение его представителей в то время не было похвальным для немецкой науки. Я не имею в виду ни сам факт отказа, ни твердость, с которой он был осуществлен; и то, и другое было легко понять, соответствовало ожиданиям и, по крайней мере, не могло бросить тень на характер оппонентов. Но нет никакого оправдания той степени высокомерия и бессовестного презрения к логике, той грубости и бессодержательности нападок. Меня можно было бы обвинить в ребячестве, если бы я дал волю подобным чувствам даже спустя пятнадцать лет; да я и не стал бы этого делать, если бы мне не было что добавить. Спустя годы, во время мировой войны, когда хор врагов выдвинул против немецкой нации обвинение в варварстве, в котором совпало все вышеперечисленное, было очень больно, что нельзя было опровергнуть это на собственном опыте.
Один из оппонентов громко хвастался тем, что запрещал своим пациентам говорить, когда они начинали говорить на сексуальные темы, и, видимо, из этого приема извлекал право выносить суждения об этиологической роли сексуальности в неврозах. Помимо аффективных сопротивлений, которые были настолько легко объяснимы согласно психоаналитической теории, что не могли ввести нас в заблуждение, главное препятствие к пониманию, как мне казалось, заключалось в том, что оппоненты видели в психоанализе продукт моего спекулятивного воображения и не хотели верить в долгий, терпеливый, безусловный труд, затраченный на его создание. Поскольку, по их мнению, анализ не имеет ничего общего с наблюдением и опытом, они также считали себя вправе отвергать его без собственного опыта. Другие, не столь уверенные в своей правоте, повторяли классический маневр сопротивления – не смотреть в микроскоп, чтобы не видеть того, что они отрицали. Странно, как неправильно ведет себя большинство людей, когда их оставляют наедине с собственными суждениями в новом вопросе. На протяжении многих лет, да и сегодня, «сочувствующие» критики говорили мне, что психоанализ прав в том-то и том-то, но именно здесь начинаются его излишества и неоправданные обобщения. При этом я знаю, что нет ничего сложнее, чем провести такую демаркацию, и что сами критики еще несколько дней или недель назад были в полном неведении относительно этого вопроса.
Официальная анафема против психоанализа привела к тому, что аналитики стали теснее объединяться. На втором конгрессе в Нюрнберге в 1910 году по предложению С. Ференци они объединились в «Международную психоаналитическую ассоциацию», которая была разделена на местные группы и возглавлялась президентом. Эта ассоциация пережила мировую войну, она существует и по сей день и включает в себя местные группы Вены, Берлина, Будапешта, Цюриха, Лондона, Голландии, Нью-Йорка, Панамерики, Москвы и Калькутты. Первым президентом был избран К. Г. Юнг, что, как выяснилось позже, было довольно неудачным шагом. Затем у психанализа появился второй журнал, «Zentralblatt für Psychoanalyse» под редакцией Адлера и Штекеля, а вскоре и третий, «Imago» нефизиков Г. Сакса и 0. Ранка, посвященный применению анализа в гуманитарных науках. Вскоре после этого Блейлер опубликовал свою работу в защиту психоанализа («Die Psychoanalyse Freuds» 1910). Как ни приятно было, что справедливость и честная логика в кои-то веки сказали свое слово в этом споре, работа Блейлера меня не вполне удовлетворила. Она слишком стремилась к видимости беспристрастности; не случайно ее автору приписывают введение в нашу науку ценного понятия амбивалентности. В более поздних работах Блейлер настолько враждебно относился к аналитической доктрине, сомневаясь или отвергая столь существенные ее части, что я не мог не задаться вопросом, что нужно было сделать, чтобы признать ее. И все же даже позже он не только делал самые искренние заявления в пользу «глубинной психологии», но и основывал на ней свое масштабное представление о шизофрении. Кстати, Блейлер недолго оставался в «Международной психоаналитической ассоциации»: он покинул ее в результате разногласий с Юнгом, а «Бургхёльцли» был потерян для анализа.
