Читать книгу "Сингония миров. Относительность предопределенности"

Папа с мамой потопали к метро «Василеостровская», а Рита с Инной – в противоположную сторону, на набережную Лейтенанта Шмидта и направо, к Горному институту.

«Надо было мамульке не оставлять машину так далеко…», – подумала Лея, зевая, и заторопилась в спальню.

Еще рано совсем, и часок у нее точно есть! Не поспать, так поваляться…

Скинув халат, девушка юркнула под одеяло, улыбаясь довольно и радостно, как в золотые дни ранней житейской весны.

Среда, 9 января. Вечер

«Гамма»

Смоленская область, Десногорск

– Приве-ет! – звонко завопила Наталишка, и это было первое, что Лея услышала на базе СБС.

Как только «Рожкова» завела неприметную «Тойоту» в гараж, мощные ворота, рокоча роликами, сдвинулись, сошлись, лязгнув запорами – и плавно разгорелся яркий голубоватый свет.

«Стоун» в мешковатом камуфляже бросилась к Лее, вылезавшей из-за руля.

– Ты где так долго была? – с притворной сердитостью воскликнула она, обнимая подругу.

– Дела! – коротко улыбнулась Лея, прижимая к себе Наталишку. – Ого! Как тут всё отделали! – осмотрелась она, дивясь.

Пол гаража блестел новенькой плиткой, стены матовели пластиковыми панелями, а на гладком, хоть и невысоком потолке вздувались пузыри светильников.

– Да-а! – важно затянула «Стоун», как будто сама наводила здесь красоту, но тут же сменила тон, охлаждая голос до строгости: – Ты так и не ответила, где пропа… дала! – Лея так притиснула Наталишку, что последние слоги та еле выдавила.

– В «Китежграде», nossa cerejeira, – ответила «Рожкова», воркуя. – Кстати, Борис Натанович сильно обижается – ты совсем не заходишь!

– Да… – погрустнела Наталишка, тут же воспылав любопытством: – А ты что там делала?

– Я же тебе говорила! Забыла уже? Наши расширили проект «Дети Тумана» – охватили Кубу и выявили пятерых паранормов от двенадцати до шестнадцати лет. И все – чернокожие! Я только с Мануэлем познакомилась, и с Рикардо…

– А-а! Вспомнила! Будут агентами в «Дельте»!

– Ну, а что делать? «Бледнолицым» там не место, попадутся сразу… Так что вот.

– «Белые вороны»! – фыркнула «Стоун». Удовлетворив горячее любопытство, она «подостыла», и, взяв Лею за руку, повела ее, благостно журча: – Ну, пойдем… Ужин еще горячий. Поешь – и отдыхай…

– Пошли, – улыбнулась «Рожкова», чувствуя, как привычная алертность покидает тело, уступая релаксу. – Ты одна? Или Тимка тоже здесь?

– Зде-есь…

– Пристает?

– Фиг! – жизнерадостно ответила Наталишка. – Это я к нему пристаю! А он так смешно краснеет… Будто щеки свёклой натрет! Иногда, правда, инициативу проявлял – и тогда у меня «голова болела»…

– Вредина! – поставила диагноз Лея.

– Ой, а сама-то? – девушки поднимались по ступеням, и голоса их звучали гулко, витая по всей лестничной клетке. – Вон, у тебя даже парня постоянного нету!

– Нету, – спокойно согласилась «Рожкова». – Ну… Для здоровья мне хватает…

– Леечка! – Натали испуганно прижалась к подруге, морща симпатичное личико в умоляющей гримаске: – Прости-и! Говорю, что попало!

– Ну, правда же… – неловко вымолвила Лея. – Понимаешь… Я не хочу привязываться к обычному мужчине – ничего хорошего из этого не выйдет. Вон, как у мамульки с этим Истли… А встретить паранорма… – она кривовато усмехнулась. – Бродить по свету, счастье свое искать? Нет уж…

– Я понимаю… – тяжко вздохнула «Стоун». – Это Иван-царевич должен за Василисой Прекрасной бегать, а не наоборот! Я даже не знаю никого подходящего из мужчин-паранормов… Дик Сухов? Так он, хоть и не женат, старый совсем… Тимку я тебе не отдам, самой нужен… Вчера, правда, Димон пожаловал!

– Димон? – вздернула бровь «Рожкова».

– Дима Ерошин!

– А, этот… Ну, и что?

– Как что?! – изумилась Натали. – Он же латентный паранорм!

