Читать книгу "Ройзман. Уральский Робин Гуд"

А дежурил в ту ночь Александр Терешонок, сын полковника милиции из Пыть-Яха, наркоман из тех, кому после года трезвости кажется, будто можно и нужно причинять людям добро, посредством битья и унижений принуждать всех подряд к трезвости.

(А лужи были огромные. Середина мая, дороги развезло. Почки разворачивались, первая зелень. Ямы были залиты водой, пока не въедешь, не поймешь, глубоко ли. Машина ныряла так, что грязь вздыбливалась на манер цунами и захлестывала через капот, а то и через крышу. А на ровных местах – все равно грязь, и машину вело юзом. Ройзману приходилось быстро выкручивать руль в сторону заноса и добавлять газу, иначе понесло бы штурманской дверью на сосну, а не было у гонщика страха больше, чем убить штурмана.)

В тот день, когда погиб Букатин (избит ли сутенерами у ночного клуба, добит ли после клубных охранников Терешонком, сам ли умер от передозировки наркотиков – теперь уж не восстановишь), Курчика в реабилитационном центре не было, а Ройзмана вообще не было в Екатеринбурге. Ройзман был на соревнованиях, на ралли по бездорожью. «Вогульские дебри», этап чемпионата России. Черт-те где в болотах, вне зоны действия сети, даже позвонить ему было нельзя. Алиби из железа, машинного масла, внедорожной резины, жидкой грязи и первых энцефалитных клещей.

Обнаружив в крови Букатина смертельную дозу героина, следователи тогда уголовное дело закрыли, но возобновят через год, когда Ройзман станет баллотироваться в депутаты. Резонансное будет дело, компрометирующее. Следователи попытаются доказать не только то, что Терешонок убил Букатина, но что убил по прямому указанию Курчика, а Курчик, дескать, выполнял распоряжения Ройзмана. Первое удастся: Терешонок Курчика сдаст, наговорит с три короба. Но второе не удастся ни в коей мере: на следствии и на суде, выложив булыжные свои кулаки на перекладины клетки для подсудимых, Курчик настоит на том, что Ройзман никаких распоряжений ему не давал, ничего о происшествии с реабилитантом Букатиным не знал и знать не мог и вообще в день гибели реабилитанта в Екатеринбурге отсутствовал, на телефонные звонки не отвечал, гонялся.

(Ночь уже была. Фары, залепленные грязью, почти не светили. Дворники грязь на лобовом стекле не стирали, а размазывали. К финишу пришли первыми, но, как выяснилось, пропустив две промежуточные контрольные вешки. Так поглядишь – вроде победили, эдак поглядишь – дисквалифицированы.)

Если бы Курчику оговорить Ройзмана, получил бы существенное снисхождение. Но не оговорит, упрется. И за упрямство получит шесть лет строгого режима с отбыванием в полярной колонии поселка Харп в низовьях Оби. Да еще улыбаться будет в зале суда, радоваться, что мало дали. А Ройзману – вообще ничего. По мнению Курчика, справедливо – не было ведь Ройзмана в городе, правда ведь не было.

А вот когда летом 2003-го громили женский реабилитационный центр – Ройзман был.

Женский реабилитационный центр на озере Шарташ открылся в феврале 2003-го, и с ним сразу начались проблемы. Стараниями милиционеров во многом, по городу ползли слухи, будто Ройзман для того содержит девочек, подлечивает и прилично одевает, чтобы использовать в качестве сексуальных рабынь. Тот факт, что в основном девочки были ВИЧ-положительные, никого не смущал – мало ли ВИЧ-положительных проституток? Оправдываться было сложно.

