Читать книгу "Ангел «Большого Порога»"

ДЕЛА ТАЕЖНЫЕ

ГЛАВА 4 ПОРОГ ЖИВЕТ

Когда я появился на Большом пороге, там было ровное Займище, заросшее мхом и растительностью. В связи с тем, что климат сырой, порог зимой не замерзает, все деревья покрываются толстым слоем инея, куржака, льда, и ломаются. Больших деревьев на пороге нет. Растения, которые растут – кустарники альпийских высокогорных лугов. Видимо для них это подходящий климат и атмосфера. Они спустились вниз, на Большой порог и там жили, на займище.

Мы пришли в дом, в котором жил сухомят. Этот дом был двухкомнатный, комната и кухня. На кухне, справа стояла печка, вход в спальню и дальше еще нары – с одной стороны, с другой стороны были нары, стол возле оконца, вторые нары. Спальня была темноватая, прохладная. Окна, в основном, были прикрыты ставнями, и там стояла металлическая кровать, на которой предположительно, жил Сухомятов зимой. (Хотя, может быть, он спал на самом деле, возле печки). Над кроватью висели фотографии в металлических круглых рамках под стеклом, снятые с памятников, которые как на кладбище, стояли на берегу Енисея, у воды, утверждая, что этот человек утонул в данном пороге. Таких фотографий над кроватью сухомята висело штук восемь или двенадцать… Меня это очень поразило, когда впервые переступил порог этого дома. Не удержался и спросил, зачем? Он говорит:

– Зимой одному скучно, поговорить не с кем. А так я с ними разговариваю, как с соседями, мне веселее. И они, от погоды, от дождя и ветра не портятся, от сырости. Лучше сохранятся…

Своеобразный подход. Когда формировалось это займище из курумника*, последним прилетел и лёг сверху на все уже уложенные ровно обломки скал, булыжник, размером с комнату и лёг на краю займища. На этом камне, который лежал почти на самом обрыве берега, возвышаясь над водой метров на восемь или десять, стоял черный остов сарая, полуразобранного, подгоревшего местами от травяных палов сухостоя. На оставшихся еще некоторых досках стен были вырезаны надписи: «Здесь был…» МИФИ, КПИ, и т. д.

Капитанская рубка или мостик. Сухомятов объяснял, что это была часовня, в которой отпевали людей, украденных с этого светлого мира Большим порогом – паряблямба, раз и мимо! А во время работы там стоял главный лоцман и руководил движением тракторов, следил за тем, как проходит Баржа или пароход привязанный тросом к трактору. Наверное, трактор тянул их через какой-то полиспаст, двигаясь в обратном направлении, чтобы руководитель работ был у тракториста в зоне видимости.

Рядом с этой часовней стоял большой чёрный крест. В стране победившего атеизма понятие Поклонного Креста не существовало, для меня, по крайней мере. Паряблямба объяснял интересующимся, что это крест всем, кто утонул в Большом пороге, и тем, кто еще утонет. Достаточно необычно, достаточно романтично смотрелось все это в рамках дикой природы.

Капитанская рубка главного лоцмана, руководившего подъемом плавсредств. Иногда она становилась часовней, где отпевали людей, похищенных порогом.

Фотографии сделаны в разные года. Это после похода на Казырсуг. 1973 год. Я перед отплытием домой с порога.

Метров тридцать от избушки стояла летняя печка. Кирпичная. Рядом навес и небольшой летний обеденный стол. Вокруг были скамейки, чурки, на которых можно было сидеть или что-то делать, что-то рубить или чистить рыбу. Стояла чурка, диаметром сантиметров семьдесят. На ней наковальня. Всё это стояло на берегу верхнего бьефа займища, вдоль которого бежали воды Казырсуга, смешиваясь частично с Енисейской водой.

Слева впадает Казырсуг, справа – Большой порог, сверху на нас течет Енисей. Григорий Никифорович Соколов пьет чай– мы только пришли с Казырсуга. Сухомятов дядя Саша, сидя на чурке, порет вечерний улов харюза.

