Читать книгу "«Обо мне не беспокойся…». Из переписки"

Значит, я всячески готов ехать в Сталино с октября месяца.

8 мая

41

19 мая [1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил ли книжки уже? Ты в своей открытке грозился написать мне письмо, но угрозы своей не исполнил. Что у меня нового? Сдал в пятницу экзамен по физической химии. Теперь принялся за хвосты – их у меня 5. Если экзаменационную сессию продлят до 20 июня, то я успею закончить университет сейчас, если же профессор коллоидной химии уедет раньше, то придется оставить один зачет на осень. Мне это не хочется, и я постараюсь всяко успеть сдать все перед летним перерывом. Сейчас готовлю полезные ископаемые и кристаллографию, эта проклятая кристаллография мне внушает ужас, предмет ерундовый, но смертельно скучный – сплошная зубрежка.

Ты знаешь, я так привык быть студентом, что теперь, после того как сдал физич〈ескую〉 химию и фактически кончил университетскую программу, мне как-то странно. Как это я вдруг, через некоторое время перестану ходить в университет, сдавать зачеты, приезжать к 1 сентября, ездить на рождественские каникулы, что я войду в совершенно другую систему человеческих интересов, «новая система обращения». Ну ладно. Чтобы войти, нужно пока возможно энергичней «обращаться» в старой системе. С практикой моей еще не выяснилось, узнаю во вторник. Вероятно, практику я получу – имею все основания на это: 1) ни разу еще не был; 2) кончаю университет. Но я думаю брать ее не с 1 июня, а с числа 15–20-го, чтобы успеть «дозаниматься».

В материальном отношении моя и Галина работа дадут нам прожиточный минимум, я еще надеюсь летом устроить себе какой-нибудь литературный приработок. В общем, образуется. Если сможешь, то вышли мне еще одну «июньскую получку», т. к. пока заработки только в перспективе. Заходил я в профком справиться насчет вашего химика. Говорят – на такие условия никто не хочет ехать, мало жалованья. Вообще же у нашей публики тенденция оставаться в Москве во что бы то ни стало. Батько, дорогой, как там у тебя, не предвидится командировки в Москву? Очень хочется тебя видеть, поселился бы на моей даче – здесь теперь очень хорошо. А как у тебя насчет дальнейших планов, идешь ли в отпуск, куда, когда? Как насчет того, чтобы уехать из Сталина? Напиши, пожалуйста, обо всем этом. Потом, почему ты не пишешь, как здоровье Ольги Семеновны, ходит ли она уже? Кланяйся ей.

Пока всего хорошего. Крепко тебя целую, твой Вася.

19 мая.

Пиши!

42

26 мая [1929, Покровское-Глебово]

Дорогой мой, получил твое письмо. Батько мой, мне бы очень хотелось повидаться с тобой, если б была хоть маленькая возможность, я бы приехал в Сталино. Мы бы с тобой посидели вечером в саду и хорошо поговорили, может быть, как еще ни разу не говорили. Может быть, через пару месяцев увидимся, а раньше, должно быть, не выйдет – это очень печально. Дорогой мой, ты просишь, чтобы я тебя не «утешал». Хорошо, не буду. Скажу только, что большая часть причин твоего нехорошего состояния лежит не в объективных, уже не поддающихся исправлению обстоятельствах, а в чисто временных, преходящих моментах: в том, что ты переутомился, неудовлетворен работой проделанной, попал в пренеприятные отношения с сотрудниками. Так мне кажется. Я уверен, что когда эти временные обстоятельства пройдут, то и настроение у тебя станет лучше, и ты не будешь так мрачно смотреть на жизнь. Ей-богу, дорогой мой, увидишь, так будет. От этого, конечно, сейчас не легче. Мне бы очень хотелось с тобой увидеться. Сейчас я эти несколько дней хожу и все время думаю о тебе, и мне представляется, что ты так одинок, как старый волк, который забился в темный угол; вот молодой волк пришел бы, и мы вместе б поскулили на луну. Как-то я не умею выразить, что хочу сказать, а хочу сказать, что мне бы хотелось тебя крепко поцеловать и обнять, и наверное стало лучше.