Еще сложнее было с самими девочками. Они хитрили и обманывали точно так же, как парни, но, по ройзмановским понятиям, за ложь им нельзя было вломить, потому что «нельзя бить девочек» – заповедь с детского сада, где мама работала воспитательницей. А пристегнуть к койке наручниками, если и можно было, то как-то нежно. И удерживать насильно нельзя, потому что насилие по отношению к мужчине – это просто насилие, а насилие по отношению к женщине – всегда сексуальное насилие. Так, кажется, устроено в голове у Ройзмана. А еще они пекут пироги, строгают салаты, садятся напротив и смотрят, вздыхая, как ты ешь, всякий раз, когда приедешь проведать реабилитационный центр. И есть в этом что-то домашнее, семейное. И еще они плачут по любому поводу и просто так – над загубленной своей молодостью. А естественная реакция на женские слезы – обнять, но обнимать нельзя, потому что обнять – это сексуальные домогательства. Да есть же среди реабилитируемых наркопотребительниц и несовершеннолетние, и по отношению к ним сексуальные домогательства (обнять плачущую) – это и вовсе уголовная статья.

И всякий твой поступок может обернуться уголовным преследованием. Вот в мае 2003-го звонит реабилитантка Таня, плачет, просится домой. Реабилитация ее не окончена, только-только бросила колоться, но какие-то там у нее семейные обстоятельства. И не просто надо ее отпустить из реабилитационного центра, но приехать надо за ней на Шарташ и домой отвезти, потому что как же она поедет домой одна – девушка? Ройзман приезжает, сажает Таню в свою машину, везет в город, по дороге уговаривает не колоться и вернуться на реабилитацию сразу, как только семейные обстоятельства уладятся. На том и расстаются.

А Таня, едва расставшись с Ройзманом, идет в Чкаловский районный отдел милиции и пишет заявление, что ее, дескать, в реабилитационном центре насильно удерживали. Тот самый Чкаловский райотдел, в котором работает следователь Салимов, главный по тем временам враг Фонда, обвиняемый Фондом в наркоторговле. Милиционеры приезжают на Шарташ, женский центр обыскивают, находят наручники, заводят дела. Это в мае.

А в августе никакой предательницы вроде Тани не отыскивается, но милиционеры приезжают все равно. На этот раз поводом является анонимный звонок в милицию. (Кто поверит, что это они не сами себе из кабинета в кабинет звонили?) Аноним сообщает, что в женском реабилитационном центре фонда «Город без наркотиков» на Шарташе – склад оружия. По такому опасному поводу приезжают уже не оперативники из Чкаловского райотдела, а СОБР – специальный отряд быстрого реагирования – элитное подразделение Министерства внутренних дел, парни с автоматами, в броне и в масках.

Только вот вместо того, чтобы искать оружие, они ищут Элю Штроб, красавицу-блондинку, которая вскоре на суде должна свидетельствовать против следователя Салимова, рассказывать, что Салимов – наркоторговец, что была Эля у Салимова информаторшей за наркотики и что видела, как Салимов подбросил наркотики некоему Нежданову, которого обвиняет теперь в том, что тот торговал наркотиками, будучи сотрудником фонда «Город без наркотиков».

И опять гонка. Опять Ройзман за рулем. Гонит что есть духу на Шарташ в женский реабилитационный центр. Правой рукой рулит, а в левой держит телефон. Звонит окружному прокурору. Объясняет, что и оружия-то никакого в женском реабилитационном центре нет, и Нежданов в Фонде никогда не работал, и что ищут собровцы не оружие, а Элю. И обыск останавливать не надо, черт с ним, с обыском, разберемся. Но приезжайте, спасите девчонку! Ее же на иглу опять посадят! У вас же свидетеля не будет на суде.

Окружной прокурор выезжает, и у него есть некоторый запас времени, потому что сотрудники СОБРа как выглядит Эля Штроб – не знают. А сама Эля не сознается в том, что она Эля, и девчонки ее не выдают. Вот если бы следователь Салимов тут был, операция закончилась бы за минуту. Но нельзя следователю Салимову, возглавляющему отдел по борьбе с наркотиками, участвовать в операции, которая проводится СОБРом и цель которой – искать оружие. На этот раз Элю Штроб спасает милицейская бюрократия.

