Текст книги "За грибами в Лондон (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/za-gribami-v-london-sbornik-154902.jpg)
Автор книги: Валерий Попов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Маринка разоделась, накрасилась и стала такой же красавицей, какой когда-то была в Питере. Да – ведь именно у Ефимовых, в их комнате в коммуналке, все когда-то и начиналось! Ефимов – мозг, Маринка – душа!
– Ну что, Валера, волнуешься? – улыбнулась она. – Да, в первый раз увидеть Нью-Йорк – это потрясающе!
– Да я вообще-то видел его… но как-то смутно, – пробормотал я.
– Про это мы знаем! – усмехнулся хозяин. – Ну, едем? Так куда тебе?
– Да ты не парься, – забормотал я. – Выкини меня там где-нибудь, а вечером подберешь… что останется.
– Ну… посмотрим. Тебе, наверное, деньги нужны? – спросил он великодушно.
– Да я не знаю.
– Маринка, у тебя осталось что-нибудь?
Марина вытащила из сумки бумажник.
– Вообще-то мне дали там что-то за выступление в «Коннектикат-Калладже» с Бродским… – Я протянул ему мой «лопатник». – …Мало?
То было святое время, когда мы еще не знали ничего о силе доллара.
Ефимов глянул – и обалдел.
– Мало?! – Он вдруг бешено захохотал, как, бывало, он хохотал, когда ловко выигрывал в преферанс. – Марина! Ни цента ему не давай! – восторженно заорал он. – Ты знаешь, сколько у него?
– Сколько?
– Во! – Ефимов развернул перед ней мой кошелек. – Полторы тысячи долларов!
– Ой! – произнесла Марина.
– Это много? – поинтересовался я.
– Наш месячный в лучшие времена бюджет! – произнес Ефимов торжественно.
Ё-моё! Я же богат, оказывается! Мог бы красиво жить. Но где? Хозяева, похоже, красивой жизнью не интересуются, живут так.
– Откуда у тебя такая сумма? – спросила Марина.
– Откуда, откуда, – проворчал Ефимов. – От Иосифа!
– Ну да, – проговорил я. – Я вспомнил! Он говорил: получите столько же, сколько и я. Но я как-то не при́дал значения. Или не прида́л?
– «Не придал он!» Что думаешь делать с такими деньгами? – рявкнул Ефимов.
Еще одна проблема нашлась!
«Да могу, собственно, вам отдать!» – чуть было не сказал я, но в последний момент удержался. Ведь мне еще тут жить да жить.
– Ну… посмотрим, – уклончиво произнес я. – Хотел бы все же глянуть, хотя бы одним глазком, ваше «общество потребления!».
– Теперь-то еще бы… с такими деньгами! – проговорил Ефимов несколько холодно.
Классовое разделение наступило? Они с Маринкой как-то многозначительно переглянулись.
– Да! – хмыкнул Ефимов. – Иосиф очень добр… особенно с теми, кто приезжает ненадолго!
Да, уже понял я, тут вдобавок к трудностям привыкания – еще и непростые отношения прежних друзей. В Питере нам, тогда неприкаянным, нечего было делить – а тут началась гонка. Раскидало ребят.
– Ну, поехали?
Мы выехали на берег Гудзона и встали.
– Ну как? – весело оскалясь, друг повернулся ко мне. – Впечатляет?
– Да-а! Грандиозно!
Манхэттен! На том берегу величественно, как горный хребет, зубцами поднимались небоскребы. В основном серые, но вот и стеклянный, голубой. На самом кончике острова поднимались «близнецы» – два самых высоких, стройных здания Торгового центра… ужасную судьбу которых никто еще тогда не знал.
Мы молча любовались: не только я, но и мои друзья – чувствовалось, что и они в повседневной суете любуются этой красотой не так часто.
– Да-а! Нью-Йорк! Еще его называют «Большое яблоко»! – торжественно произнес друг. – Но много не укусишь – не надейся!