Официальная оппозиция не смогла остановить распространение психоанализа ни в Германии, ни в других странах. Я проследил этапы его развития в другом месте («Об истории психоаналитического движения»), а также назвал людей, которые выделялись как его представители. В 1909 году Юнг и я были вызваны в Америку Г. Стэнли Холлом, чтобы прочитать неделю лекций (на немецком языке) в Университете Кларка (Вустер, штат Массачусетс), президентом которого он был, в честь 20-летия основания института. Холл был заслуженно уважаемым психологом и педагогом, который уже много лет внедрял психоанализ в свое преподавание; в нем было что-то от «кингмейкера», который любил устанавливать и снимать авторитеты. Мы также познакомились с Джеймсом Дж. Патнэмом, гарвардским неврологом, который, несмотря на свой возраст, с энтузиазмом относился к психоанализу и со всем весом своей общепризнанной личности отстаивал его культурную ценность и чистоту намерений. Единственное, что беспокоило нас в этом замечательном человеке, который был преимущественно этически ориентирован в ответ на навязчивую невротическую склонность, – это навязывание привязки психоанализа к определенной философской системе и постановка его на службу моральным устремлениям. Встреча с философом Уильямом Джеймсом также произвела на меня неизгладимое впечатление. Я не могу забыть ту маленькую сцену, когда он внезапно остановился на прогулке, протянул мне свою сумку и попросил идти вперед, сказав, что последует за ним, как только купирует приближающийся приступ стенокардии. Он умер от сердечного приступа год спустя; с тех пор я всегда желал себе такого же бесстрашия перед лицом неизбежного конца жизни.
В то время мне было всего 53 года, я чувствовал себя молодым и здоровым, короткое пребывание в Новом Свете благотворно сказалось на моей самооценке; в Европе я чувствовал себя изгнанником, здесь же я видел себя принятым лучшими как равный. Это было похоже на осуществление неправдоподобной дневной мечты, когда я поднялся на кафедру в Вустере, чтобы прочитать свои «Пять лекций по психоанализу». Таким образом, психоанализ больше не был заблуждением, он стал ценным элементом реальности. Со времени нашего визита в Америку он также не потерял своих позиций, пользуется огромной популярностью среди неспециалистов и признается многими официальными психиатрами как важная часть медицинского образования. К сожалению, там она также сильно размыта. Многие злоупотребления, не имеющие к ней никакого отношения, прикрываются ее названием, а возможностей для тщательного обучения технике и теории не хватает. Кроме того, в Америке она вступает в конфликт с бихевиористами, которые по своей наивности гордятся тем, что полностью устранили В Европе в 1911—1913 годах возникли два движения в сторону от психоанализа, инициаторами которых стали люди, ранее игравшие уважаемую роль в молодой науке, – Альфред Адлер и К. Г. Юнг. Оба выглядели довольно опасными и быстро завоевали большое количество сторонников. Однако они были обязаны своей силой не собственному содержанию, а соблазну уйти от воспринимаемых предосудительных результатов психоанализа, даже если их фактический материал уже не отрицался. Юнг попытался переосмыслить аналитические факты в абстрактные, безличные и неисторические, что, как он надеялся, избавит его от необходимости признавать инфантильную сексуальность и Эдипов комплекс, а также необходимость анализа детства. Адлер, казалось, еще больше отдалился от психоанализа, полностью отвергнув значение сексуальности, приписав формирование характера и неврозов исключительно стремлению людей к власти и их потребности компенсировать свою конституциональную неполноценность, а также отвергнув все психологические новации психоанализа. Однако то, что он отвергал, проникало в его закрытую систему под другим именем; его «мужской протест» – не что иное, как несправедливо сексуализированная репрессия. Критика встретила обоих еретиков с большой снисходительностью; мне удалось добиться лишь того, что Адлер и Юнг воздерживались от того, чтобы называть свои учения «психоанализом». Сегодня, по прошествии десятилетия, можно сказать, что обе попытки обошли психоанализ стороной.