Оружие, разумеется, не найдено. Но найдены сорок женщин, реабилитантки центра, которых СОБР классифицирует как незаконно удерживаемых, грузит в автобус и собирается везти в город, чтобы допросить и отпустить.

– Куда их отпустить! – взвивается Дюша, он уже приехал на Шарташ, и Ройзман приехал. – Они же колоться станут сегодня уже к вечеру!

– Колоться или не колоться, – отвечает один из парней в масках, – это личное дело каждого.

После этих слов с Дюшей случается что-то вроде истерики. Он орет. С голыми руками, даже отводя руки за спину, чтобы нельзя было инкриминировать нападение на милиционера при исполнении, набрасывается на вооруженных парней. Выкрикивает номера статей уголовного кодекса, которые СОБР, по Дюшиному мнению, нарушает. Кричит про то, что девчонки к вечеру все будут на героине. Кричит про то, что использовать девок в мужских разборках – это западло. А когда бойцы СОБР угрожают ему оружием, кричит: «Стреляй! Давай! Девок погрузил, теперь давай, стреляй!»

Какой-то из Дюшиных криков кажется особенно оскорбительным. Несколько бойцов СОБРа валят Дюшу на землю, заламывают руки за спину, надевают наручники. А Дюша горлопанит: «Давай! Крепи Дюшу! Россия за вами!»

Ройзман пытается вступиться за друга, но тоже без рук, держа руки вверх, чтобы никак не похоже было на сопротивление сотрудникам правоохранительных органов. Оно и не похоже, но Ройзмана валят на землю, просаживают коленом по печени, чтобы не дергался, и надевают наручники.

В этот момент примерно приезжает окружной прокурор, чтобы забрать Элю Штроб. Прокурор увозит ее, важную свидетельницу, и прячет.

А Ройзмана и Кабанова везут в камеру предварительного заключения. Офицер конвоя говорит им, что если они будут осуждены на любой срок, даже и на пятнадцать суток, если попадут в тюрьму, то не доживут до освобождения. В наших тюрьмах умеют инсценировать самоубийство в камере. Офицер конвоя им сочувствует, но никак не может помочь.

Он говорит:

– Что хотите делайте, только не попадайте в тюрьму.

Они лежат в камере предварительного заключения на полу, ждут суда. И Дюша говорит:

– Жека, тебе надо идти в депутаты! Иначе нам хана. Жека, если судья тебя отпустит, иди в депутаты. Тебя, может быть, отпустит.

– А ты как?

– А я на суд не пойду. Я в больничку пойду.

После этих слов Дюша зовет конвоиров и принимается виртуозно симулировать инсульт и инфаркт одновременно. Ройзман стучит в дверь, кричит: «Ему плохо! Человеку плохо!» И еще через час Дюшу увозят по скорой. Перед судом по обвинению в сопротивлении сотрудникам полиции Ройзман предстает один.

И судья – оправдывает. С этого момента начинается предвыборная кампания. Сторонники и союзники в зале аплодируют и кричат «ура!». А офицер конвоя говорит:

– Вы далеко не уйдете. Вас схватят или убьют. Давайте я вас выведу черным ходом.

Поверить или не поверить? Вдруг этому офицеру-то и поручено схватить, убить? Или честный офицер? Сочувствующий? Ройзман смотрит конвоиру в глаза, решает довериться, и через полчаса – выведен черным ходом, свободен, невредим и в безопасности. Может баллотироваться в депутаты Государственной думы.

В те времена депутатами Государственной думы становились у нас не только по партийным спискам, но и по одномандатным округам. Это Ройзману было на руку: к партии он не принадлежал ни к какой, но человеком в городе был известным, что кандидату-одномандатнику и требуется. К тому же по 165-му Орджоникидзевскому одномандатному округу принято было избирать своего – уральского человека, екатеринбургского, а лучше прямо уж уралмашевского. Наибольшее число голосов по 165-му округу набирали именно такие кандидаты – Брусницын, Карелова и «против всех» – вот уж не придумаешь ничего более уральского. Так было все 90-е. А в начале 2000-х депутатом от Уралмаша был Николай Овчинников – свой, конечно, но мент, начальник городской милиции. Четыре года побыв депутатом, Овчинников совсем уж переехал в Москву и свой мандат уралмашевского представителя в федеральном парламенте намеревался передать другому высокопоставленному милиционеру – Василию Руденко.