«Постараюсь укусить как можно больше!» – подумал я.
Далеко влево над Гудзоном словно летел огромный, но казавшийся изящным и легким мост Вашингтона.
– Мне кажется, я уже ездил по нему, – произнес я робко.
– Удивляюсь, как ты с него не упал! – Ефимов снова улыбнулся удачной своей шутке.
– Не, сейчас нам не туда, – усмехнулась Марина.
Мы свернули направо, и пейзаж стал понемногу исчезать, и вот видны были лишь вершины небоскребов. Мы все больше уходили под землю, а точней, под воду: мы въезжали в грохочущий полутемный тоннель под Гудзоном, втягивающий в себя все автомобильные реки штата Нью-Джерси.
– Холланд-тоннель! – в шуме крикнул мне Игорек.
Так это он ради него бросил меня давеча – предпочел тоннель. Да, неказист он. Неужели я хуже? В пробензиненной духоте, в узком и низком подземелье мы часто останавливались вместе с потоком машин и стояли подолгу. Такой душегубки я раньше не встречал.
– Ценю! – крикнул я Ефимову.
Он кивнул – очевидно, неправильно меня понял. Он-то, наверно, решил, что я ценю это чудо созидания, путь подо дном широкой реки… На самом-то деле я оценил его подвиг: что он тащил меня через эту трубу. Понял, наконец, почему он так долго и упорно не хотел мне показывать эти стальные джунгли. Впрочем, Ефимов, кажется, никогда не комплексует! Над нами навис, подавляя и удушая, огромный желтый трейлер. И как-то избежать этого, переместиться, выкрикнуть: «Я так не играю!»… безнадежно! Вот они, джунгли капитализма! Наконец двинулись – и снова надолго остановились. Ф-фу! Ефимов на меня не смотрел. Место для мирной философской беседы было явно не подходящее.
– Нью-Йорк! Сплошные проблемы! Одна из них эта… «Холланд-тоннель!» – наконец произнес он свысока и небрежно, когда мы остановились в третий раз. А как еще надо на это реагировать? Только так. Есть Нью-Йорк с его проблемами, но ты выше них!
Наконец выползли «из трубы» с высунутыми языками… Полегчало. Теперь это был уже вожделенный остров Манхэттен – сердце, мозг, желудок, легкие Нью-Йорка!.. Пока это, правда, как-то не ощущалось. Прямо рядом с выходом из тоннеля как-то уверенно и, я бы сказал, бесшабашно разгружали баржу с цементом, по воздуху к нам тянулся серый шлейф – и нам удалось заглотнуть цементной пыли. Ефимов раздраженно поднял стекло. Глянул на меня. Я понимаю злобу его: когда хочешь продемонстрировать, чем гордишься, обязательно привяжется какая-то гадость.
– …Отлично! – натужно просипел я, но он не прореагировал. Не поверил?
Да. Тут вспыхнешь! Когда мы встали на перекрестке надолго, я приоткрыл дверку машины, чтобы дохнуть, – и обжегся воздухом, слово открыл дверку печи. Почему-то тронул рукой крышу машины: раскалено!
Да, похоже, тут лучше заизолироваться. Захлопнул дверь. Однако прохожие шли. Герои! Публика абсолютно не похожа на нашу – и иначе себя ведет. Не гуляют. Идут. Не видно, чтобы стояли и говорили не спеша.
От «лодки» я так и не отцепился. Да и соблазнов, куда бы нырнуть, как-то не возникало. А вот и знакомый уже Бродвей… Ефимовы вышли – и я молча и тупо пошел за ними! Тут надо держаться друг друга, иначе конец! – усвоил я.
– Вот, привез вам новую работницу, как договаривались! – усмехнувшись, сказал друг мой Ефимов Генису и Вайлю, уже сидевшим за столом с бумагами.
– Марина, привет! – обрадованно сказал Вайль. Генис помахал, не отрывая глаз от бумаг. Меня они как бы не замечали в упор. Надеялись, видимо, что это призрак.