Батько мой дорогой, ты беспокоишься о моей практике, откровенно говоря, и я о ней беспокоюсь – все пока очень неопределенно, и никак не выяснится, дадут ее мне или нет. Завтра нажму и думаю, что в ближайшие пару дней узнаю окончательно. Хочу тебя просить – ни в коем случае не ставь в связь свои намеренья с моими делами. Я не пропаду уже. Человек научается быстрее всего плавать, когда его не держат на веревке. Чуешь, батько? Серьезно прошу тебя. С учебой дело благополучно: сдал в среду полезные ископаемые, завтра думаю сдать стереохимию, в пятницу отравляющие вещества, а в будущий понедельник кристаллографию. Тогда останется коллоидная химия, с которой можно «расправиться» за две недели. Значит, мне занятий осталось три-четыре недели, и если коллоидный профессор не уедет, то кончу теперь. Вот только практику себе устроить. Не знаю, как будет осенью, вероятней всего, что пойду в армию. Лучше ее отбыть теперь, чем брать (устраивать) отсрочки, а потом весь год чувствовать себя связанным. Галя приедет, должно быть, в конце будущей недели, а может, позже немного. Дорогой мой, ты не писал мне совсем о том, думаешь ли оставаться в Донбассе или уезжать? Может, в Москву собираешься? Приезжай сюда, батько, отсюда легче устраиваться, и мы б повидались: это было б очень хорошо – ведь скоро год, как мы не виделись. Я вдруг вспомнил, как ты приехал в Криницу запыленный, больной и как я ужасно смутился, когда знакомил тебя с Галей, – ведь жениться стыдно, а я взял да и женился.

Целую тебя крепко, мой дорогой.

В〈о〉скр〈есенье,〉 26 мая, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

43

[Июнь 1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, отвечаю на твое письмо спустя пару дней. Что у меня слышно? И плохое и хорошее. Плохое то, что с практикой моей дело как будто не выгорело. Мне дали место на текстильной ф〈абри〉ке, но я отказался от него, – во-первых, потому, что это на выезд, во-вторых, потому, что на текстиле для химика нет работы, тоска да и только; и ко всему плата 50 р. в месяц.

В пятницу выяснится, может, дадут мне место в Москве. Хотя надежды мало. В смысле учебном это меня не смущает – в конце-то концов вся практика сводится к анализам (текущим), а титровать и взвешивать я умею, слава богу. Для окончания она мне тоже не составит препятствия – я был сегодня у декана, и он мне сказал, что выдаст диплом без практики. Но вот в материальном отношении это плохо, очень плохо; буду искать всеми силами работу, но вот найду ли ее – вопрос.

Теперь второе плохое – это то, что я провалился вчера по кристаллографии. Второй провал за всю мою учебу. Предмет жуткий, и меня физически тошнит, когда я сегодня снова открыл книжку и начал зубрить тетраэдрические трапецоэдры. Брр. Пойду в следующий понедельник опять. Зачетов после физической химии я сдал 2 и закончил лабораторию микроанализа. Осталось мне кристаллография и коллоидная химия, да еще специальный курс отравляющих веществ (но это не зачет – надо просто за 2 часа просмотреть записки и сдать). Значит, если в понедельник сдам кристаллографию, то тотчас засяду за коллоидную и сдам ее к 26-му (профессор принимает 26-го). И конец. Пойду в канцелярию получить диплом. Ты, батько, извини, что я с такими подробностями пишу о зачетах, но меня это теперь очень занимает. Шутка сказать, столько лет учился, а теперь кончаю, неожиданно.