А тут Ройзман! Его выдвижение путало Овчинникову все карты, разрушало «лествицу», по которой за годы службы милиционеру можно было выбиться в городские милицейские начальники, потом в депутаты, а там уж – Москва.

Предвыборная кампания Ройзмана на том и строилась, что вот менты у власти, а защищать себя приходится нам самим. И тут всякое лыко было в строку – и заранее спланированные события, и случайные.

Ройзман придумал лозунг «Сила в правде». Слова эти были цитатой из популярных тогда фильмов «Брат» и «Брат-2» – историй про одинокого героя, который восстанавливает справедливость криминальными методами.

Как и во всяком начинании Ройзмана, в предвыборной его кампании важную роль играли машины. Это уральская любовь к танкам, запомним ее. Но танков не было, и для начала избирательной кампании Ройзман придумал устроить на главной площади парад джипов. Ехали клином, стройными рядами, медленно. Мимо памятника Ленину, мимо здания городской администрации. Седьмое ноября было. Люди привыкли к тому, что в этот день – парад. И это был парад. И тем легче было парад устроить, что в тот же день неподалеку от Екатеринбурга на военном полигоне Ройзман (или друзья Ройзмана, как официально заявлялось) организовали закрытие трофи-сезона, последние до снега автогонки по бездорожью. Вот все участники трофи и проследовали по главной площади железной колонной. (Кстати, Ройзман соревнования проиграет по вине лопнувшего колеса, но все же дойдет до финиша на помятом ободе, что, может быть, даже эффектнее, чем выиграть.)

А кроме парада внедорожников на площади будет еще и демонстрация, организованная в поддержку Ройзмана обществом трезвенников. В памяти участников демонстрация эта путается с другой, спонтанной, антитаджикской и антимилицейской. Никто толком теперь не может вспомнить, была ли это одна демонстрация или две разных. Вот жена ройзмановского приятеля, молодая и красивая женщина, идет то ли в магазин, то ли по другим каким делам, как вдруг на нее нападают несколько таджиков-гастарбайтеров, тащат за гаражи, пытаются изнасиловать. Женщина кое-как отбивается, прибегает домой в разорванной одежде, плачет, жалуется мужу. И тут уж – охота. Муж звонит друзьям, парни съезжаются на джипах большой ватагой, прочесывают весь район, насильников ловят (а заодно и всех, кто подходит под описание, – таджиков) и сдают в милицию. Но спустя пару часов из милиции таджиков отпускают. И тут уж – бунт.

На той самой площади, где прошли или пройдут вскоре (никто теперь не помнит последовательности) колонны внедорожников и демонстрация трезвенников, собирается митинг. Некоторые говорят, в пять тысяч человек, некоторые говорят – в десять тысяч. Андрей Санников в своей телевизионной программе рассказывает эту историю про отпущенных таджиков-насильников, перескакивает на таджиков-наркоторговцев и заканчивает тем, что проклинает всех таджиков вообще. «Это наша земля, – обращается Санников к таджикам. – Жрите сами свой героин!» И зовет екатеринбуржцев на площадь. И этот призыв выводит на площадь тысячи. Шутить демонстранты не расположены. Демонстрация против власти, против ментов – что ж вы нас не защищаете! – а стало быть, против бывшего депутата от ментов Николая Овчинникова, против нового кандидата от ментов Василия Руденко и – за Ройзмана.

Спустя несколько дней Ройзман прилетает по делам в Москву, идет в ресторан поужинать и видит одинокого за одиноким столиком Николая Овчинникова собственной персоной. Овчинников уже не депутат, он снова милиционер, начальник главного управления МВД по борьбе с организованной преступностью (а станет и замминистра). И Ройзман всерьез полагает, что Овчинников из Москвы не только поддерживает его соперника Руденко на выборах, но и все милицейские операции против Ройзмана с тех пор, как президент «Города без наркотиков» баллотировался в депутаты, санкционирует тоже Овчинников.