– Вот и друга вам оставляю, – безжалостно добавил Ефимов. – Под вашу ответственность.
– Ну что вы! Мы недостойны! – Генис съязвил.
Попал я в жернова!
– Ну ладно, мальчики! – весело проговорила Марина. – Давайте о работе! Валеру я вечером заберу.
«Видимо, в бессознательном состоянии, как обычно!» – подумала, наверное, она, но не озвучила.
– Работа не убежит! – проговорил добродушный Петя Вайль.
Принес чай в тяжелых кружках. И мне дали! Слезы счастья затуманили взор.
– У тебя выступление завтра, в русском центре, в час дня! Ты помнишь? – Петя сказал.
Не забыли меня!
– …Но пойми нас правильно! – встрял язвительный Генис. – …Это вовсе не значит, что мы с тобой проведем это время… не разлей вода.
– О какой воде ты говоришь? – усмехнулся Вайль. – Вода, как видишь, его не интересует!
– Почему же? Я пью! – Я покорно глотнул чая из кружки.
– Ну ладно! – сказал Вайль – Ты подожди нас здесь час – и мы пойдем с тобой – и чего-нибудь проглотим!
– Или кого-нибудь! – язвительно вставил Ефимов.
– Ну… пойдем, Марина, в горячий цех, – сказал добрый Вайль. – Пока! – помахал он Ефимову. – А ты сиди здесь! – Это мне.
Они удалились. Ефимов, бросая меня, как-то заговорщицки подмигнул.
Я остался один. Все напоминало тут о Довлатове. Я вспомнил ранний, пустынный коктебельский пляж, быстро идущего мне навстречу по тихой жаре московского критика Сережу Чупринина:
– Вы слышали? Ночью передавали: Довлатов умер!
– Как? Мы же встретиться с ним договаривались!..
– Вот так…
Нашел последнее (во всяком случае – ко мне) письмо Довлатова:
«Дорогой Валера! Твое поручение я выполнил сразу, но отвечаю с опозданием, потому что, извини, у меня был запой, и говорить по телефону я мог, а писать было трудновато… Сборник может получиться замечательный…»
Хотели сделать с ним сборник – из уехавших и оставшихся. Океан между нами – но есть ли на свете люди более близкие, чем те, что подружились в конце пятидесятых на общем подъеме, общем веселье, пьянстве – и главное, на ощущении своей запретной для того времени экстравагантности, талантливости, почему-то вдруг оказавшейся не одинокой, а окруженной близкими, такими же веселыми и гонимыми талантами. Такое братство едва ли еще возникнет где и когда.
Смерть Довлатова не был такой уж неожиданной и для тех, кто жил с ним рядом, и даже для тех, кто жил здесь. Вся его жизнь – словно специальный, умышленный набор трагикомических происшествий. Он, словно стыдясь своей физической роскоши, грандиозной фигуры и яркой южной красоты, разбивал свое прекрасное лицо знойного красавца о первый встречный корявый столб. Все вокруг, постепенно набираясь здравомыслия, с ужасом и восхищением следили за уже одиноким «полетом Довлатова», трагикомическими зигзагами его жизни. Как? Вылететь из университета – который прекрасно себе заканчивали и гораздо большие обалдуи, чем он, и становились «душой компании» в самых разных серьезных учреждениях, хоть и выпивающими и поглядывающими на студенток, но кто же без этого? «Кто не пьет – тот подозрителен», – говорили тогда. И лишь Довлатов не выдержал даже столь вольготных условий – и «улетел». И сразу – в армию!.. хотя большинство даже вылетевших как-то уворачивалось от сапог и портянок – пережидало, потом восстанавливалось в универе – и все прекрасно. И лишь он один загремел в армию, притом куда?! В лагерные войска, охранять уголовников! Да, это мог только он. Довлатов сразу и до конца понял, что единственные чернила писателя – его собственная кровь. И тот, кто пишет чем-то другим, просто обманывает. Или просто служит, или всего лишь развлекает. Довлатов, однако, не осуждал никого – чем и привлек любовь столь многих. Даже наоборот, чем более лукавую, ничтожную жизнь вел человек, тем больше уделял ему Довлатов своего внимания и таланта (талант любит тех, с кем он может проявиться наиболее ярко). Поэтому и круг читателей у него так широк – он обнимает, берет в друзья и людей вовсе не идеальных – как и сам рассказчик.