Получил только что телеграмму от Гали – завтра приезжает в Москву. Это то, что у меня хорошего. Да, вот что: зимой мне предстоит стать папашей, а тебе дедушкой[100]100
  По свидетельствам семьи, дочь Гроссмана Екатерина Короткова родилась 23 января 1930 года, но ее рождение зарегистрировали только 23 июня, поэтому в паспорте официальной датой ее рождения указано 23 июня 1930 года. Сама она всегда праздновала день рождения только в январе.


[Закрыть]. Не знаю, считать ли это хорошим или плохим. Во всяком случае, докторица смотрела Галю и нашла, что «выхода из интересного положения» ей нельзя делать. Да и Галя сама не хочет. Чуднó. У меня будет сын (а вдруг дочь?). Как ты смотришь на такую новость? Ну вот, батько, мой дорогой. Настроение у меня, в общем, хорошее. Только неприятно с практикой, да заниматься надоело отчаянно, а как назло, два последних зачета – сплошная зубрежка, но это пустяки, три недели посижу основательно, и точка. А настроение у меня хорошее оттого, что чувствую себя «у врат царства». Знаю, что «царство» тяжелая штука и что шипов в жизни куда больше, чем роз, но тем не менее хорошо. Хочется мне много читать по хозяйственным вопросам – разобраться самому, что и как у нас делается, но главное, хочется в жизнь войти, перестать быть зрителем, самому принять в ней участие. Не знаю почему, но от мысли остаться в Москве меня воротит; мне кажется, что все здесь «дутое», а что «настоящее» там, «на периферии» и, конечно, прежде всего в Донбассе. Ведь нехорошо я здесь жил, малосодержательно, пусто. И над этим периодом своей жизни надо поставить точку. Все изменить – обстановку, знакомых, интересы и, конечно, прежде всего себя самого. Так или иначе, осенью отсюда уеду. Вероятней всего, пойду в армию. Меня убеждают попытаться устроиться на военный завод, «зачем терять год жизни?». Но мне кажется, что в армии я не потеряю года, а, наоборот, кое-что приобрету. Беда только, что красноармейцам платят 3 р. в месяц, а я, можно сказать, обременен женой и детьми (в проекции). Ну, к тому времени, может, чего выгорит, не пропадет же младенец.

Да, дорогой мой, ты пишешь насчет того, чтобы стать мне Василием Семеновичем. Я бы сам рад, но, во-первых, это стоит 25 р., а во-вторых, как-то неловко превращаться из Иосифа в Василия[101]101
  Гроссман так никогда официально и не поменял имя и отчество и в документах оставался Иосифом Соломоновичем.


[Закрыть]. Интересно, что мама мне в открытке написала сегодня точно твоими словами об этом самом: «сделай это перед получением диплома». Ну ладно. Буду кончать. Целую крепко тебя, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

Батько, давай писать друг другу почаще, ей-богу, можно выкроить час в неделю для этого дела.

44

[22 июня 1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил твое письмо. Мне приходится извиняться, как и тебе, отвечаю через неделю. Дорогой мой, ты так неопределенно пишешь о своих дальнейших перспективах. Я прекрасно понимаю тебя, что тебе все осточертело и что самое лучшее тебе было до весны не брать работы, закатиться в какую-нибудь глушь – Криницу или хороший сосновый бор. Батько, дорогой мой, но, может быть, прежде чем «закатываться», ты приедешь в Москву? Если у тебя будет к тому возможность, пожалуйста, сделай это. Вот увидишь, все будет хорошо – отдохнешь, успокоятся нервы. Только вот беда с материальной стороной. Как устроишься? Меня все это очень интересует, но если тебе почему-либо неприятно, то не пиши.

Теперь насчет твоих соображений на мой счет. По поводу ребенка – видит бог, что я не горю желанием стать молодым счастливым отцом. Проще – я прекрасно понимаю, что это не легкая вещь, что это накладывает серьезнейшие обязательства и прочая, и прочая. Но вот какая штука – Галя уже делала аборт, и с весьма тяжелыми последствиями, теперь же врач ее предупреждает, что второй эксперимент такого рода совсем для нее скверен. Что же делать?