– Николай Александрович, здравствуйте, можно присесть? – Ройзман всегда отменно вежлив в подобных случаях.

– Присаживайтесь, Евгений Вадимович, – Овчинников тоже вежлив.

– Николай Александрович, есть ли ко мне какие-то претензии?

– К вам лично никаких.

– А к Фонду?

– Ваш Фонд, Евгений Вадимович, пытается взять на себя функции государства.

– Так заберите обратно!

Ройзман всегда так говорит. Стоит кому-то из государственных чиновников упрекнуть Ройзмана в стремлении к власти, Ройзман разводит руками и принимается доказывать, что власти вовсе не хочет, заберите. Я поэт, говорит Ройзман, у меня успешный ювелирный бизнес, у меня музей икон – я этим хочу заниматься, а борьбой с наркотиками, выслеживанием и засуживанием наркоторговцев занимаюсь только потому, что этим не занимается милиция. И реабилитацией наркоманов занимаюсь только потому, что ею не занимается Минздрав. Возьмите! Возьмите обратно свои функции!

Эти слова были бы обезоруживающими. Но никто из людей, облеченных властью, никогда отрекающемуся от власти Ройзману не верит.

Пока Ройзман сидит в московском ресторане и вежливо разговаривает с главным своим по тем временам врагом, в Екатеринбурге, в созданном Ройзманом музее невьянской иконы идет обыск. У следователей есть заявления от старушек, у которых украли икону Казанской Божией Матери, Господа Вседержителя и Ильи-пророка. Вот следователи и ищут, не найдется ли в коллекции Ройзмана таких икон. И, разумеется, находят. Это популярные сюжеты. А бабушки готовы признать иконы своими, потому что иконы ведь им отдадут потом. А иконы дорогие.

Вскоре после этого разговора в ресторане с милицейским генералом Овчинниковым подчиненные Овчинникова в Екатеринбурге в самую ночь выборов на темной улице останавливают машину помощницы Ройзмана Татьяны Комаровской. Комаровская в машине с мужем и сыном. Милиционеры просят всех троих проехать в ближайшее отделение для выяснения каких-то там обстоятельств. Но Комаровская думает, что милиционеры для того так делают, чтобы машина ее осталась пустой на темной улице, чтобы можно было милиционерам подбросить в машину избирательные бюллетени, а потом как бы случайно найти и обвинить сотрудницу штаба Ройзмана в попытке вброса на выборах. И результаты выборов отменить. Комаровская из машины не выходит, звонит журналистам. Милиционеры силой Комаровскую из машины вытаскивают. Муж Комаровской валяется на земле, цепляется за бампер, чтобы не оттащили, кричит. Но тут приезжают три телевизионные камеры.

– Уберите камеры! – кричат милиционеры.

– Почему это милиция приказывает нам убрать камеры?! – парирует Андрей Санников.

И под камеры не смеют милиционеры ничего в машину Комаровской подбросить, только задерживают сына Комаровской на несколько часов, а потом отпускают.

И в ту же ночь выборов милиционеры едут по избирательным участкам. Пытаются пачками подбрасывать в избирательные урны бюллетени за Руденко. Но на участках полно наблюдателей, сочувствующих Ройзману, – студенты, инженеры, учителя – образованные люди. Не дают подбросить, не дают.

И Ройзман побеждает. Он набирает 40 %, вдвое больше, чем набирал на этом же участке Овчинников. И кажется, не верит своей победе. Сидит ошарашенный в своем предвыборном штабе, а за спиной у него доска, а на доске фломастером написано: «Ройзман победил всех». И говорит репортерам:

– Я простой уралмашевский парень, судимый, еврей с еврейской фамилией. Против меня были все, а за меня просто люди. Я людям теперь должен.

