Читать книгу "Мужчины о любви. Современные рассказы"

– А, ничего с ним не будет. Догорит. Как я. – Он улыбнулся.

– Что с тобой? Тебе плохо?

– Не знаю, – ответил Ронин. – Какая-то слабость. Впервые так… Все воплощается. Слова, чувства. Пойдем.

Анна тесно прижималась к нему на ходу.

– Сейчас поспишь, отдохнешь, и все пройдет. А я приготовлю обед. Ты же совсем ничего не ешь. Я посмотрела – ну никаких продуктов у тебя не было!

Ронин слабо улыбнулся. Как с маленьким, подумал он.

11

Просвет дороги на выходе из леса синел от дыма. За деревьями слышался странный треск, будто кто-то ломал сухие ветки. Зазвенело стекло. Что-то там горит, подумал Ронин, и сразу же в подтверждение его догадки донесся далекий голос: «Пожар, пожар!» Оставив руку Анны, Ронин побежал вперед.

Его дом был наполовину охвачен огнем. Пламя гудело над крышей и, как жидкость, медленно расплывалось по стене. Из крайнего окна вырывался сноп огня – и вдруг лопнули остальные, освобожденные языки пламени вырвались с потоком искр. Казалось, внутри дома бушевало какое-то горящее чудовище, и его щупальца корчились, вытягивались вверх сквозь пустые окна.

Ронин рванулся к дому, но даже на большом расстоянии раскаленный жар ударил в лицо, остановил. Он отпрыгнул назад, к Анне, почему-то испугавшись за нее, обхватил за плечи, приговаривая: «Не бойся, не бойся, уже все – уже ничего нельзя сделать…» Она в немом ужасе прижала ладони к щекам.

Поодаль, у начала деревенской улицы, мельтешила группка местных. Перебегали с места на место, толкались. Звякали ведра, мелькали лопаты. Но люди не приближались к горящему дому – понимали, что бесполезно. Тем более что остальные дома стояли далеко и пожар им не грозил. Один мужик только подбежал к бане – ближайшему строению, – вылил на ее стену ведро воды и махнул рукой. Ничего, мол, не загорится. Далеко.

– Вы хозяева, что ли? – крикнул этот мужик Ронину. – Чего загорелось-то?

Ронин пожал плечами. Мужик подошел ближе.

– Послали мы звонить пожарникам. Пускай приедут, хоть узнают. – Мужик заглядывал Ронину в лицо, наверное, удивляясь его спокойствию. – Хорошо изба стоит, далеко от всех. Мы смотрим – замок всегда. Значит, есть хозяева. Дача, что ли? Дача не дом, еще купишь – у нас продаются две избы. А что раньше не приезжали?

– Приезжали. Редко.

– Значит, не так она и нужна, дача-то.

Ронин кивнул. Уже не нужна.

– А как баня – не загорится? – спросил он.

– Не должна. Да мы смотреть будем – если что, потушим.

Ронин с Анной обошли кругом горячий воздух, сели на порог бани.

– Ну, вы тут горевайте, а мы там, – мужик махнул рукой, – скоро пожарники приедут.

Дом словно раздувал изнутри себя огонь, выдавливал его через пустые окна. Тонкие рамы быстро сгорели, осыпавшись с искрами вниз.

«Так заполняется пустое время прошлого. Огнем. И сгорает. Не выдерживает время пустоты» – эти слова Ронин словно услышал внутри себя.

Он почувствовал, как дрожит Анна.

– Страшно, – прошептала она. – Все видишь и не понимаешь, что это такое.

– Не понимаешь, что это такое, – закрыв глаза, повторил Ронин. – Останется только пожарище. Как последний снимок.

И тут Анна не выдержала и заплакала. Сквозь всхлипы прорывались слова:

– Хоть сейчас ты можешь прекратить… Загонять себя в этот тупик… Какой снимок? Какой снимок…

– Я никому себя не навязываю! – вдруг громко и отчетливо оборвал ее Ронин. – И не надо мне ваших отражений!

Почему он так сказал? Ронин с удивлением прислушивался к внутреннему эху от последнего слова.

– Каких отражений? – испуганно отдернулась от него Анна.

Ронин взглянул в ее блестящие глаза и выдохнул, резко очертив рукой пространство перед собой:

– Всех! Всяких! Твоих, чужих, предметных, невидимых… всех.