Енисейская вода здесь со своей километровой, вальяжной ширины, налетала на верхний бьеф займища, и еще не догадываясь, что ей приготовили скалы – вечные соседи и постоянные враги. Мешающие разбежаться во всю свою ширину, и не дающие вздохнуть полной мощью воздушных пузырьков в порогах, плавно заворачивала свое течение влево, и шла, почти не перемешиваясь, с прозрачной водой Казырсуга. Вдоль верхней границы займища. На протяжении двух сотен метров скорость потока росла и скатываясь в устье порога, с большим поверхностным натяжением воды, его поверхность была гладкая, как зеркало и видна была горка, с которой вода падала вниз, с верхнего уровня. В этом месте Енисей начинает понимать, что его опять обманули скалы, он вздымается всей своей мощью, взревев от ярости, сотрясает скалы и все займище крупной дрожью, перемежая ее с крупными толчками и ударами, наваливает белые лавы пузырьков в «чёрные валы», «косые валы» и прочие.

Шадак – сеноставка. Не путать с «шадаками». У нас, как правило – тунеядец хакаской или тувинской национальности, уходящие на лето в лес. Живут в охотничьей чужой избушке пока не закончатся продукты, оставшиеся у охотника. Затем переходят в другие избы охотников, подъедают там все продукты. Иногда сжигают объеденную избу.

Все постоянно бушующие валы имели своё название. Лоция менялась в зависимости от уровня воды в Енисее и рассказывалась желающим подняться самостоятельно: со средины такого-то вала иди на косой вал, обходи его на меже с таким-то валом и уходи на черный вал… и так далее.

2

Часть перетащенных вещей мы сложили в поднятую в порог Сухомятом, нашу лодку. Какие-то внесли в избушку. Этот вечер, естественно, прошел во взаимных угощениях друг друга колбасой и солёным харюзом. Уха, естественно, как воздух, всегда стояла в нескольких кастрюлях на летней кухне, и о ней как бы и не говорим вслух. Привезённую водку, как ни странно, мой жаждущий спиртных напитков напарник, две бутылки, привёз именно для того, чтобы лодка была поднята вверх, сохранил до встречи с сухомятом. Тайга – вещь дикая, пустынная. Только кедровки вечно надрываются в жаркую знойную, полную дурманных запахов вереска, погоду, да кукши (ронжи) шныряют в корневищах кедров, ища, чтобы у кого свистнуть или нагло отжать. Бурундукам и шадакам – сеноставкам – одно разорение.

Но в этой пустынности и одиночестве не успеешь, на одном краю тайги пукнуть, как на другом конце тайги уже знают, как ты постыдно обделался. Поэтому, каждый гость на пороге для паряблямбы в радость. Идет информация: как там без него живет город, что делают таежные жители на этой сотне километров, от города до него. А мой напарник, Григорий Никифорович Соколов, который родился, как и Сухомятов в тайге, и всю жизнь бродит в этой тайге, потому что надо кормить семью, а часто и родственников. Местный люд. Сибиряки не ведают московской жизни, с богатыми магазинами, с дармовой зарплатой за то, что спел или сплясал на сцене. Тут надо пахать, чтобы выжить. Тут нет браконьеров: кто хочет мяса идет на свой солонец, стреляет того зверя, какой нужен в данное время года, или того, какого сможет, потому как не все мужики одинаково сильные: кто-то и марала за ночь вытащит, а кто-то козленка молодого добудет – и счастлив. Вместо селедки – харюз соленый в подполье, до нового года стоит, а кто-то умеет тайменя сухим посолом или осетра, да на мороз. До весны дотянет. Были, конечно, рыбнадзоры – как Рудольф Заграничный или Видунок, были егеря, как Батурин и Саша Афанасьев. Бог им судья, – вдруг пуля случайная? Оправдываются: работа такая. Да, есть «такие люди», которые идут на «такую работу». Будто у других нет детей, и другим не надо собирать детей осенью в школу.

Жизнь строится по поговорке дяди Саши Сухомятова:

– Нашел – молчи, потерял – молчи. А то раз, и мимо, паряблямба, подошел – прокис: не было, не стало, скоро – совсем не будет.

А с Григорием моим сухомята сроднил случай: как– то по весне, только вода вскрылась, пришел на порог старший сын паряблямбы, Эдик, кажется. Пошел в ночь, сети раскидать, и не вернулся. Лодку выловили люди в тайге, сообщили отцу. Организовали поиски, и с собаками ходили, и плавали – не нашли следов. А по осени Григорий пришел на порог. Пошел ночью с острогой вниз от порога, под берегом, докуда «коза» светом пробивает, и увидел на дне, из песка торчала рука с часами, на железном браслете, как у Эдика был.… Поплыл к Сухомяту, рассказал. Подняли тело, то, что осталось. С тех трагических минут и дней радушно принимал хозяин порога моего напарника.