– Да ну-у… – неверяще потянула Лея, однако, заметив, как обиженно надувается «Стоун», поинтересовалась без особой охоты: – И как давно известно сие?

– Мне, так с весны известно! – выпалила Наталишка. – Вот, ты не знаешь, а говоришь! А Димон, между прочим… – она выдохнула. – Ну, там как… Друган его… Серега, кажется… смастерил «колхозную дрожку» на обломке ивернита – и Димка об нее обжегся! Понимаешь? Она была совершенно холодная, а он обжегся!

Покусав губку, Лея признала:

– Хм… Это меняет дело. А ты ему рассказала хоть?

– Да рассказала… – «Стоун» скривилась, махнув рукой. – Только он мне не поверил! Я всё хотела, чтобы ты или Светлана с ним поговорили, и постоянно забываю… Поговоришь? С самого утра, да? Ну, «Рожко-ова»…

– Ладно, ладно! Поговорю.

Лея усмехнулась. Тата хвалила Ерошина – и собой хорош, и твердость в нем чувствуется. Не интеллигентик трусоватый, которого прижмешь, а он и потечет со всех сфинктеров… И служил Димон, да не где-нибудь, а в морпехах, и голова у него светлая…

– Можешь себе представить? – насмешливо фыркнула «Рожкова», – Ерошин уж сколько времени с нами, а я его ни разу не видела! Вообще!

– Завтра я вас познакомлю обязательно! – решительно заявила Наталишка, добрея и подлащиваясь. – Ну, ты ужинай пока… Не забыла, где у нас столовка? А я комнатку тебе приготовлю! Там не постелено, и полотенца в ванной не повешены…

Напевая, она зашагала по тесному коридору «жилого отсека», а Лея прошла в «Помещение для приема пищи», как на канцелярском языке указывала табличка у двери.

Всё, как у людей: шкафчики, буфеты, микроволновка, пара холодильников… На плите томилось жаркое в блестящей кастрюле из нержавейки, а за длинным столом восседал единственный голодающий – мужчина лет тридцати на вид, но глаза выдавали куда более зрелый возраст.

Не накачанный, но мускулистый, ладно скроенный, с небыстрыми и точными движениями, он смотрел на мир со спокойной уверенностью – и с той, довольно изрядной долей грустной иронии, которая в молодые годы лишь копится, а осмысливается лишь годам к сорока.

Лея украдкой, с холодным вниманием изучала незнакомца, пока вдруг не обнаружила в себе растущую симпатию – тот выглядел хоть и сильным, но одиноким, неприкаянным…

Его узкое лицо с твердым подбородком выглядело бы мужественным, кабы не густая щетина. Было заметно, что это вовсе не запущенность, как производное от лени – черную поросль аккуратно подбривали, не доводя до стадии бороды.

– Приятного аппетита, – вежливо сказала девушка, с бряканьем изымая тарелку.

– Здравствуйте… – растерянно молвил мужчина, отставляя кружку с компотом. – Извините… Я вас никогда здесь не видел.

– А я – вас, – улыбнулась Лея, накладывая яство. Горячее еще…

– Меня зовут Дмитрий… – поспешно представился небритый. – Дмитрий Ерошин.

– Очень приятно, – скупо улыбнулась «Рожкова», усаживаясь за стол, и протягивая руку. – Лея Гарина.

– О-о… – впечатлился Ерошин, осторожно пожимая девичьи пальцы. – Так вы – та самая «Рожкова»?

– Та самая, – обронила Гарина.

– Извините… – смутился Димон. Быстро допив компот, он неловко поклонился и ушел.

А Лея в охотку поужинала, не отказывая организму в белках, жирах и углеводах…

Там же, позже

Планы прогуляться или поболтать с Наталишкой так и не были реализованы – «отложенная» усталость навалилась на Лею, тяготя и клоня ко сну. Шаркая тапками, девушка побродила по маленькой комнатке – стол, стул, шкаф, кровать – и сдалась. Легла спать, когда на часах еще и десяти не было. И уплыла в смутную страну сновидений…

…Разбудили ее чьи-то стоны и тревожащие звуки падения – будто мешок с картошкой роняли.

Хмурясь и протирая глаза, Лея села, прислушиваясь. Дверь не слишком заглушала шум.

– Да что ж там такое… – сердито забурчала девушка, вставая и накидывая халат. – Поспать не дадут!