Помню давний звонок Сергея: «Валера! Нужно бы встретиться и поговорить. Я как раз сейчас на Невском. Фланирую по той стороне, куда прежде не допускались нижние чины».
Понятие «нижние чины» появилось у него после службы в армии. А несколько чопорный, изысканный стиль говорения был свойствен ему с самого начала, поднимал его из окружающего хлама.
В условленной точке, на углу Невского и улицы Восстания, издалека вижу его фигуру, возвышающуюся над всеми на Невском. При его приближении с некоторой досадой замечаю, что он движется в окружении низкорослой (особенно рядом с ним), слегка опухшей и помятой свиты, с едким ароматом затянувшейся многодневной гульбы. Ну что ж, король не может без свиты. Свита делает короля! Какая свита – такой король. Я понимаю, это его работа, эти люди будут в его рассказах очаровательно-смехотворно-абсурдны, нелепо-остроумны… А пока это материал, «руда». Но работа, пусть незаметная постороннему взгляду, идет: я-то чувствую это, и даже с некоторой завистью. Я-то зачем пришел? Здесь его кабинет, в котором дышит литература (пусть и с легким оттенком перегара), – в отличие от многих чопорных кабинетов, где не дышит ровно ничего.
Бессмысленному обществу высокоэрудированных пьяниц, окружавшему его, он дал жизнь, полную смысла и остроты, создал для них изящный, быстрый, легкий язык… Другого им было просто не осилить. Многие, многие наши общие знакомые стали «по Довлатову» жить и говорить. Он дал жизнь нашей аморфной среде, которая без него задохнулась бы в псевдоинтеллигентных банальностях.
Мы идем с ним по Невскому, высокопарно беседуя, и, поняв, что они больше не нужны, члены его свиты, измученные многодневным служением литературе, по одному с облегчением линяют.
Но оказывается, в голове Довлатова – всегда четкий маршрут (насколько он четок, я понял значительно позже). Мы оказываемся вдруг на кухне полуподвальной квартиры у бывшей Серегиной жены красавицы Аси Пекуровской. Зачем? Ведомо одному лишь ему. Ася болеет, куксится, у нее обвязано горло, она кашляет… Но мы почему-то сидим, не уходим. Чего «высиживаем»? Ведомо лишь ему одному. На дворе – грустные семидесятые, когда как-то вдруг развеялась праздничность шестидесятых, многие разъехались – кто в Америку, кто в Москву.
Посереди Асиной комнаты в детском манежике уже стоит, глазеет с любопытством Маша, дочь Аси и Довлатова, которую он не очень-то признает, уверяя, что у него слишком «мало энтузиазма», без которого дети не появляются.