Он опустил голову, пробормотал:

– Тебе сейчас лучше уехать. Я догоню… завтра.

– Но я не могу оставить тебя таким! – встрепенулась Анна.

– Ничего, – уже спокойно сказал Ронин. – Все равно мне надо остаться… пока догорит.

Анна молчала. Наверное, понимала, что надо согласиться.

12

Он провожал ее к дороге и даже невольно тянул за руку, словно старался быстрее вывести из горячего воздуха, подальше от пожара. На первой же попутке она уехала к станции.

С этой минуты Ронину стало казаться, будто он раздвоился. Потому что, как во сне, видел себя со стороны. Вот он вернулся к бане, опять сел на тот самый порожек, так же стал смотреть на горящий дом. Увидел, как проехала мимо пожарная машина, не останавливаясь. Странно. Наверное, направилась к речке – за водой. Вернулась. Пожарные не спеша размотали толстый рукав. И стали ждать, пока пожар начнет затихать, чтобы потушить его остатки.

К вечеру пожарные уехали. От торчащей на месте дома печки и груды обугленных бревен расползался по оврагу удушливый пар.

Ронин напился воды из родника, с трудом добрел до бани и, как тяжелый багаж, взвалил себя на полок. Он не спал, а медленно, как пар за окном, растворялся в воздухе, в пространстве.

13

И назавтра, когда Ронин шел пешком по прямой полевой дороге, он думал о себе как о другом человеке, который находится где-то далеко и знает об идущем, и ждет его возвращениия.

В московской квартире он пробыл недолго. Взглянул на телефон, на висевшие по стенам фотографии. Одну из них – окно деревенского дома – перевернул к стене. Помылся, переоделся, попил чаю. Все это делал не спеша, но и не тратя лишнего времени.

И когда уже смотрел на облака сверху, через иллюминатор самолета, Ронин подумал, что сейчас время идет так, как надо. В одном направлении – как и этот самолет. Хотя и кажется, что он висит на одном месте.

14

Гора, как губка, впитывала свет. Полутени ее поверхности с мягкими очертаниями скал, курчавым кустарником были так ясны скозь чистый промытый воздух, что хотелось протянуть руку – дотронуться. Коричневый, лиловый, желтый, – смешивал Ронин цвета с каким-то восторгом своего тайного союзничества с горой, которая не давала возможности человеку назвать свой цвет. Бедный, бедный человек, думал Ронин, не все ты можешь. Рисуй, описывай, снимай – а этот восторг остается только в живом взгляде. Гора – сильнее. Как в насмешку над человеком, она изобразила на своем склоне человеческий профиль, запрокинутый в небо, – взгляд в бесконечность. Смирись, гордый человек, молчи и – смотри.

Ронин вздрогнул от своих мыслей, будто почувствовал: он не первый и не последний, кто думает так, глядя на эту гору.

Пустынно было вокруг. Как хорошо, что не лето, пустынный октябрь, вдруг открывший яркую зелень кипарисов, бесконечность упавшей листвы – никто не замечает ее летом. Как много ее, уставшей, сравнявшей все неровности пляжа своей желтизной. И опять понадобилось название цвета, подумал Ронин, а нет его, нет слов, которые могут что-то обозначить. Одинокий фотограф стоит на набережной, расставив треногу своей ловушки…

Край воды у ног легонько покачивался, высвечивая камешки. Самый лучший проявитель, подумал Ронин.

Он вошел в воду. Словно разорвалась и лопнула в воздухе тонкая струна или паутинка. Ронин услышал этот звук и почувствовал, как внутри растворилось и отпустило напряжение. Острый холодок больно кольнул в груди и сразу разнесся по рукам. Он хотел плыть, но руки сами прижимались к телу, локтями к груди, словно удерживали холодную колючую тяжесть. Шевелились только кисти рук. Ронин ушел под воду вертикально, чужое пространство сжало его со всех сторон. Он толкнул ногами дно – раз, другой, поворачиваясь к берегу. Ноги уже шли по дну – Ронин с трудом выбрался на берег и опустился на камни. В груди была пустота, холодная и уже совсем не болезненная. Дыхание остановилось. Это не я, подумал Ронин в кромешной черноте, и вдруг она раскололась, взорвалась ослепительным, холодным светом.