Выглянув в коридор, она увидала Ерошина. Бледный, растрепанный, он обильно потел – и волосы слиплись в сосульки, и просторные трусы-боксеры вымокли. Тяжело дыша, Димон стоял на коленях и водил ладонями по стене, пытаясь подняться, а бессмысленный взгляд был устремлен в никуда.

«Спонтанная инициализация!» – мелькнуло у Леи, морозя нервы.

Подбежав к Ерошину, она ухватилась за него обеими руками – кожа грела пальцы нездоровым теплом – и напряглась, помогая встать.

– Всё хорошо, Дима… – срывалось с ее губ. – Держись…

Тесноватый халатик кое-как прятал бедра, но вот груди утаить не мог – они упруго качались перед глазами Ерошина, и в зрачках его протаяло вожделение, а затем, «прицепом» – разумение.

– Спа-а… – вытолкнул Димон. – Спас-си… бо…

– Не за что, – обронила Лея.

– Как… Как-кая же ты… к-красивая…

– Ага… – прокряхтела девушка.

Пыхтящая парочка не сразу вписалась в дверной проем… Вот уже и середина Леиной комнатки… Однако доволочь мужчину до кровати всё равно не удалось – Дима внезапно ослабел, колени его подогнулись, и все силы у Леи ушли на то, чтобы не дать Ерошину удариться головой об пол.

– До чего ж ты тяжеленный… Ф-фу-у…

Ногой захлопнув дверь, «Рожкова» бросилась к шкафу и достала аптечку. Суетливо вколола Диме глюкозу, впрыснула двойную дозу витмобилизатора и адаптогена – минут через пять пульс у Ерошина частить перестал, но температура держалась.

– Нормально…

Поозиравшись, девушка подцепила пальцами ног тапочки. Подумала, не переодеться ли, и небрежно повела кистью – ей стесняться нечего!

– Проверка… – бодро объявила Лея.

Она нашарила в аптечке ивернитовый индикатор, и присвистнула – приборчик ярко светился, притухая до красноватого мерцания и разгораясь насыщенным зеленым огнем.

– Ничего себе… – растерянно пробормотала «Рожкова».

– Жить… буду? – послышался слабый голос.

Вздрогнув, Лея перевела взгляд на Ерошина. Тот лежал, дыша часто и запышливо, но смотрел на свою спасительницу с восхищением.

– Да куда ты денешься, – мельком улыбнулась девушка, ловя себя на том, что не испытывает стеснения. Груди словно раздвинули полы халатика, круглясь бесстыдно и дерзко, а ее не покидает приятное волнение… И немного кружится голова, словно от легкого хмеля…

– Что со мной? – выдохнул Димон.

– Поздравляю, ты стал паранормом! – хмыкнула Лея. – Это инициализация, Дим.

– Спасибо…

– Не за что, – криво усмехнулась девушка. – Сама виновата. Не подумала и… Мы встретились – и у тебя случился дофаминовый шок!

– И я… о-чень рад… э-то-му, – серьезно сказал Ерошин, старательно выговаривая каждый слог. – О-чень…

– Дурак! – фыркнула Лея.

– Ага! – радостно согласился Димон, задыхаясь. – Знаешь… на что э-то всё по-хоже? Чи-тала «Ге-ном» Лукья-ненко?

– Читала… – сморщила носик «Рожкова». – Слишком много гадостей. М-м… Ты про метаморфоз Ким вспомнил? Как Алекс с нею возился?

– Ну! А га-дости… – облизывая запекшиеся губы, Ерошин задумался. – Знаешь, когда я по-пал к вам в «Альфу»… Это было так… Не знаю! Слов-но я уго-дил в будущее! А у нас в «Гам-ме» всё другое… «Геном» я давно чи-тал, еще на втором курсе, и меня тоже коробил изврат, но ко-гда у нас гомиков с лесбиянками признали нор-мой, когда дозволили – и даже освятили! – однополые браки…

– Нет, ну почему – у вас? – нехотя воспротивилась Лея. – В России же это запрещено!

– Ха! Зато в Евро-пе – пожалуйста! Думаешь, границы спаса-ют? Если у тебя дача рядом с клад-бищем, лучше не пей воду из колодца – туда может просочиться трупный яд!

Кивая, девушка обхватила пальцами мужское запястье – пульс учащенный, но ровный.

– Встать можешь?

Смущенно кряхтя, мужчина оперся локтями, подтянул колени, перевалился набок, и сел.

– Ух, как меня… – пробормотал он.