Глава седьмая
Государственные дела

Какой уж он был депутат – бог весть. По голосованиям судя, довольно левых взглядов. Во всяком случае, голосовал против монетизации льгот, которая существенно льготы для бедных ограничила.

Запомнился вежливым, даже застенчивым, каковая застенчивость бывает присуща провинциалам, не вполне освоившимся в столице. На правительственных часах в Думе, вопреки тогдашнему нашему парламентскому стилю, никаким министрам не хамил, даже министру культуры, а только просил скромно, раз уж речь зашла о музеях, думать не только об Эрмитаже и Третьяковской галерее, но и о провинциальных музеях ведь тоже, им же тяжело. Имел в виду, разумеется, и свой собственный музей невьянской иконы в Екатеринбурге. Не оторвался от дома, не стал москвичом.

Что еще? Входил в комитет по безопасности. Это было логично, поскольку, на взгляд Ройзмана, да и на самом деле наркотики в России являются, пожалуй, главной угрозой национальной безопасности, так кому же и бороться? В этом комитете нисколько своих взглядов на борьбу с наркотиками не цивилизовал, не научился с важным видом выпускать брошюрки о профилактике, а наоборот, утвердился в варварском своем представлении о злокозненности наркоторговцев-таджиков, поскольку коллега по комитету депутат Гришанков рассказал Ройзману, что лично, будучи офицером ФСБ, арестовывал за торговлю наркотиками членов правящей в Таджикистане семьи. Стало быть, это у них государственная политика в Таджикистане – наркотиками торговать.

Теперь уж трудно оценить, какие достижения и какие ошибки были у Ройзмана за четыре года в законотворчестве. Однако же точно можно сказать, что карьерных ошибок за это время он наделал множество.

Когда его только избрали, позвонила девушка из Москвы, представилась сотрудницей аппарата Думы. Принялась разъяснять, как закажет ему из Екатеринбурга авиабилет бизнес-классом…

– Да мне не надо бизнес-классом, я экономом полечу, сам билет куплю, не беспокойтесь.

… да как по прилете в Москву ему надо пройти через депутатский ВИП-зал…

– Да мне не надо ВИП-зал, я нормально выйду.

… да как будет его ждать служебная машина с мигалкой и государственным номером таким-то…

– Да мне не надо служебную машину, я на такси нормально доеду.

Это все были аппаратные ошибки со стороны Ройзмана. Льготные билеты, ВИП-залы, служебные машины для того и придуманы, чтобы с первого своего дня депутат оказался повязан материальными благами, привыкал бы к ним, боялся бы потерять. А если депутат отказывается от льгот – это что же значит? Что не хочет быть повязан?

Со служебной депутатской квартирой у Ройзмана тоже получилось неправильно. Тут ведь есть два способа. Можно переехать в Москву со всей семьей, просить квартиру побольше, а потом всеми правдами и неправдами стараться квартиру эту приватизировать, пока не истекли депутатские полномочия. Это в карьерном смысле хорошо: такому депутату доверяют, он оказывается повязан с тем чиновником, который выделял ему большую квартиру, а еще с тем, который помогал приватизировать.

Или можно наоборот – переехать одному. Семью оставить дома, а самому тут в Москве начать совсем новую жизнь в новой квартире с новой женщиной, с новыми планами на будущее. И тут опять же оказываешься повязан приватизацией и обязан тому человеку, который новую карьеру в Москве обеспечит. Лояльность какая-то образовывается в обоих случаях.