Маленький мальчик стоял в окне, прижав к стеклу неподвижную ладонь. Взгляд наконец вернулся к нему.

Фотограф с набережной с удивлением смотрел на человека, в странной позе прилегшего у самой воды. Через пять минут фотограф спустился по ступенькам, пошел по гальке, окликнув несколько раз: «Эй!»

Неподвижными, застывшими глазами Ронин смотрел в небо – куда был обращен человеческий профиль горы.

Андрей Филимонов
Черные мешки с желтыми листьями

Газета называлась «Городская правда». На первой странице газеты лежала ароматная куча безглазых копченых рыбок.

– У рыбей нет глазей, – бормотал нетрезвый Ник, брал рыбу за хвост и сквозь ее дырявую морду лорнировал Нику, которая ругала Максима, гонца и собутыльника, запутанным дураком.

– Ты как всегда, – горячилась она. – Я хотела балыка, а ты принес какие-то сухие палки. Как их чистить?!

Десять минут назад она в ожидании закуски сравнивала Фолкнера с Кортасаром, говорила, что один был пьяницей, другой – педерастом. Харибда и Сцилла ее колен при этом терлись друг о дружку. Креативный Максим молча взял со стола рыбину и ткнул ее мордой в работающий оконный вентилятор. Чешуя полетела на стол, как вонючее конфетти.

– Вот, – сказал Максим. – Таким образом.

Юный лоб его, на котором сидело несколько глянцевых прыщей, блестел от рыбьего жира. Некоторое время ихтиофаги чавкали, вытирая пальцы и губы черновиками статей. Постепенно допили пиво, допили рябину на коньяке, прикончили кем-то забытое мартини.

– Пора домой, – сказала Ника.

В коридоре гулко и недовольно вздыхал редакционный сторож. Однако выгнать пирующих, как того требовал долг, у него не было духу.

– Болеет Максимыч, – сказал Максим. – Утром мне показывал свои анализы. Говорил, что не дотянет до весны.

– Человек смертен, – сказал Ник.

– Я сейчас заплачу, – вздохнула сентиментальная Ника, пряча в стол отчет о заседании городской думы.

– Человек смертен, – подхватил Максим, – особенно в сознании другого человека. А что? Вот мы сейчас разойдемся в три стороны и перестанем друг для друга существовать… Если же кто-нибудь кого-нибудь не видел полгода… считай, оба покойники, – туманно закончил он.

– Я сейчас точно заплачу, – сказала Ника. – Давайте не будем расходиться, я на все что угодно согласна. – И посмотрела на Ника.

Мысль была не нова. Мысль обдумывалась в то время, как они рассуждали о Фолкнере и Кортасаре, вчерашнем дожде и завтрашнем снеге, но в хаосе вечеров неизменно рядом оказывался третий-четвертый-пятый лишний, или выпивки было больше, чем желания. Ник подергал ящик стола, принадлежавшего бывшему боксеру и шахматисту Жиманскому, спортивному обозревателю, и в нем, незапертом, что-то радостно звякнуло.

– Будет много вони, – опасливо предположил худенький Максим, когда Ник продемонстрировал едва початую четвертинку водки.

– Пусть только попробует! – закричала Ника. – Сколько он мне проспорил выборов? Вы думаете, хоть раз этот мужчина с отбитыми лобными долями поставил бедной девушке бутылку? – Она в свои двадцать восемь лет считалась редакционной пифией, а боксер все бился об заклад, что президентом станет Жириновский.

Ник подумал, что ему лень тянуться за стаканом, и прильнул к горлышку.

– По-моему, это свинство, – сказал он, передавая бутылку Нике, – что мы никогда не зовем Максимыча выпить с нами. Хоть раз он заложил нас Педрилле (так звали редакционного стукача). А ведь мы мешаем ему спать.

Ника всхлипнула, вскочила и, не выпуская бутылки, побежала к двери.

– Максимыч, миленький! – крикнула она в коридор. – Хотите водки?

– Водки? – донеслось из коридора удивленное эхо. – Это зачем?

– Вы идите, идите сюда, – призывала Ника, почти целиком уйдя за дверь, оставив в комнате только тугой джинсовый зад. Максим быстро скатал из факса шарик, прицелился, бросил и не попал.