– Ступай в ванную, – велела Лея, чувствуя, как темная волна вздымается внутри, силясь подчинить душу. – Вымойся хорошенько, а трусы – в стирку…

– Слушаюсь и повинуюсь…

Шатаясь, Димон скрылся за узкой дверцей санузла, а Лея прислонилась к стене и дернула губами – лишь сейчас она поняла, что происходит с нею самой. Дофаминовый шок.

«Инициализация… – гаснущая логика кое-как связала события. – Она и меня накроет… Пусть…»

Девушка скинула халатик, и легла на смятую постель. Так было полегче, а вскоре тревоги, заботы, мысли распались, канули в подступающую тьму, жаркую и манящую.

Минутой позже в ванной стихли брызги, и оттуда выглянул Ерошин, розовый от смущения.

– Лея… Я… – залепетал он. – Он… Он у меня совсем… Совсем твердый… Я думал, холодной водой… И никак…

– Я знаю, как… – слабо донеслось в ответ. – Иди ко мне… Скорей…

* * *

Лея первой вышла из любовного транса. Они с Димой оба лежали на боку, крепко обнявшись.

«Слиплись… Как леденцы на солнце…»

Лицо мужчины было спокойным и умиротворенным, как в приятном сне.

«Рожкова» ласково улыбнулась. Она, как Инна в свое время, подсознательно искала мужчину, в чем-то похожего на отца. Это вообще свойственно женщинам, но у Дворской, а теперь и у нее проявилось особенно явно.

Ее папулечка реально в чём-то похож на Фёдора Дмитриевича, а Димон – на папу. Он такого же склада ума, как молодой «Миха», и харизма в нем чувствуется, и решительность есть, плюс нехилый интеллект. И, при всём при том, Дима – очень скромный парниша, не любит быть на виду… Недаром же они свиделись только сегодня!

…В две тыщи одиннадцатом всю группу Димона направили в распоряжение «товарища Гарина», а «товарищ Гарин» поселил «ерошинцев» в Ново-Щёлково, загрузив работой по самые уши.

Рахимов, в свою очередь, исполняя приказ «Роситы», обвешал всю «банду» Ерошина подписками, а Димона – аж в два слоя. И глаз с них ни днём, ни ночью не спускал. Так что они в Москву и Питер за прошедшую семилетку максимум пару раз в году вырывались.

А Лея всё это время была плотно погружена в свои медицинские дела, жила в основном в Москве, в «красном доме», да ещё ей «Росита» кураторство над «Китежградом» навесила. Вот и не встретились он и она…

…Дима глубоко вздохнул, и открыл глаза. Долго смотрел на девушку, ловя зрачками ее улыбку, а потом спросил хриплым шепотком:

– Ты мне снишься?

– Не-а, – качнула головой Лея.

– А… Что это было?

– Слияние, милый.

– Ле-ея… Я не смогу без тебя… Не хочу…

– И не надо…

– Хорошо, что мы встретились… Правда?

– Правда, милый.

– Я… Знаешь, Лея… никогда не верил, что можно… вот так вот, вдруг, с первого взгляда! Но… Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю! – Лея легла на бок, прижимаясь к мужчине и ласково вороша его волосы. – Спи, милый! Ночь еще… А утром ты проснешься – и скажешь, что любишь меня, только уже наяву! Два… Нет, три раза!

Уговор скрепили поцелуем.

Документ 2

КГБ СССР

ЧГУ

Управление кадров

Дата: 9 ноября 2017 года

Автор: Наталья Ивернева, майор.

Псевдоним постоянный: «Белоснежка»

Статус: исполнитель

Содержание: из характеристики на тов. Ерошина Дмитрия Кирилловича, сотрудника СБС с 2011 года.

Гриф: конфиденциально

СПРАВКА

Тов. Ерошин родился в 1980 году в пос. Котельниково, Волгоградской области (мир «Гамма»). В 1997 поступил на физический факультет МГУ.

С 2000-го по 2002-й служил в морской пехоте на ТОФ. Демобилизовавшись в звании сержанта, продолжил обучение на физфаке МГУ.

Окончил университет в 2004 году, работал по специальности (математическая физика, компьютерное программирование). В том же году женился на Лидии Лариной, в 2006-м развелся, детей нет.

В 2011 году был завербован Д. Багровым («Данила-мастер») и принимал участие в запрещенном проекте. Тов. Ерошин вовремя сделал верные выводы и воспрепятствовал преступным планам гр. Багрова, проявив мужество и героизм.