Ройзман же, вопреки обычаю, переехал в Москву не с семьей, но и не один, а со старшей дочкой, жену и младшую дочку оставив дома. И квартиру побольше не просил. И приватизировать не пытался. Несколько дней жил в Москве, на пару дней почти каждую неделю возвращался в Екатеринбург, вел прием населения, да еще ведь и свидетелем был на суде у Курчика, и делами Фонда занимался понемножку, хоть и передал президентские полномочия Дюше. Да и было чем заниматься. С одной стороны, продолжались милицейские наезды на Фонд, с которыми легче было справляться, имея депутатский статус. С другой стороны, пошло и обратное движение, Фонд стал ломить. В конце декабря 2000-го, сразу после избрания Ройзмана, челябинское ФСБ задержало милицейского подполковника Даврона Хусенова, про которого Ройзман давно говорил, что тот наркоторговец. С двенадцатью килограммами героина задержали. А в феврале 2004-го задержали и главного в допарламентские времена врага Фонда следователя Надира Салимова. Он попался на взятке в 200 000 рублей, за которые обещал закрыть дело наркоторговца Болотова. Ройзман продолжал вариться в этих новостях, не оставлял этих дел. Откуда ж тут возьмется лояльность по отношению к новым московским начальникам? Как повязать человека, который не хочет квартиру в Москве, не хочет остаться в столице, а хочет принимать законы для екатеринбуржцев, выслушивать жалобы екатеринбуржцев и спустя четыре года вернуться домой? Никто ведь не поверит, что он поэт, историк, коллекционер икон и борец с наркотиками. Хоть на второй-то срок он переизбраться хочет?

На второй срок Ройзман переизбраться хотел. Он видел в депутатской работе пользу и ценил государственный статус, предоставлявший личную безопасность, возможность прикрывать Фонд и надежду вытащить Курчика из зоны строгого режима в поселке Харп.

Он хотел переизбраться депутатом на второй срок. И переизбрался бы, если бы все осталось по-прежнему. В 165-м одномандатном округе рейтинг его не падал. Наоборот, популярность росла благодаря почти еженедельному приему населения и ползущим по Екатеринбургу слухам, что, дескать, этому помог и тому помог, старушке забор поправили, мальчишкам баскетбольную площадку построили – наш депутат, уральский. Он бы переизбрался с триумфом. Но законы изменились. Отменились одномандатные округа. Теперь переизбраться в Думу можно было только по списку какой-нибудь из парламентских партий.

Решение президента Путина отменить выборы по одномандатным округам и выборы губернаторов принято считать нелогичным. Принято думать, что электоральная реформа эта осуществлена была после теракта в Беслане. Принято говорить, что народ просто перепугался тогда и стерпел попрание своих избирательных прав. «Какое отношение имеет отмена губернаторских выборов к теракту?!» – так принято восклицать, и это неверная мысль. Потому что выборы губернаторов и выборы по одномандатным округам отменены были вовсе не из-за теракта в Беслане. А из-за митинга в Екатеринбурге.

Года еще не прошло с тех пор, как Ройзман стал депутатом. 1 сентября 2004 года террористы захватили школу в Беслане. 3 сентября погибли там в Осетии сотни детей. Страна была шокирована. А 15 сентября в Екатеринбурге в сквере между оперным театром и гостиницей «Большой Урал» состоялся бандитский митинг. О, как же это было похоже на памятный митинг 22 сентября 1999 года в цыганском поселке. Сходные события имеют обыкновение смешиваться у людей в головах. Как смешались в людской памяти митинг против освобождения таджиков-насильников с митингом трезвенников в поддержку Ройзмана, так смешались в одно и эти два митинга – в цыганском поселке и у гостиницы «Большой Урал». Точно так же съехались суровые парни в черном, но только не в цыганский поселок, а на одну из центральных площадей города. Точно так же стояли мрачно. Точно так же присутствовал лидер ОПГ Уралмаш Александр Хабаров. Ройзмана не было, конечно, но некоторые сотрудники фонда «Город без наркотиков» по старой памяти были. И говорили в частности о том, что недопустима наркоторговля.

Криминальная жизнь идет ведь своим чередом. Пока страна переживала бесланский теракт, какой-то там у воров состоялся большой совет в Москве. На совете этом раскороновали Трофу (Андрея Трофимова, лидера екатеринбургских «Синих», того самого, помните, что распорядился не поддерживать наркоторговцев на зонах). И вроде бы московские воры постановили, что вместо Трофы смотреть за Екатеринбургом будут теперь какие-то Авто, Тимур и Изо… Криминальные хроникеры в газетах даже и не писали об этом: все работали в Беслане, все пытались выяснить, как проехали через восемь блокпостов грузовики с оружием и кто такой террорист Магас. Никому дела не было до того, что раскороновали Трофу.