– Зачем? – вопрошал голос.

– Да мы тут сидим, и вы… с нами.

– Зачем?

– Да просто так, выпьем водки. – Она не теряла надежды развлечь умирающего.

– Водки? – переспросил невидимый Максимыч.

Максим захихикал.

– Работает на два фронта, – сказал он, зачарованно озирая Никину задницу. – У нее большое сердце. А насчет смертельной болезни – это вряд ли. Максимыч страшный ипохондрик, все время сдает анализы и говорит о моче.

– Хорошей водки, – настаивала Ника и, видимо, в доказательство своих слов выпила, после чего все услышали рычащий звук отторжения.

– Это нас дискредитирует. Журналист имеет право блевать только в собственный рабочий стол, – прокомментировал Максим. – Пора эвакуироваться.

– Максимыч – исчезающе малая величина, – сказал Ник и поднялся на ноги, которые затекли и ослабели. Тем не менее он пошел к двери, желая помочь. Девушке плохо. Одинокую девушку тошнит в ночном коридоре. Есть много мест, где это нормально, но не здесь, не сейчас.

– Обидно, – сказала Ника, взглянув на Ника веселыми глазами. – Я опять трезвая. Макс! Там за шкафом предвыборная агитация, тащи сюда.

Возник спор, что корректнее, класть («Ложить!» – сказал Максим) кандидатов ликами в рвотную лужицу или все-таки исподом, но тогда придется топтать изображенных ногами.

– А ты на лицо не наступай, – сказала Ника. – Ты перепрыгни.

– Я слабый, – отозвался Максим. – Я такое лицо не перепрыгну.

– Хотя когда-нибудь я дождусь от вас поступка? – загрустила Ника. – С большой буквы «Пэ»?

Из ее сумки квакнул мобильник. Ник, положивший было руку на ее ладную грудь, убрал руку. Максим выключал лампы, компьютеры, сгружал рыбьи хвосты в стол Педриллы.

– Да, – говорила Ника в телефон. – Се муа, господин Бубликов… ах, товарищ Бубликов. Уже товарищ? А что вас, уже того, раскулачили? Вот оно что, день рождения комсомола. Помню… Утрата невинности и все такое?.. Точно не скажу, но, кажется, я ее утратила в пионерском лагере… Да, много утекло… Да… Резюме, товарищ Бубликов, время – деньги… Лимузин?.. Можете подать к редакционному подъезду. Я одна. Совсем одна. Со мной двое мужчин… Ждем не более десяти минут.

Востребованная бизнесом, она была эпатажна.

– Ты хочешь принести нас в жертву, – сказал Ник.

– Который Бубликов, – спросил Максим, державший розовые ушки на макушке. – Древесностружечный?

– Нет. Теплосчётчиковый. Слушайте меня, мальчики: мы едем в пейнтбол-клуб на ретро-пати. Без возражений!

– Уретро-пати, – произнес Ник вслух. Господи, подумал он, почему они так скучают по своему пионерскому концлагерю? Что им там сделали хорошего?

– Я не могу идти на пати, – ныл Максим. – Меня девушка бросила.

– Фигня! – отрезала Ника. – Примешь участие в оргии, и все пройдет.

Вахтер уже отомкнул замок, он стоял у двери, выжидая, когда они наконец уберутся из редакции. Ниже среднего роста, с длинными руками, одетый в камуфляж, он напоминал чахлое дерево. Ника двумя пальцами подала ему ключ и сказала:

– Вы мизерабль, Максимыч.

Лимузин был роскошен. За рулем сидел бритый крупногабаритный разбойник в синем габардиновом костюме, который неучтиво, без интонации, доложил Нике:

– Шеф… ждет… в клубе.

– Классный синтезатор речи, скоростной, – кивнул на водителя Максим, бесстрашно усаживаясь позади его затылка. Ник сел рядом с Максимом. Ника впереди, закинув ноги на приборную панель с дюжиной цветных экранчиков, которые сообщали о встречном ветре, вчерашнем дожде, расходе горючего и расстоянии до цели.

– Такое чудо – и не летает, – зевнул Максим.