С 2011 года по сегодняшний день является сотрудником УСБС по «Альфе».

Характер спокойный, выдержанный. С товарищами по работе поддерживает хорошие отношения. Безукоризненно выполняет служебный долг. Отличный спортсмен: чемпион Ново-Щёлкова по самбо. Холост; в связях, порочащих его, не замечен. К уголовной ответственности не привлекался. Отмечен благодарностями УСБС и почетной грамотой КГБ СССР.

Н. Ивернева

Глава 3.

Вторник, 8 января. Утро

«Гамма»

Тель-Авив, площадь Менделя

Градусник тужился дотянуть красный капилляр до плюс шестнадцати, но безуспешно. Свежий ветер дул порывами, нагоняя тучи – и кургузые, лохматые пальмы сучили перистыми листьями, словно задирали зеленые руки, сдаваясь непогоде.

Талия Алон, сложив руки под грудью, усмехнулась, глядя за окно. Зима…

Женщина насмешливо фыркнула. Знали бы местные, каков бывает истинный январь! На Алтае где-нибудь, или под Ленинградом… Памятью коснувшись города на Неве, Талия легонько поморщилась – нынче принято говорить: «Санкт-Петербург».

«Сислибы» и прочие демократизаторы с неутомимостью психопатов выпалывали, выжигали, вытравливали всё советское, замарывая самую великую эпоху в истории страны. Вот и город Ленина перекрестили – откопали на свалке истории «старорежимное», самим императором отвергнутое название, смахнули с него пыль, отряхнули нафталин…

«Зла на них не хватает!» – скривилась Талия.

Недаром братья Стругацкие, разбирая сущность мещанина, указывали, что данный индивид «не может мыслить хорошо». А либерализм – философия мещанства…

Весьма натурально звучит, скажем, «питерский извозчик». Но «петербургское метро»… Как ножом по стеклу.

А кто выстоял в суровом сорок втором, кто превозмог лютый голод блокады – и победил? «Петербуржцы»?

Презрительно фыркнув, женщина повернулась спиной к окну. Однако разбуженная память уже толклась в сознании, жаля рассудок или милуя. Это теперь она – Талия, доктор наук и прочая, и прочая, и прочая, а раньше… Звалась она Натальей, и бродила по ленинградским проспектам, не заморачиваясь нарядами. Да и зачем молоденькой девчонке в цвету безвкусное тряпьё «от кутюр»?..

Бросая рассеянный взгляд на частые полки стеллажей, гнувшиеся под весом древних черепков и бронзулеток, на рабочие столы, заваленные пухлыми инкунабулами и хрупкими папирусами, гэвэрет Алон подошла к большому зеркалу, висевшему на двери в лабораторию.

Холодное, надменное стекло отразило стройную блондинку, чьи светлые волосы были стрижены под каре – практично и строго, без излишеств. Светлая бархатистая кожа лица нежно оттеняла редкий фиалковый цвет глаз.

Улыбнувшись, Талия обхватила ладонями тонкую талию и с удовольствием покрутилась перед зеркалом, переступая длиннущими ногами, изгибая «амфорные» бедра… Ну, разве дашь этой красотке шестьдесят?!

«Шестьдесят два… – вздохнула женщина. – Ужас…»

А сколько ей было по приезду в Ленинград? «Осьмнадцать лет!» – как Лауре из «Маленьких трагедий»…

…Семьдесят пятый год стал для Натальи Иверневой житейским водоразделом, когда одна жизнь скоропостижно закончилась, а другая едва началась.

Тем летом погибла Наташина мама. Это было сумасшедшее горе. Весь мир тогда разом потускнел и опустел, а девушка, выплакав все слёзы, покинула ставший чужим Шерегеш, где росла с малых лет, и подалась в Ленинград. Там, на 16-й линии Васильевского острова, в доме номер одиннадцать, доживала свой век ее единственная родная душа – Евгения Сергеевна Ивернева.

Ох, и разохалась бабушка! Ох, и разнюнилась! Но приютила внучку, хоть и внебрачную, с великой радостью. И даже никаких документов не спросила, сразу признала сыновнюю кровь.

Поначалу-то Наташа собиралась лишь погостить у бабы Жени, а та уговорила ее остаться. Жить-поживать, да ума наживать – перевелась внучка из новосибирского медучилища в ленинградское, и через годик его закончила…

…Годовщину отметили очень скромно. Наташа настругала колбаски и сырку, а Евгения Сергеевна сочинила немудреный салатик, да откупорила бутылочку душистой наливки – подарок старых друзей из Симферополя.