Галя мне говорит: «Как ты хочешь, я согласна делать эту штуку». Но мне кажется, что нехорошо калечить человека. И поэтому, а не по легкомыслию я собираюсь тоже стать батькой. Не знаю, может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что это наиболее приемлемый выход. Да, батько, я обиделся за Галю; ты пишешь: «Если Галя тебя любит, она должна подумать, какой хомут она тебе одевает на шею». Во-первых, я его сам одеваю, если б я сказал слово, то Галя завтра же пошла в больницу на предмет снимания хомута; а во-вторых, откровенно говоря, ведь если я одену один хомут, то Галя их оденет десять, по существу-то ведь вся тяжесть этого «несвоевременного ребенка» ляжет на нее, а не на меня. Учиться, кормить, жить в крайне стесненных обстоятельствах, не спать ночей – это предстоит ей, а не мне. Скажу, как чеховская Варенька: «Сознайтесь, что вы не правы»[102]102
  Цитата из рассказа Антона Чехова «Учитель словесности» (1889–1894).


[Закрыть].

Насчет того, что мне грозит «погрузиться в тину нечистую мелких помыслов»[103]103
  См. примеч. 2 к письму Гроссмана к отцу от 10 апреля [1929 года], с. 85.


[Закрыть], я уже думал. Нет. Если человек погружается, то ему ничего не поможет, будь он трижды свободен от всяких материальных тягот. А если в нем есть подлинное, глубокое желание жить настоящей жизнью, то он ей и будет жить, вопреки и несмотря на тормозы. Таково мое мнение – мнение человека, знающего «тяготы жизни» только по книгам. Может быть, через год я изменю свое мнение. Поживем – увидим. Теперь о прочих делах. Я кончил университет. А может быть, вернее сказать, «ты кончил университет». В таком случае поздравляю тебя.

Нет, не стоит писать мысли мои по поводу этого треугольника: «я, ты, университет». Они настолько обидны и тяжелы для меня. Лучше, когда ты приедешь в Москву, мы поговорим обо всем, поговорим и об этом. Был в предметной комиссии, и мне там написали «ст〈удент〉 Гросман выполнил учебный план химич〈еского〉 отд〈еления〉 1-го МГУ». Теперь надо пойти в деканат выправлять себе свидетельство. Насчет практики. Практику я получил в Москве на большом мыловаренном заводе[104]104
  Гроссман проходил практику с 21 июня по 20 октября 1929 года на Государственном заводе № 2 «Красный мыловар», который находился по адресу: Почтовая ул., 30. Об этом свидетельствует его расчетная книжка, хранящаяся в семейном архиве Гроссмана – Губер.


[Закрыть]: работа аналитическая – определение жирных кислот, свободной щелочи, анализы соды, стирального порошка, глицерина и т. д. Вчера работал первый день. Скучновато. Плата 65 р. Работы 9 часов (1 ч. перерыва) – с непривычки я устал смертельно, приехал домой полумертвым. Правда, у меня легкий грипп, повышена температура, может быть, поэтому так устал. И еще неприятно, что это чертовски далеко – 2 часа езды, и приходится стоять в битком набитом трамвае. Думаю, что, когда простуда пройдет, будет легче. С первого же дня я убедился, что практика мне необходима. Учеба – это одно, а работа в производстве – совсем другое. У меня такое чувство, что я ничего не знаю; утешаю себя тем, что все оканчивающие рассказывают о себе то же самое, потом быстро входят в курс дел и видят, что кое-что они знают. Надеюсь, что и со мной будет так же. Теперь о дальнейших перспективах. В связи с Галиным «грядущим молодым человеком» я решил (в противоположность всем прочим, ранее состоявшимся решеньям) в этому году не пойти в армию, а работать по военной промышленности. Флаксерман[105]105
  Галина Константиновна Флаксерман (1888–1958) – участница революционного движения (в 1917 году именно в ее квартире в Санкт-Петербурге было принято решение о вооруженном восстании, а затем определена его дата); в 1928–1930 годах состояла в дирекции Института марксизма-ленинизма. Вероятно, старая знакомая Семена Осиповича Гроссмана.