Когда сообщество основано на согласии по некоторым кардинальным пунктам, становится естественным, что те, кто отказался от этой общей позиции, покидают его. Но отступничество бывших учеников часто приписывалось мне как признак моей нетерпимости или как выражение особой обреченности, тяготящей меня. Достаточно, однако, отметить, что те, кто покинул меня, такие как Юнг, Адлер, Штекель и некоторые другие, контрастируют с большим количеством людей, которые, как Абрахам, Эйтингон, Ференци, Ранк, Джонс, Брилл, Сакс, Пфаррей-Пфистер, ван Эмден, Рейк и другие, были верными соратниками со мной в течение примерно пятнадцати лет, большинство из них в незамутненной дружбе. Я упомянул здесь только самых старых из моих учеников, которые уже завоевали себе почетное имя в литературе по психоанализу; неупоминание других не означает какого-либо неуважения, и особенно среди молодых и поздних есть таланты, в отношении которых можно возлагать большие надежды. Но я могу с полным правом утверждать, что нетерпимый человек, в котором преобладает тщеславие непогрешимости, никогда не смог бы увлечь такую большую группу столь интеллектуально значимых людей, особенно если бы у него было не больше практических соблазнов, чем у меня.
Мировая война, разрушившая столько других организаций, не смогла повредить нашему «Интернационалу». Первая встреча после войны состоялась в 1920 году в Гааге, на нейтральной территории. Было трогательно, как голландское гостеприимство заботилось о голодающих и обнищавших центральноевропейцах; это был также первый случай, насколько я знаю, когда англичане и немцы дружно сели за один стол из-за научных интересов в разрушенном мире. Война даже усилила интерес к психоанализу как в Германии, так и в западных странах. Наблюдения за военными невротиками окончательно открыли врачам глаза на значение психогенеза для невротических расстройств, и некоторые из наших психологических концепций, «обретение болезни» и «бегство в болезнь», быстро стали популярными. На последнем конгрессе перед крахом Будапешта в 1918 году союзные правительства Центральных держав прислали официальных представителей, которые обещали создать психоаналитические отделения для лечения военных невротиков. Это так и не было реализовано. Далеко идущие планы одного из наших лучших членов, доктора Антона фон Фройнда, по созданию центра аналитического обучения и терапии в Будапеште также не осуществились из-за последовавших вскоре политических потрясений и ранней смерти этого незаменимого человека. Макс Эйтингон позже реализовал некоторые из своих идей, создав в 1920 году психоаналитическую поликлинику в Берлине. Во время короткого периода большевистского правления в Венгрии Ференци успел сделать успешную преподавательскую карьеру, будучи официальным представителем психоанализа в университете. После войны нашим оппонентам было приятно заявлять, что опыт дал убедительный аргумент против правильности аналитических утверждений. Военные неврозы послужили доказательством излишней роли сексуальных элементов в этиологии невротических привязанностей. Уже одно это было легкомысленным и преждевременным триумфом. Ведь, с одной стороны, никто не смог провести тщательный анализ случая военного невроза, поэтому мы просто ничего не знали о его мотивации и не могли делать никаких выводов из этого незнания. С другой стороны, психоанализ уже давно разработал концепцию нарциссизма и нарциссического невроза, которые подразумевают привязанность либидо не к объекту, а к собственному эго. Иными словами, психоанализ упрекали в том, что он неоправданно расширил понятие сексуальности, но когда это было удобно в полемике, об этом забывали и вновь противопоставляли ему сексуальность в самом узком смысле.