– Что ж, Наташенька… – длинно вздохнула бабушка. – Давай, по обычаю – не чокаясь.

Кивнув, внучка пригубила густой настой – сладкий и чуть терпкий, он грел не хуже коньяка.

– Жаль Тату, – пригорюнилась Евгения Сергеевна. – Очень, очень жаль…

– Маму звали Таисия, – неловко усмехнулась Наташа.

– Помню, помню… – мелко закивала старушка. – Мне еще Славик говорил, когда письмо получил… Только я привыкла Татой звать. «Дар Алтая»… – Плотно сжатые губы изогнулись в горести. – Не поехал Славик, гордец этакий, не простил… А когда опомнился, поздно было. Так и сгинул, в одиночестве, да в тоске…

– Баб Жень, – осторожно вставила внучка, – может, хорошо всё… Сколько раз так бывало – пишут: «Пропал без вести», а человек живой!

– Нет, Наташенька… – затянула бабушка, тяжко воздыхая. – Да я и сама грешна. Ни слова ведь не сказала Славику! А надо было настоять! Езжай, мол, и без Таты не возвращайся! Без Таси…

Наталью резануло жалостью. Когда она впервые увидала Евгению Сергеевну, величественную седую даму в глухом платье с кружевами, то оробела. Однако всего за пару дней разглядела за внешней строгостью многое пережившую женщину, как прежде, любящую и страдающую.

В двухкомнатной квартирке Иверневых места хватало, чтобы жить врозь, но обе жилички, старая и юная, искали общества друг друга – вдвоем было легче.

«А ведь мы с ней похожи!» – пришло девушке на ум.

Обеих тяготят потери и безысходность, вот только душевная рана у внучки затягивается, а у бабы Жени саднит по-прежнему. Значит, что? Значит, надо делиться и верой, и надеждой, и любовью! И не позволять Евгении Сергеевне оставаться наедине со своей болью.

Наташа живо нашла, на какую тему свернуть – по касательной к их общей беде.

– Никто из нас ни в чем не виноват, – с силою сказала Наталья. – Ни мама, ни папа, ни ты, бабушка! Всё этот… то ли турок, то ли немец… Вильфрид Дерагази! Я читала папин дневник и дедушкины записки. Всё упирается в этого гада – и в гадские «серые камни»!

– А вот тут ты права, Наташенька, – оживилась баба Женя. – Твой дед все несчастья, что рушились на нашу семью, связывал именно с продажей этих «серых кристаллов»! Как сторговал он их тому ювелиру… дай Бог памяти… Денисову-Уральскому, так всё и пошло! Хуже и хуже… Помню, перед самой войной, вот тут же, только стол другой был… разговорились мы с Максюшей. Я же вижу, что мучается он, совсем покой потерял, и… Что-то утешительное сказала ему, да бодренько так… Дескать, утратил ты, Максимильянчик, «серые камни» – и Бог с ними! А дед твой головой так покачал, и серьезно, глухо говорит: «Я, Женечка, не кристаллы утратил, а свое научное первородство – променял его на сии хоромы. А толку? Большевики меня всё равно «уплотнили»! Продать открытие – это, с позиции ученого, безнравственно. Не спорь, Женечка… Есть вещи, которые можно объяснить и понять, но простить – нельзя. А я поступил в точности, как старозаветный Исав, променявший первородство на миску чечевичной похлёбки…» – Помолчав, она скорбно пожевала губами. – Ну, может, не теми словами передаю, но смысл верный. А ныне-то и следов не найти! Денисов-Уральский умер в тридцатом году еще, в психушке города Виипури – это наш Выборг, тогда он финским был, а ювелирную мастерскую в Питере еще в семнадцатом разгромили…

Наталья глянула за окно. Там жил, там шумел огромный красивый город, и сколько в нем вот таких же комнатушек, где помнят и вздыхают, верят и надеются?

– Я читала, что все «серые кристаллы» пошли на подвеску для молодого князя Витгенштейна… – вымолвила Наталья. – Вроде бы он купил ее… то ли для любовницы, то ли для невесты.