Звонок в дверь. Приходит врач. Они уходят с Асей в комнату. Разговаривают с перерывами… «Теперь покашляйте!» Ася кашляет, потом что-то насмешливо говорит. Врач, глянув на нас, тупо сидящих на кухне, чему-то усмехнувшись, уходит. Ася, закрыв за ним, возвращается. Она и в болезни сохраняет главное свое качество – иронию. Придерживая рукой больное горло, смеется: «Знаете, что врач сказал? Сочувствую вам, у меня соседи такие же скобари!» Смеемся – но Довлатов как-то мрачно. Зачем сидим? Сочиняет очередной свой рассказ? Но вот эту историю рассказываю я. А он уже не расскажет…
И вот я в Нью-Йорке. Как договаривались с Довлатовым. Но не довелось. Теперь мой вечер будет вести не он, а наши общие дружбаны – Вайль и Генис. А он умер как-то нелепо, неожиданно – так казалось со стороны. А когда появляешься здесь – чувствуешь: нет, не неожиданно. Причина главная – тяжесть! В этом городе почему-то ощущаешь большую тяжесть, чем в Питере. И даже я, приехавший ненадолго, чувствовал нарастание ее. То же метро. У нас случайно поехал не в ту сторону, заметил – тут же спокойно вышел, пересек зал, сел на встречное направление и приехал куда хотел. А тут, если расслабился и сел не туда, выбираться будешь долго и трудно. Ошибаться совсем нельзя! Ты под прессом! Но Америка и воспитывает. Приехав сюда талантливым разгильдяем, Довлатов именно здесь стал серьезным писателем. Бросил разглагольствовать, как его не печатают в России, заставляют лгать – а сел и про это написал. И показал колоссальную свою силу – и хитрость: стал великим страдальцем, создателем смелой литературы, не печатаемой в России! При этом все то, что напечатал в России, тихо выбросил на помойку. Что же за шедевры его там зажимали и не печатали? Уже неважно! Победителей не судят! Хотя первое свое творение, которое она сам признал стоящим и переиздавал – «Компромисс», написанный в Вене, по пути в США, когда из писем Лены он понял, что жизнь в Америке его ждет гораздо более жесткая, чем раньше, – там сваливать на бесчеловечную систему свои неудачи – дохлый номер! И лишь тогда взялся по-настоящему. Точный «автопилот»: время рассчитал четко. Любой успех в советской России всю бы его репутацию подкосил! Гениальный писатель – всегда еще и гениальный «лоцман» своей судьбы! Даже «Зона», которую как бы гнобили в России, сделана в Америке – не случайно там включены уже нью-йоркские сцены. Да, жизнь писателя не проста. Но остаются лишь книги. Они и есть результат и окончательный портрет. Вдруг представил себе его двойника – оставшегося и до сих пор жалующегося по пивным на козни обкома. И таких немало – в пивных. А в Америке как-то более принято работать, чем скулить. Хотя и местные, «антикоммунистические обкомы», тоже его душили, вербуя в свои ряды, и он вырывался. Но в Америке как-то не принято подолгу сидеть в луже. И он сделал, что намечал. Он подарил этой стране, этому поколению прелесть русской прозы – до этого тут любили все только американское. А всем нашим эмигрантам дал героя, которого они полюбили. Именно при нем – и его друзьях – радиостанция «Свобода» заговорила по-нашему, теперешним языком, а не прежним советско-антисоветским. Вся вольная, озорная новая Америка, состоявшая из прежних наших аспирантов и вольнолюбивых сотрудников режимных НИИ, заимела наконец своего собственного писателя! И как они любили его – за то, что он с ними, здесь, помогает жить! Потому и очередь из машин, въезжающих под дождем на кладбище, была бесконечной.
Вчера отчасти были и поминки, считай, с его ближайшими корешами… А я, как он уехал из Питера, так и не увидел его!
Появляются, как-то ехидно улыбаясь, Генис и Вайль.
– Ну что… желание посетить какой-нибудь музей не появилось? – интересуется Генис.
– Пока нет! – вздыхаю.
– Что же нам с тобой делать тогда? – куражится Александр.
– А ты на русский конгресс его с собой возьми, – усмехается Петр. – Получит удовольствие!
– Ну ясно. Пользуетесь моей беспомощностью.
– Что делать? Ты выдан нам на поруки, на перевоспитание! – «сокрушается» Вайль. – …Ну ладно уж! – добродушно добавляет. – Мы не садисты, войдем в твое положение!
– А заодно – и в наше! – усмехается Генис.
– Как, прямо здесь? – Я сглотнул слюну.
– Нет! – отрубил Петя. – Второй раз на нарушение трудовой дисциплины мы не пойдем! Даже ради тебя!
– Ясно.
– Дикарь! – усмехнулся Александр. – Для этого здесь существуют китайские рестораны!