Но Александру Хабарову было до этого дело. Речь Хабарова изобиловала криминальными терминами. «Всем передайте, что Дима Грузин положенцем на тюрьме не будет», – гремел голос Хабарова в сквере у оперного театра. Простому прохожему даже и понять было нельзя, о чем Хабаров говорит. Но для самого Хабарова раскоронование Трофы и стремление Димы Грузина стать положенцем на тюрьме, кажется, было настоящей катастрофой и предвещало большую криминальную войну, настолько опасную, что Хабаров не надеялся остановить вторжение на Урал чуждых криминальных группировок собственными силами и силами своих бойцов. И выкладывал последние козыри. В связи с этим криминальным переделом рынка апеллировал к вертикали власти, сам будучи депутатом городской думы. И обращался к гражданам, к своей пятилетней давности славе борца с наркотиками – говорил, что вместе с вновь коронованными ворами в Екатеринбург придут новые волны героина.

Это выглядело как черт знает что такое! Бандитские группировки в центре Екатеринбурга, на площади, открыто собирают огромную сходку и во всеуслышание, в микрофон обсуждают планы начинающейся криминальной войны. А губернатор куда смотрит? А власть вообще в городе есть? А милиция? Эти вопросы через несколько буквально дней задавал на пленарном заседании Государственной думы депутат Митрофанов, давнишний и испытанный ретранслятор того, что думают в Кремле. Похоже, этим демонстративным бандитским сходом в Екатеринбурге центральные власти были напуганы даже больше, чем бесланским терактом. Беслан – на Кавказе, никакой новости не было в том, что на Кавказе центральная власть бессильна. Но взбунтовавшийся Екатеринбург, центр России, русский регион? Наверняка вопрос обсуждался и на заседаниях комитета по безопасности, в который входил Ройзман. Но, слава богу, не посчитали тогда Ройзмана причастным к открытому демаршу екатеринбургских воров.

Меры были приняты незамедлительно. В октябре (месяца не прошло) попросился в партию «Единая Россия», то есть продемонстрировал свою лояльность, до того независимый екатеринбургский губернатор Эдуард Россель. В декабре был арестован Александр Хабаров. А в январе 2005-го – задушен в камере лампасами от тренировочных штанов. Погиб той самой смертью, которую предрекал и Ройзману в день разгрома женского реабилитационного центра сочувствующий офицер конвоя. Траурная фотография Хабарова долго еще стояла в кафе «Шоко» на барной стойке. А еще отменены были губернаторские выборы и выборы по одномандатным округам.

Ройзману до поры до времени про связи его с Хабаровым никто не напоминал, но перед Ройзманом встала серьезная проблема – в какую партию вступить, чтобы стать депутатом еще раз?

Долго приглашения ждать не пришлось. В то время из нескольких партий, в разное время созданных Кремлем, чтобы имитировать политическую борьбу, складывалась, как неуклюжий пазл, большая оппозиционная партия «Справедливая Россия». Аналитики говорили, что партия эта должна была всего лишь имитировать оппозиционность. Но один за другим в «Справедливую Россию» входили и вполне приличные люди – независимые депутаты, депутаты из «Яблока»… Вроде как становилось не стыдно быть членом партии «Справедливая Россия». Вот и Ройзман получил предложение.

Про эти переговоры Ройзман рассказывает путано. Где они происходили? В ресторане? На прогулке, что было по тем временам модно? В кабинете лидера новой партии Сергея Миронова? Вероятней всего, переговоров было несколько, но в памяти Ройзмана они слились в один длинный разговор, как в памяти газетных хроникеров в одну слились демонстрации в цыганском поселке и у гостиницы «Большой Урал».