В самом деле, сопряжения машины и асфальта не ощущалось. Так что выходило, что они все-таки немного летят. Расслабленные кирные инопланетяне, парящие над поверхностью бедной планеты Земля. Нику вспомнился летний слет писателей-фантастов, ночные ходки за выпивкой, прослушивание под выпивку чудовищной повести о звездолетах, дырявые носки автора, мятые страницы рукописи, желтые ногти, торчащие из носков. Нет, Бубликов не пустил бы фантаста в свой звездолет.

Ника захотела семечек, разглядела на боковой улице возле кинотеатра неподвижную фигуру торговки и потребовала свернуть. Водитель повиновался.

– Вы… отклонились… от маршрута, – сообщил бортовой компьютер.

Купив семечек, Ника их всем предложила, но все отказались, и она лузгала семечки одна, сплевывая шелуху в свою сумку.

– Скажите, пожалуйста, – вдруг повернулась она к Максиму и Нику. – А куда делись листья?

– Какие листья? – удивился Максим.

– Опавшие, дурак. Сегодня утром я ехала на работу по этой улице, размышляя о том, что уже четыре месяца ни один мужчина не волновал меня до дрожи… впрочем, кому я это говорю? Я хочу сказать – повсюду были листья, толстым слоем. А сейчас… Разуйте свои пьяные глаза, мальчики. Где листья?

Мальчики (не считая водителя, конечно) стали озираться, Максим даже прижался носом к пуленепробиваемому стеклу. Они увидели голые тротуары, вязкие, готовые застыть лужи, спутанную поникшую траву. В лунном сиянии можно было разглядеть пустые бутылки и даже шприцы под скамейками, но – и тут Ника была (впервые за четыре месяца) права – никаких листьев.

– У меня украли осень, вы понимаете. – Она стукнула водителя по гулкому плечу. – Целую осень. В воскресенье я собиралась в Лагерный сад кормить белок. В это время там всегда было по уши желтых листьев. Идешь по ним, они шуршат, это так классно, так успокаивает. А теперь я не пойду, и белки останутся голодные. Сволочи!

Раньше, припомнил Ник, листья собирали на обочинах в большие рыхлые пирамиды, поджигали, и горожан окутывала чайная горечь. Стоп, одернул он себя, так недолго и хокку написать.

– Сволочи! – повторила Ника.

– Ты мэру позвони, – хихикнул Максим.

– А и позвоню. – Она решительно набрала номер, через секунду ей ответили. – Семен Поликратович? – уточнила Ника. – Не спите? Это Вероника В., ваша совесть. Семен Поликратович, чэпэ, у меня украли осень…

Остановились возле клубного подъезда. Ника вышла, продолжая говорить, волоча за собой незакрытую сумочку. Ник шел следом и подбирал с тротуара ее выпадающее хозяйство: блокнотики, сигареты, жвачки, таблетки.

– Значит, собирают в мешки и утром вывозят на свалку? А сейчас ночь, и, значит, они стоят ждут, правильно? Так вот, Семен Поликратович, я сегодня эти мешки рассыплю назад. Извините за беспокойство, спокойной ночи!

У входа в клуб стояли два швейцара-красноармейца. Ника сделала им знак рукой, с дороги. Ряженые посторонились. Стены клуба были расписаны кляксами а-ля Поллак, на стенах висели вперемешку арбалеты, крылатые ракеты, «калашниковы». Дверь справа вела в бункер для собственно пейнтбола. За левой дверью располагался обеденный зал с эстрадой. За дверью орали песню: «Бе-ерите-е бю-юблики-и, га-аните рю-юблики, для всей респю-юблики!»

– Уже нажрались, – сказала Ника, первой входя в зал. Николай Бубликов, хозяин клуба, отплясывал на сцене, окруженный юными грациями топлес и в буденовках. Заметил вошедших, двинулся к ним, на ходу дирижируя нестройным хором. Был он упруг и рельефен, человек-куб, которого мышечная масса распирает по всем трем измерениям.

– Мадемуазель Вероника, мон анж, – вскричал Бубликов, делая подход к ручке.

– Товарищ Вероника, – строго поправила Ника. – А это товарищи по работе – Николай Кровавый и Максим Горький.