ЖИЗНЬ СТУДЕНТЧЕСКАЯ

ГЛАВА 4. О ПОЛЬЗЕ КОЖНО – ВЕНЕРИЧЕСКИХ ДИСПАНСЕРОВ

В связи с тем, что кожные болезни и венерические лечились в одном медицинском отделении, я поехал в кожно-венерический диспансер. Было очень стыдно. У окошек венерологического стационара стояли молодые женщины, курили, беседовали, когда я проходил мимо рассматривали меня… Я сгорал от стыда. Когда подошла моя очередь, зашёл в кабинет. Молодая симпатичная врач, одев резиновые перчатки, спросила:

– Что с тобой?

Я сказал:

– Да вот, подцепил какой-то триппер.

Она нахмурилась, скомандовала:

– Снимай штаны.

Я готов был провалиться сквозь землю перед красивой молодой женщиной, снимать штаны, девятнадцати летнему, всему покрытому волдырями, пацану…

Она прикрикнула, или крикнула:

– Снимай штаны!

Я растерянно спустил штаны до колен. Она посмотрела на меня, спросила:

– Когда была связь? Сколько дней прошло?

Я ответил, что связи не было.

– Ну, ты же сказал, что триппер?

Я говорю:

– Вот смотрите, всё красное всё в волдырях, на ногах и ягодицах.

Её лицо и голос подобрели, она мне сказала:

– Все бы таким триппером болели.… Одевай штаны. Я обратно натянул штаны.

Она выписала мне микстуры от крапивницы, сказала, что это нервное заболевание. Надо пить калий хлористый и всё пройдёт. Ну а то, что болит живот, надо идти к терапевту.

В студенческой поликлинике сделали какие-то анализы, определились, что у меня подостренный гастрит, надорвался тяжестью, лёгкое опущение желудка, и несварение, не привычное жирное молоко. Меня списали, комиссовали, освободили от летнего трудового семестра. Я поехал домой, в родную Майну. Домой! В Хакасию! Вот странность жизни. Я – потомок очень богатого рода Донских казаков из города Орла. Бабушки, Сычевой Аксиньи,, и дедушки, Сычева Евгения, – из нищих. А вокруг одни Сычевы, за кого еще выйти замуж? Но родственники резко стали «против»! И дедушка с бабушкой завербовались в Сибирь, плюнув на наследства и родительские благословенья, оказались в деревне Балахта, на древне хакасской земле. Где я и родился. С одной стороны, и, с другой стороны, сосланного в Сибирь польского рода. Но тут информации мало. Отец детдомовский, вместе с тремя родными братьями. А я урожденный хакас?

Дороги до дома было ночь в поезде, до Абакана, по станциям героев: Кошурникова, Стофато, Журавлева, которые, осилив таежный маршрут по Хакасским землям, погибли, уже при выходе к людям. Но!

Проложили маршрут этой железной дороги.

ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ

ГЛАВА 1 ГОСУДАРСТВО ХАКАССКОЕ

Полный упадок хакаской государственности, вызванный монгольскими завоеваниями, был причиной того, что в Сибири в 1600 годах обитало сравнительно малочисленное население, переживавшее глубокий экономический и культурный упадок. Высокоразвитое, сильное, воинственное, культурное Государство Хакасское, владеющее технологией обработки металлов, решило мирным путем договориться с Чингисханом – в 1200 годах, и вошли в состав – «Золотой Орды». Готовы были платить натуральный налог – ясак, понимая, что лучше развиваться и создавать, чем воевать с дикими, голодными ордами степняков. Рассуждая о том, что в те древние времена, когда Чингисхан завоёвывал Азию и Европу, а в Хакасии уже выплавлялись сталь, наверно это глуповато. Потому, что еще одна тысяча двести лет назад, в Иерусалиме, железным клинком был поражен Иуда Искариот, у которого забрали «тридцать серебряников», и в тот же день стальной наконечник копья прервал мучения Христа, на Голгофе.