[Закрыть] мне устроила свидание с Постниковым – это человек, возглавляющий Глав〈ное〉 упр〈авление〉 военной промышленности[106]106
  Александр Михайлович Постников (1886–1937) в 1927–1930 годах служил начальником Мобилизационно-планового управления (отвечавшего за всю оборонную промышленность) Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ).


[Закрыть]. Между прочим, я не видел в жизни такого гиганта, не человек, а Эйфелева башня. Мы с ним поговорили (я окончил по специальности «органич〈еская〉 химия» с уклоном по отравляющим веществам), и он обещал меня «использовать» по специальности: через дней десять выяснится, куда меня направят. Я бы грешным делом хотел работать в центральном управлении: шесть часов работы, больше свободного времени, а на меня теперь напал писательский зуд.

В общем, не знаю, может, все кончится ерундой, но пока перспективы благоприятные; посмотрим, как они осуществятся. Ну, кончаю. Всего хорошего. Крепко тебя целую, Вася.

45

10 июля [1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, извини, что не ответил сразу на твое письмо. Я так был занят эти дни, что никак не мог собраться. Дорогой мой, не беспокойся о моем здоровье – я уже чувствую себя совсем хорошо, устаю гораздо меньше, и, в общем, все в порядке. Был у врача, и он нашел, что легкие и сердце у меня в порядке. Что касается трамваев и автомобилей, то чего вдруг мне попадать под них; 6 лет не попадал, а теперь попаду. Ты спрашиваешь, где я обедаю? В всевозможных столовках – иногда в хороших, иногда в плохих, но, откровенно говоря, по большей части в плохих. Работа на заводе скучновата – однообразные, немногочисленные анализы, техникой которых я овладел за несколько дней. Если в дальнейшем мне будет предстоять такая же работа, то я себе не завидую. С военной химией дело не решено окончательно, но вероятней всего, что работу я получу: вчера уже заполнял анкеты; дело задерживается из-за того, что мне нужно представить рекомендации членов партии, а все знакомые «партейные» уехали в отпуск, и мне придется писать им; пока получится ответ, пройдет дней десять. Где буду работать, не знаю – очень возможно, что меня оставят при центральном управлении; это мне улыбается, во-первых, потому, что нужно будет работать шесть часов, а во-вторых, не так далеко ездить, как на завод.

Ну, вот тебе «деловая» часть моего письма. Дорогой мой, твое письмо так неопределенно в той части, где ты пишешь о себе, что я так ничего и не узнал, что и как. Напиши мне, пожалуйста, ведь через несколько дней ты уходишь со службы, неужели же ты до сих пор не знаешь, где ты будешь жить – останешься ли в Сталине или уедешь? «И если да, то куда?» Батько, во всяком случае, тебе надо отдохнуть несколько месяцев – это обязательно. Ты пишешь о Кринице. Да, Криница, как помощник прокурора в «Сирене» скажу: «М-да, в Криницы я бы, пожалуй, поехал»[107]107
  Гроссман имеет в виду товарища прокурора из рассказа Антона Чехова «Сирена» (1887).


[Закрыть].