– Да-а?! – искренне обрадовался я.
Китайский квартал: тесная толпа движется по улице пестрых, шумных, пахучих кабаков – некоторые даже без передней стены. Входи, наслаждайся запахами и, надеюсь, не только ими. Заходим, садимся.
– «Серебряный дракон»! Любимый ресторан Бродского, – с гордостью произносит Александр.
– Так что отчасти это и культурная программа! – добавляет Петр.
Я мог бы рассказать им, что только что выступал с Бродским, в «Коннетикат-Калладже»… но – не тот момент. Ближе к делу! Да – драконы тут на всех стенах, выпуклые и плоские, но сила не в них.
Улыбающиеся китайцы (может, улыбаются неискренне?.. но это неактуально) начинают метать нам на столик кувшинчики, котелки, пиалки с дразнящими ароматами… Появляется пузатый, желтоватого стекла графинчик с драконами. Петя профессионально разливает – вровень всем. Со стоном сладострастия пьем.
– Ну а теперь, – Петя разливает, – за тебя! Мы ведь – твои «утящиеся», как ты написал. Когда ни денег, ни работы тут не было, сильно ты нам помогал. В скверике выпивали – но без закуски. Вспоминали тебя!
– Тобой фактически закусывали! – подхватывает Саша. – «Помнишь, как у Попова: «Бабочку поймали, убили, сделали первое, второе, три дня ели!» Ну, за тебя!
Чокаемся, пьем. Едкие слезы счастья текут по щекам. Вот, оказывается, зачем я приехал сюда!
– Ну вот! – откинувшись, произносит довольный Вайль. – Понял теперь, что значит культурно опохмелиться?
– Да-а-а!
– Ну все! – Петя, заслонив собой окно, встал. – Пошел пахать!
Какая тут жизнь у них – долго не посидишь.
– А я? – тоже поднимаюсь.
– Спокойно! Я с тобой! – произносит Генис.
Но – не надолго. Торопится и он.
– Я, к сожалению, должен идти. Ну что? Еще графинчик? А часов в шесть ты приползай к нам – Марина тебя дотащит.
Ну да! И Ефимов нас снимет с автобуса. «Вот что делает с личностью советская система!» – подумает он и в данном конкретном случае будет прав. Ну нет уж! На берегу Гудзона я поклялся покорить этот Город, «сгрызть это яблоко» – и я сделаю это!.. И что? Никогда столько не пил, как почему-то здесь! Притом что другие не пьют – только я. Да я вообще раньше не пил, но здесь почему-то беспробудно. Но чувствую, что иначе не выдержать. Алкоголь мне тут – единственное горючее. А думал, наоборот, что буду собран и трезв.
– Я с тобой! – Я поднимаюсь тоже.
– На Конгресс? – удивляется Генис.
– А что здесь странного? – произношу я. – Он же русский?
Роскошный отель «Хайятт». После «полдника» у китайцев мы с Генисом, сытые и довольные, взираем на собравшихся слегка свысока: «Что еще за проблемы тут у них?»
– Сейчас начнут выступать участники «Ледового похода», – шепчет Генис. – С Гражданской войны, но – с другой стороны!
– Ну что ж, послушаем и с другой! – Я настроен в целом благожелательно.
– А сейчас поставят вопрос: почему нас нет ни в Сенате, ни в мэрии, – шепчет Генис.
– …почему нас нет ни в Сенате, ни в мэрии? – как эхо, доносится из президиума.
– Как «там» обожали заседать – так обожают и здесь! – шепчет Генис. – Ну все, я пошел на работу! Ты со мной?
– Ну почему же? Я остаюсь. Мне интересно.
– Да? – Генис поражен. – Но до нас ты, надеюсь, доберешься?
– Ну почему обязательно до вас? Постараюсь, но не обещаю.
Генис, тревожно озираясь, уходит. Но не выволакивать же ему меня с Русского конгресса? Удивлен! А я, кажется, «на ноги встаю»!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?