– Совершенно верно! – энергично кивнула Евгения Сергеевна, подкладывая внучке салату. – Так ведь и этот в Финляндию бежал! Рассказывали, что он потом в Зимней войне участвовал, на стороне белофиннов, и погиб под Выборгом в сороковом… Дед твой помер два года спустя, в блокаду, а его первая жена, Вера, и первый сын умерли еще в двадцатом. Так-то вот… Максимильян, вообще, утверждал, что «серые кристаллы» обладают какими-то мистическими свойствами. Он мне рассказывал, что ощущал их тёплыми, почти горячими, но ни Денисов-Уральский, ни князь ничего подобного не заметили… Я, вообще, считаю, что «серые камни» не из нашего времени и не с нашей Земли! Наташенька, налей мне еще… И себе. Помянем Тату… Тасю…

– Да, бабушка, – улыбнулась Ивернева, выворачивая тугую пробку…

…Она жила у бабушки вплоть до восемьдесят второго года, решив для себя, что найдет семейную реликвию, чего бы ей это ни стоило и сколько бы времени ни заняло.

К тому времени Наталья многое разузнала, даже встречалась с профессором Григорьевым из Горного института. «Великому и Ужасному» Дэ Пэ Ивернева приглянулась: он сразу почувствовал в ней острый ум и неутолимую жажду первопроходца науки. А потому открыл девушке даже то, о чем умолчал в последней беседе с ее отцом в шестьдесят девятом, за год до гибели Мстислава.

А рассказал Дэ Пэ, что похищение подвески Витгенштейна из лаборатории Горного института начали расследовать как рядовую кражу со взломом в Василеостровском РУВД, но вскоре дело забрали на Литейный, и им занялись совсем другие люди.

В Горный комитетчики наведывались несколько раз, в том числе и по его душу. Григорьеву показывали фотографию псевдотурка и спрашивали, знаком ли ему этот человек, не слышал ли он про Вильфрида Дерагази от своих родных и знакомых? А Дэ Пэ, как назло, слышал – от своего московского друга и коллеги, профессора Андреева и его дочери Риты, той самой, которую Дерагази зомбировал.

Ну, Григорьеву еще повезло – его показания записали и отстали, а вот Алексею Быстрову, которого Ефремов вывел в своем романе, как Ивана Гирина, пришлось туго. Ведь Быстров, по сути, «расколол» Дерагази, но расколов, не позвонил в КГБ, как следовало, а отпустил «археолога-гипнотизера» на все четыре. Тот и свалил обратно в Израиль, и краденную подвеску увёз. Быстрова тогда не посадили, лишь учтя былые заслуги. А информация, как вода, дорогу найдет…

Уже в год московской Олимпиады Иверневой точно стало известно, что Дерагази никакой не турок, а то ли венгерский, то ли немецкий еврей, и был связан-таки с израильской мафией. Его следы вели в «Землю Обетованную» – и обрывались: после осени пятьдесят шестого года никто его больше не встречал.

Похоронив бабушку в восемьдесят первом, Наталья развернула бурную деятельность: для начала согласилась выйти замуж за Аркашу Дубовицкого, который до этого пару лет безуспешно сватался к ней, и уговорила его эмигрировать в Израиль…

Талия улыбнулась воспоминанию. Да, звучит как анекдот, но факт: совершенно русская жена подталкивала мужа-еврея уехать на историческую родину! А дальше… А дальше ее жизнь снова изменилась – радикально и бесповоротно.

Она стала Талией Алон,22
  «Алон» в переводе с иврита – «дуб». А «рам» – «высокий».


[Закрыть] увлеклась историей и археологией, разругалась с «Аркашкой-какашкой» и развелась, отслужила в армии и закончила истфак в Тель-Авиве, участвовала во множестве экспедиций, защитилась, стала «доктором Алон», уже сама организовывала раскопки, написала кучу научных работ – про артефакты древней Ярмукской культуры… о находках на дне озера Кинерет… на шельфе Средиземного моря возле Кейсарии…

Вот только подвеска оставалась неуловимой.

Талия нахмурилась. Маета… Маета…

Сейчас самое время для раскопок – убийственная жара и духота наступят не скоро! – а она вторую неделю торчит в лаборатории…

Сотовый заиграл, завибрировал, подзывая хозяйку, и та быстро приблизилась. Звонил Моше Рамон, он же Мойша Высоцкий, смышленый и пронырливый журналист, но зело неопрятный.

– Алё, Наташ? Ты на месте?

– С самого Нового года, – пробурчала доктор Алон.

– Хо-хо! Держат советские привычки! Сам, помню, елочку искал… Ладно, – Моше вдруг посерьезнел. – Сейчас подъеду, есть разговор.