Настроение у меня неважное – скучновато жить, завод, обед, три часа на книжку, прогулку, затем сон и на другой день опять завод и это всё. Мне бы очень хотелось теперь писать, есть о чем, и кажется мне, что выйдет хорошо, но нет времени. И бог весть, когда оно будет. Любопытно, что люди, не сидящие в тюрьме, полагают себя свободными. В действительности же они тоже кандальники и находятся под гласным надзором всяческих обязательств и норм. Человек ходит и действует как будто самостоятельно, а в действительности делает то, что ему нужно (?) и что ему вовсе не хочется делать. Я уверен, что среди сорока или пятидесяти тысяч рабочих, едущих в 6 ч. утра на работу, не наберется и десяти, которые делают это по желанию и с удовольствием. Нужно – вот и все. Можно даже высказать такую парадоксальную мысль, что сидящий в тюрьме гораздо свободнее живущих на свободе. Он располагает своим временем: хочет – 12 часов ковыряет в носу; хочет – думает трое суток подряд о планете Нептун; хочет – спит. А я вот не могу и часа ковырять в носу, т. к. через десять минут надо ехать на завод. Ну да ладно.

Целую тебя крепко, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

Дорогой батько, пиши мне, не забывай меня: твои письма мне доставляют большую радость (если они без головомоек), а если б увидеться, то было [б] еще лучше.

10 июля.

Кланяется тебе Галя.

46

30 [июля 1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, послал тебе вчера открытку, а сегодня ходил в свою университетскую комиссию. Дело представляется в весьма печальном свете. Места у них для химиков есть, но из рук вон плохие: курский сах〈арный〉 завод, винокуренный завод и т. д. Это не годится во всех отношениях, – во-первых, отвратительная работа, во-вторых, уездная провинциальная глушь.

Может быть, им представится что-нибудь лучшее, но это вопрос будущего. Я полагаю поступить следующим образом: числа 3-го я уеду в Бердич〈ев〉, а Галя в Киев, поживу там дней 10–12, если у тебя с подысканием для меня сходной работы на Донбассе (Сталин, Макеевка) ничего не выйдет, то я возьму любое место, которое мне предложит комиссия. Дело ко всему осложняется денежным вопросом, так что особенно долго я не смогу ждать. Поэтому я в основном надеюсь на тебя. Пиши мне по адр〈есу〉: Бердичев, Училищ〈ная улица〉, 6[108]108
  С 1908 года Шеренцисы в Бердичеве жили в трехэтажном особняке (ул. Шевченко, 12), в котором также располагалась частная клиника Давида Михайловича. В конце 1920-х годов это здание передали горисполкому, и Шеренцисы были вынуждены переехать в одноэтажный дом по Училищной улице, 6.


[Закрыть]. Я тебе уже писал, что призыв будет только 25 октября. Сейчас я уже ничего не делаю, сижу, так сказать, на походном положении.

Я не раскаиваюсь, что отказался от работы в ВСНХ[109]109
  ВСНХ – Высший совет народного хозяйства. См. также примеч. 2 к письму Гроссмана отцу от [22 июня 1929 года], с. 94.


[Закрыть], бог с ней: это чиновничье дело мне совсем не по душе.

Положенье, правда, несколько скользкое. Я прошу тебя устроить мне работу, в то время как ты сам ее не имеешь. Пиши поскорей на бердич〈евский〉 адрес и сообщи, по какому адресу писать тебе. Крепко целую, Вася.

30.

47

[1 августа 1929[110]110
  Дата на штемпеле отправления почтовой карточки.


[Закрыть], Покровское-Глебово]

Дорогой батько, я отправил тебе сегодня письмо и сегодня же получил письмо от тебя. Напиши, куда едешь в отпуск. Я рад, что ты мне сообщаешь о своем положении, хотя бы в общих чертах. Дорогой мой, почему бы тебе не согласиться насчет Москвы, ведь это очень неплохо, будем вместе путешествовать в худож〈ественный〉 театр и пр. Ты спрашиваешь о наших доходах: 105 р., увы, но, вероятно, с августа я пойду на денеж〈ную〉 службу. Ну да ладно. Дорогой мой, зачем же ехать в Криницу, если она приелась. Мир велик. Черноморское побережье тоже. Целую крепко, Вася.

Окончив университет, Гроссман отправляется работать в Донбасс.