Для меня история психоанализа состоит из двух частей, не считая катарсической предыстории. В первой я был одинок и должен был проделать всю работу сам, с 1895/96 г. по 1906 или 1907 г. Во второй период, с тех пор и по сей день, вклад моих учеников и коллег становился все более и более важным, так что теперь, когда тяжелая болезнь напоминает мне о скором конце, я могу с душевным спокойствием думать о прекращении своей собственной работы. Это, однако, не позволяет мне рассматривать прогресс психоанализа во втором периоде этого «самоописания» с той же степенью подробности, что и его постепенное развитие в первом, который заполнен только моей работой. Я чувствую себя вправе упомянуть здесь только те новые приобретения, в которых мне еще принадлежала выдающаяся доля, то есть прежде всего те, которые относятся к нарциссизму, теории влечений и применению к психозам.
Я должен добавить, что по мере накопления опыта Эдипов комплекс все более отчетливо проявлялся как ядро невроза. Это была и кульминация инфантильной сексуальной жизни, и узловая точка, из которой исходили все последующие события. Однако с этим исчезла надежда на то, что в ходе анализа удастся обнаружить момент, характерный для невроза. Пришлось констатировать, как метко выразился Юнг в начале своей аналитической деятельности, что у невроза нет особого содержания, присущего только ему, и что невротики терпят неудачу в тех же вещах, которыми с удовольствием овладевают нормальные люди. Это понимание ни в коем случае не было разочарованием. Оно прекрасно гармонировало с другим пониманием того, что глубинная психология, открытая психоанализом, – это именно психология нормальной психической жизни. Мы действовали так же, как и химики; большие качественные различия в продуктах объяснялись количественными изменениями в соотношениях комбинаций одних и тех же элементов.
В Эдиповом комплексе либидо было связано с идеей родительских лиц. Но до этого было время, когда таких объектов не было. Это привело к основополагающей для теории либидо концепции состояния, в котором либидо реализует собственное эго и само принимает его в качестве объекта. Это состояние можно назвать «нарциссизмом» или самолюбованием. Следующие соображения говорят о том, что на самом деле оно никогда не отменяется полностью; на протяжении всей жизни эго остается великим резервуаром либидо, из которого исходят объектные занятия, в который либидо может вновь перетекать от объектов. Таким образом, нарциссическое либидо постоянно трансформируется в объектное либидо и наоборот. Прекрасным примером того, до какой степени может дойти это превращение, может служить сексуальная или сублимированная увлеченность до самопожертвования. Если раньше в процессе репрессии внимание уделялось только репрессированным, то эти идеи позволили правильно оценить и репрессированных. Ранее говорилось, что репрессия приводится в движение драйвами самосохранения («эго-драйвами»), действующими в эго и осуществляемыми на основе влечений либидинального характера. Теперь, когда инстинкты самосохранения были признаны также либидинальными, как нарциссическое либидо, процесс репрессии предстал как процесс внутри самого либидо; нарциссическое либидо противостояло объектному либидо, интерес самосохранения защищал себя от требований объектной любви, а значит, и от требований более узкой сексуальности.
В психологии нет более насущной потребности, чем в жизнеспособной теории влечений, на которой можно было бы основываться. Но ничего подобного не существует; психоанализ вынужден предпринимать пробные попытки разработать теорию влечений. Сначала он установил контраст между эго-драйвами (самосохранение, голод) и либидинальными драйвами (любовь), а затем заменил его новым – нарциссическим и объектным либидо. Очевидно, что это было не последнее слово; биологические соображения, казалось, не позволяли нам удовлетвориться предположением о существовании одного типа влечений.
В работах последних лет («Jenseits des Lustprinzips», «Massenpsychologie und Ich-Analyse», «Das Ich und das Es») я дал волю долго подавляемой склонности к спекуляциям и там же наметил новое решение проблемы влечений. Я подвел самосохранение и сохранение вида под понятие Эроса и противопоставил его безмолвно действующему инстинкту смерти или разрушения. Обычно драйв представляют себе как своего рода эластичность живого, как стремление восстановить ситуацию, которая когда-то существовала и была разрушена внешним воздействием. Этот по сути консервативный характер влечений объясняется феноменом принуждения к повторению. В результате взаимодействия и противодействия Эроса и инстинкта смерти мы получаем образ жизни.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?