– Гы-ыы, товарищи! – провыл бизнесмен, блаженно млея, и пригласил всех за центральный стол. Там уже сидели двое: бледная, дорого одетая девушка и… еще один Бубликов. Копия была задумана точной, но материи не хватило, так что получился человек-кубик. Он сидел, разглядывая настольный китайский фонарик из розовой бумаги. Что-то бубнил себе под нос и щелкал пальцами.

– Мой близнец, – представил сидящих Бубликов. – И его половина. – Он рукой обозначил для Ники место рядом с собой. – Как я рад, Вероника, что вы приехали. Эти вечеринки так скучны, когда рядом нет человека, тронутого обаянием культуры…

– Сами вы тронутый, – сказала Ника. – Здесь столько баб, что можно надорваться.

Ник огляделся по сторонам. У мужчин из петлиц торчали алые гвоздики. Было много девушек в обтягивающе-красном. Целился в зал со сцены ярко-бордовый, приблизительно в три натуральных величины, пулемет «максима». Цветовая гамма кабака была очень напряженной. Только бы не сочинить хокку, думал Ник. Подошел официант с четырьмя декадентски-пурпурными коктейлями.

– Работа делает нас грубыми, – вздыхал Бубликов, – грубыми, резкими. – Судя по шевелению скатерти, он начинал боевые действия под столом. – Мы должны раскрепощаться, я подчеркиваю: не расслабляться, а раскрепощаться. – Сразу после этих слов (под столом кнопка, догадался Ник) на эстраду выскочил человек во фраке, поверх которого была наброшена антикварная гимнастерка. Грации топлес живописно сгруппировались у него за спиной.

– Итак, наступил момент истины, – объявил ведущий в радиомикрофон. – Но сначала отгадайте загадку: комсомольцам двадцатых годов было все по плечу, а комсомольцам восьмидесятых все по… – И он повернул микрофон к залу.

– Х… – дружно откликнулся зал.

– Верно! – обрадовался человек. – Но чтобы доказать этот тезис, мне нужны добровольцы из публики. Комсомольцы, они же добровольцы, пожалуйте сюда.

Подсадные ждали команды, или всем так хотелось раскрепощения, но в одну минуту возле лестницы на сцену образовалась очередь веселых багрянолицых мужчин.

– Четыре, пять, шесть, – считал в микрофон ведущий. – Довольно, – остановил он пьяного добровольца, который все равно не смог бы одолеть лестницу. – Для нашего эксперимента довольно. Идите за ширму. – Он указал рукой на левую кулису. – Раздевайтесь до без трусов и возвращайтесь к нам. – Один доброволец замялся и под улюлюканье публики сошел со сцены. Пятеро удалились за кулисы.

– Девушки, – обратился ведущий к кордебалету. – Знаете, что делать?

– Да! – закричали девушки.

– Тогда начнем, – воскликнул ведущий. – Вот они выходят, наши красные революционные адамы, прикрывая руками самое дорогое, что у них есть. Девушки снимают колпачки со звездочками, приближаются и работают, работают так, чтобы головной убор, помещенный ниже пупа добровольца, чудесным образом держался в воздухе без помощи рук. Начали!

Девушки обступили добровольцев. Зал взвыл. Барабан в оркестре стучал часто и тревожно, обозначая смертельный номер. Скатерть между Бубликовым и Никой ходила волнами. Это он там ее, ужаснулся Ник, или себя? Жалобно квакнул телефон Ники.

– Алло, – сказала Ника, отлепляя Бубликова. – Милый, почему ты не спишь? Я еще на работе… не знаю когда… Сказку на ночь?.. Ты что, обалдел?!. Ну, извини, не плачь… хорошо… какую? ага… сейчас вспомню… Однажды злой тролль приказал сделать зеркало, в котором все хорошее отражалось маленьким и незначительным, а все плохое увеличивалось в несколько раз…

– Элен, дорогая, – мурлыкал Бубликов и льнул к Нике, – как тоскливо было бы жить в этом городе, без возможности встретить вас, и все былое…

Рехнулся, подумал Ник со злорадством, а потом разглядел телефонную прищепку на ухе бизнесмена. Раньше на улице встречались милые люди, которые брели, бормотали, говорили ни с кем, перегруженные словами. Городские сумасшедшие, думали про них. Оказывается, это были вестники прогресса.

– Где бутасы-бутафи? – громко спросил Бубликов-меньший у Максима.