В одной из своих автобиографий, написанной в 1952 году, он сообщает: «В 1929 году по окончании университета я поехал в Донбасс и поступил на работу в Макеевский научно-исследовательский институт по безопасности горных работ, заведовал газово-аналитической лабораторией на шахте „Смолянка-11“. В Донбассе я работал, помимо Макеевского института, в Донецком областном институте патологии и гигиены труда – химиком, научным сотрудником, а затем ассистентом кафедры химии в Сталинском медицинском институте (гор. Сталино)»[111]111
  РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 1658. Л. 9 об.


[Закрыть].

48

8 июля 1931, [Москва]

Дорогой батько, приехал вчера в Москву. Остановился у Нади. У нее прекрасных три комнаты, в саду, в полутора минутах ходьбы от трамвая[112]112
  Эта квартира находилась в поселке «Свет и воздух» (сейчас – часть Северного округа Москвы) по адресу: Беговая ул, д. 4, кв. 50.


[Закрыть]. Благодушествую.

Перспектив работы в Москве сколько хочешь. Но сразу же во весь рост встает вопрос – отпустят ли с Донбасса? Москва мне очень нравится – москвичи нет. Смотрю на них суровыми глазами Донбасса. Посижу здесь еще недельку и катану на Киев – Бефдичев [sic! – Ю. В., А. К.], Псыщи.

Как-то ты там, работаешь? Что с окислами азота?

Между прочим, можно мне здесь устроиться ассистентом в Горном институте[113]113
  Речь о Московском горном институте им. Сталина, созданном в 1930 году на базе Московской горной академии.


[Закрыть].

Эх!

Все ребята мои здесь, за исключением Лободы – этот сукин сын уехал на 20 месяцев в экспедицию Сахалин – Камчатка – Чукотский полуостров[114]114
  Вячеслав Лобода, выпускник историко-этнографического факультета МГУ, после сдачи госэкзаменов взял направление на Чукотку, где инспектировал школы в Чукотском, Иультинском и Чаунском районах, изучал быт и языки северных народностей. После ареста в 1936 году его старшего брата Николая, обвиненного в контрреволюционной троцкистской деятельности, Вячеслав Лобода уехал на Чукотку уже на постоянной основе, где в течение последующих двадцати с лишним лет работал школьным учителем, директором интерната, инспектором и заведующим районным отделом народного образования.


[Закрыть].

Между прочим, людей туда прямо рвут. Не катнуть ли нам. А?

Ну ладно, посмотрим.

Настроенье у меня хорошее.

Целую тебя крепко, Вася.

Привет Ольге Семеновне.

Что с выигрышем твоим? Неплохо было б тысяч пять взять[115]115
  Вероятно, речь идет о выигрыше по облигациям. См. также примеч. 1 в письме Гроссмана отцу от 18 июня 1932 года, с. 112.


[Закрыть].

Береги себя, не переутомляйся.

Не откладывай ни в коем случае отпуск.

Взял для тебя ботинки.

8. VII.31

49

[Между 9 и 20 июля 1931, Москва]

Дорогой батько, получил твое письмо. Я очень рад, что наша работа немного пошумела[116]116
  О научных работах Гроссмана, написанных самостоятельно или в соавторстве с отцом, пока известно немного. В автобиографии 1952 года он пишет: «За время пребывания в Донбассе мной были выполнены несколько научных работ о взрывчатых и ядовитых газах, выделяющихся в каменноугольную выработку, в частности работа „К вопросу о наличии и происхождении окиси углерода в каменноугольных пластах Донбасса“» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 1658. Л. 9 об. – 10). В справке Института патологии и гигиены труда от 22 марта 1933 года, сохранившейся в семейном архиве Гроссмана – Губер, указано, что за время работы в качестве старшего ассистента химической лаборатории с 15 июля 1931 года по 23 июля 1932-го Гроссман выполнил две научные работы: «Наличие и происхождение окиси углерода в шахте» и «Окись углерода в механизированной лаве».