– Жду, – обронила женщина, но экранчик телефона уже погас.

Она едва успела заварить кофе, как Рамон, по своей дурацкой привычке, ворвался в лабораторию – всклокоченный, встрепанный, в грязной куртке, в мятой рубашке…

– Шалом! – воскликнул он, рушась на стул.

– Мойша! – раздраженно отвечала Талия. – Прекращай вламываться, ты же людей пугаешь! Постучался… Вошел… И что это у тебя за куртка? У бомжа отобрал? А штаны? Ой-вэй… Похоже, их корова жевала…

– Это я их постирал! – жизнерадостно сказал Рамон. – Только погладить забыл! М-м… Кофе! Угостишь?

– Да куда ж я денусь… Тебе со сливками?

– Бе-ез! – пропел Моше. – Сливки крепость крадут.

Отпив горячего кофию, он закатил глаза, возводя в степень восхищение, и заговорил обычным языком, без буффонады и словесных наворотов:

– Помнишь, ты однажды просила разузнать при случае об одном человечке… Вильфриде Дерагази?

Талию будто током прошило. Она сильно вздрогнула, и подалась к гостю.

– Выяснил хоть что-нибудь?

Надо отдать должное журналисту – Моше даже не улыбнулся, кивнул лишь.

– Я почему и не по телефону… – утишил он голос. – У меня один знакомый в Шин-Бет… М-м… В общем, я накопал интересный материал о связи тогдашнего руководства ядерного проекта в Димоне с «кошер-нострой». Этот твой Дерагази оказался обычным гангстером, хотя и очень непростым, крученым, чуть ли не главарем ОПГ! А по совместительству – он твой коллега, археолог! В общем… Короче. – Локтями Моше навалился на стол. – Всё началось в пятьдесят шестом. Французы помогли нам тогда с реактором, но вот подбросить тяжелой воды отказались наотрез. Я толком не знаю, зачем ядерщикам тяжелая вода, помню только, что в войну англичане взорвали секретный немецкий центр в Норвегии, где эта самая тяжелая вода вырабатывалась – и, как утверждается, сорвали тем самым создание бомбы для Гитлера… Ну, – он шлепнул обеими руками по столешнице, – наши покрутились-покрутились, и пошли на поклон к бандитам! Те связались с итальянскими мафиози… В общем, ночью в Ашкелоне отшвартовался зачуханный пароходик «Пилар», прибывший из Бриндизи. Под усиленной охраной с него перегрузили тяжелую воду в бочках на грузовики – целый караван получился. А караванвожатым был крёстный мафиозного клана – Вильфрид Дерагази! Вот только ему с подельниками очень не повезло – в окрестностях Беэр-Шебы… там еще, рядом с дорогой, древний засыпанный колодец… на конвой напали фидаины, диверсанты Насера. Была шикарная перестрелка, в лучших традициях Голливуда! Ну, караван, хоть и прореженный, добрался-таки до Димоны, а вот бандосы-караванщики полегли все.

– Беэр-Шеба… – медленно выговорила Талия. Потаенный нутряной жар, что изредка пугал ее, согрел душу. Наконец-то она вышла на след, на четкие координаты! Завтра же… Нет, прямо сегодня нужно готовить экспедицию! Машина найдется… Две машины. Палатки… Инструменты… Зазвать студентов на раскопки – не проблема, желающих всегда полно…

Встряхнувшись, Талия сказала с чувством:

– Спасибо, Мойша! Спасибо тебе большое, и… – Тут она не стерпела. – Нет, ну просто видеть невозможно! Штаны как из задницы… Дай, я их поглажу!

Четверг, 17 января. День

«Гамма»

Щелково, улица Парковая

Димка хотел испытать новую Т-кабину, «комнатного образца», по его выражению, и они с Леей умотали в Щелково. Кургузый грузовичок доставил их, вместе с картонными ящиками, набитыми оборудованием, на улицу Парковую. Да, парочка заселилась в ту самую «нехорошую» квартиру, где прошлой осенью отличились «хронодиверсанты».

Там они занимались любовью, отвлекаясь на тестирование камеры транспозитации, и прожили так половину недели. Пока однажды утром Димон не пошарил ладонью по еще теплой постели, но Леи не обнаружил. Жмурясь, он улыбнулся, чуя аромат кофе, наплывавший с кухни, и сунул спросонья руку не под голову, а под девичью подушку. И нащупал пистолет.