Тот поперхнулся коктейлем:

– Что?

Бубликов-меньший приставил к голове ладонь и растопырил пальцы. Не то лось, не то инопланетянин с антеннками.

– Но а если порыхец? – спросил он.

– Это смотря у кого, – осторожно ответил Максим.

– Точно десно-десно данки, – пояснил его собеседник.

– …Кай вскрикнул от боли, это осколки зеркала вонзились в его сердце, – повествовала Ника в свой телефон, свободной рукой она крутила у виска пальцем. – Боль скоро прошла, но с тех пор мальчик стал очень злым…

Бубликов-старший вздымался девятым валом. Девушки на сцене по команде ведущего расступились, открыв взорам публики добровольцев с задорно торчащими буденовками.

– Кое-что у нас получилось, – констатировал ведущий. – Теперь посмотрим, как долго это продержится. У меня тут стишки напечатаны. – Он достал из кармана лист бумаги. – Между прочим, любовная лирика, не баран чихнул. Ну-ка, юноша, продекламируйте. – И он протянул лист правому крайнему. Тот взял и, слегка заикаясь, начал читать:

– Я помню чудное м-м… гновенье. Передо м-м… ной явилась ты. К-как м-мимолетное в-виденье…

– Мимолетное введенье! – засмеялся ведущий. – Теряем буденовку, юноша!

Следующая пушкинская строфа лишила эрекции сразу двоих.

– Сейчас мы узнаем, кто у нас самый стойкий, самый оловянный-деревянный, – приговаривал ведущий.

Но это осталось тайной, потому что за столом Бубликов-второй наставил на Максима указательный палец и произнес очень громко, агрессивно:

– Гомозабл!

– Я?! – возмутился Максим. – Сам ты «гомозабл», тыква кислотная! – и вдруг ударил Бубликова кулаком в лоб. Бледная девушка открыла рот для крика, несколько секунд звука не было, потом раздался оглушительный визг. Ник не выдержал и плеснул в нее коктейлем.

– Спи, милый, ничего не бойся, – сказала Ника. В этот момент Бубликов-junior бросился через стол на Ника, и стол опрокинулся.

Когда Ник разлепил глаза, он увидел странное – роскошный черный автомобиль, тот самый, что вез их из редакции в клуб, медленно едет по зеленой капустной горе. Вороны взлетают из-под колес и кружат в сером небе, мерзко похрюкивая. Преодолев капустную гору, автомобиль скрывается за тряпичным холмом. Ник сидит, привалившись спиной к чему-то мягкому и живому, дышащему. Ему лень посмотреть, что это.

– Поели-попили в кафе «Гранд-отель», – бормочет Максим, отпихивая Ника. – Ну и рожа у тебя, – говорит он, трогает не бывшую раньше выпуклость на своей макушке, стонет. – Положение, однако, скверное. Мы на городской свалке, а она в пяти кэмэ от ближайшего автобуса.

– Зачем нас сюда привезли? Они что, решили, что мы покойники?

– Не-е. Для надругательства. Когда тебя вырубили, я тоже притворился бесчувственным телом и слышал, как охранник спросил у босса, куда, мол, это говно девать? А босс, хрен ему в нос, ответил: везите на помойку, там им самое место. Прямо Юлий Цезарь.

Ник молчит, чувствуя, что хокку сочиняется помимо его воли.

 
Летящие гуси прекрасны,
но им не сравниться
со своим отраженьем в воде.
 

Из-за мусорного бархана появляется караван утренних грузовиков. Натужно урча, грузовики опорожняются черными мешками из пластика, наваливают целую гору, целую пирамиду, которая напоминает Нику древний индейский зиккурат из фильма «От заката до рассвета». Максим кряхтит, поднимается на ноги и лягает черный мешок.

– Никогда не забуду, – говорит он. – Глаза Бубликова в то мгновение, когда ты пнул его по яйцам. Он Ленина видел, клянусь!.. Но ты, это, холодно тут, однако. И на работу пора. Вызывай такси, что ли.

Ник достает телефон, звонит, считает длинные гудки, слышит голос Ники:

– Ау, милый! Где ты?!

Южный мусорный ветер треплет волосы Ника.

– В заднице, – отвечает он бодрым голосом. – Как обычно.