[Закрыть]; так и нужно.

О тебе. Батькос, куда же ты едешь отдыхать? Езжай на Кавказ. Оставь свой адрес. Ведь ты вернешься к 20-м сентября, через месяц после меня, а за это время, вероятно, нужно будет не раз с тобой посоветоваться.

Что ж, быковская перспектива[117]117
  Леонид Николаевич Быков (1895–1979) – горный инженер, в 1925–1937 годах работал в Макеевском научно-исследовательском институте старшим научным сотрудником, заведующим станцией и, наконец, заместителем директора института.


[Закрыть] мне не кажется скверной. Нужно только оговорить срок (год или два); и, кроме того, по дороге завернуть в Свердловск[118]118
  Свердловск (с 2016 года – Должанск) – город в Луганской области, один из центров угледобывающей промышленности.


[Закрыть] – этот город мне больше улыбается. Но прежде всего нужно хорошо отдохнуть. Не меняй срока отпуска. Не задерживайся зря в Сталино. Езжай на Кавказ!

Обо мне. В Москве кое о чем договорился. Сарра Абр〈амовна〉 говорит, что можно меня вытащить на военный завод, и если захочу, то уйти оттуда тоже не так трудно. Но есть много «но». Первое «но» – это квартира; второе «но» – отсутствие пламенного желанья ехать в Москву; третье «но»… Одним словом, «но» порядочно.

Твое предложение относительно Сибири, очевидно, вопрос нескольких месяцев, так что мы его сумеем обсудить по твоему возвращению. Если «но» пересилят и мне придется остаться на зиму в Сталино, то я хочу во что бы то ни стало оставить одну службу. Но здесь опять масса «но»: в Медине неинтересно, но есть комната; в Патологии лучше, но нет комнаты и плохо с деньгами. Одним словом, не знаю, как и что будет: останусь ли, если поеду, то куда; если не поеду, то где оставаться.

Если у тебя есть по этому поводу соображения, то напиши их мне.

Целую тебя крепко, твой Вася.

50

1 августа 1931, [Бердичев]

Пару слов «беллетристики»: я в Бердичеве с 20 июля. Отдыхал все время с тетей на даче, в деревне. Ел как бык. Пил по 20 стаканов молока в день. Поправился на 2 кило. Завтра поеду в Кичеево (под Киев), где посижу с Сашей и тоже подправлюсь. Побуду там числа до 12–15-го. Затем на пять дней поеду «доправляться» в Берд〈ичев〉. Все это не очень весело, но зато дает килограммы.

В Москве провел время очень интересно (т. е. много пьянствовал) и очень весело (т. к. пьянствовал на чужой счет).

Маму позавчера проводил в Одессу.

Катюша разговаривает, ходит, кланяется тебе. Мне сдается, папаша, что она будет зимовать в Бердичеве[119]119
  Дочь Гроссмана Катя первые годы своей жизни провела в Бердичеве, где ее растила Екатерина Савельевна.


[Закрыть].

Видел в Москве Гришку Левина. Розалию Григорьевну арестовали, очевидно в связи с меньш〈евистским〉 процессом, недавно выпустили (7 месяцев сидела)[120]120
  Григорий Левин, вероятно, друг или знакомый Гроссмана. Розалия Григорьевна Левина (род. в 1874-м в Польше, жила в Ленинграде) была арестована 6 января 1931 года и освобождена 23 июля 1931 года. См. архивную справку УФСБ РФ по СПб.: Фонд Иоффе. Ф. 016. Оп. 1. Д. 17. Ед. хр. 19.6. О меньшевистском процессе см., напр.: Литвин 1999.


[Закрыть]. Ну ладно… поговорим.

Пиши мне на адрес бердичевский. И не забудь свой оставить. Целую! Отдыхай хорошо!

Привет О〈льге〉 С〈еменовне〉. Ва.

1. VIII.31 г.