Читать книгу "«Обо мне не беспокойся…». Из переписки"

Крепко целую тебя, будь здоров, Ва.

Привет Ольге Семен〈овне〉.

17

22 июня [1928, Каунчи]

Дорогой батько, получил твое письмо наконец-то. Ей-богу, это свинство. Мама написала, что ты ей давно не пишешь, и я на мои письма получал в ответ упорное молчанье – решал, что с тобой бог весть что случилось, хотел телеграфировать, ехать в Сталин. Последние дни совсем укрепился в мысли, что ты в лучшем случае болен, и думал об этом все время с утра до вечера. Наконец получил твое письмо, оказывается, их Величество не могло собраться написать; ну ей-богу же, это свинство. Ладно, пущай так, абы ты был здоров. Все ж таки очень прошу, напиши мне в Москву поскорей и не «задерживайся» опять на два месяца. Я выеду в Москву, вероятно, через 2 дня – почему ты удивляешься, что так скоро? 2 мая выехал из Москвы, 28 июня вернусь – 2 месяца без четырех дней, это не так мало. Подводя итоги, остаюсь очень доволен: во-первых, практически поработал, получил целый ряд навыков, сведений и т. д. Во-вторых, имел возможность своими глазами увидеть целый ряд интереснейших явлений нового строительства в Узбекистане. Ты чего-нибудь знаешь о земельно-водной реформе в Средней Азии в 1925 г.?[47]47
  В 1925–1929 годах, после расформирования в 1924 году Туркестанской республики, советское правительство провело так называемую земельно-водную реформу, которая, по сути, сводилась к национализации земли и водных ресурсов и последующей коллективизации сел (Аскаров 2016).


[Закрыть] Собственно, с этой реформы и ожил весь Средний Восток. У баев была отобрана вода и земля (несколько сот тысяч десятин), и все извечные батраки, рабочие, издольщики – чайрикёры, были наделены землей, инвентарем, водой, скотом. Но отобранной земли не хватило, чтобы наделить всех безземельных, и было приступлено к орошению, «обарычиванию» степи. В 10 верстах от Кауфманской находится как раз кишлак Ислахат (по-русски «Реформа»), до 1925 г. на этом месте была голая степь, которая летом выгорала совершенно, теперь там 492 хозяйства, 2000 десятин засеяны хлопком, есть 3 школы, радио, красная чайхана. Этот Ислахат населен дехканами, которые сплошь до 1925 года либо батрачили у баев, либо работали рабочими по прорытию арыков. Весной у них работало 26 тракторов, почти вся запашка была общественной, создано 11 колхозов. В общем, здорово[48]48
  После поездки в Узбекистан Гроссман опубликовал две статьи. Первая называлась «Узбечка на кооперативной работе» и была напечатана 7 июля 1928 года в «Нашей газете», выпускаемой Центральным комитетом и Московским губернским отделом профсоюза советских и торговых служащих СССР (Гросман 1928b). Вторая – о земельно-водной реформе и кишлаке Ислахат – вышла 13 июля в «Правде» (Гросман 1928a). Как и в письмах 1920-х годов, в обоих случаях фамилия автора написана с одной «с» (см. примеч. на с. 41–42 к письму Гроссмана отцу от 22 января 1928 года).


[Закрыть]. Ну да ладно, увидимся летом, обо всём потолкуем, а то я начну писать целый реферат, и будет скучно. Ты спрашиваешь относительно лета? Что ж, батько, я всячески хочу поехать в Криницу, больше того, я уже почему-то считал это дело решенным и написал Гале, чтобы она взяла себе льготный проезд до Новороссийска[49]49
  Гроссман и его первая жена Анна Мацук продолжали жить в разных городах и после женитьбы. Он, пока учился в университете, в Москве, а она – в Киеве. Галя училась в Киевском институте народного хозяйства (сейчас Киевский национальный экономический университет им. Вадима Гетьмана) на юридическом факультете (Anissimov 2012: 89).


[Закрыть]. В университете лекции кончились 1 мая, а практические занятия – 15 июня, так что к моему приезду все будет давно закончено. Сидеть мне в Москве нечего, и я хотя бы на второй день могу выехать в Новороссийск. В Сталино мне заехать будет неудобно, мне кажется. Ты мне напиши, можно ли туда, в Криницу, сразу поехать, может, Харины сдали комнаты? Вообще, так сказать, конкретно. Насчет денег я с собой ничего не привезу – тут такая собачья дороговизна, вдвое дороже, чем в Москве. Ну да ладно, как-нибудь.

Батько, дорогой мой, езжай в Криницу и Ольгу Семеновну убеди, ей-богу, на Волге в 100 раз хуже, а тебе тем более надо хорошо отдохнуть. Ей-же-ей, лучшего места нет – обязательно приезжай, чуешь, батько? С какого месяца ты берешь отпуск?

Ну-с, что рассказать о себе – чувствую я себя хорошо, только похудел малость, от жары, вероятно, да москиты безбожно покусали. Тут удивительно однообразный стол – плов и шашлык, шашлык и плов, хучь плачь[50]50
  Отсылка к рассказу Михаила Зощенко «Честный гражданин» (1923), в котором автор письма в милицию повторяет в своем тексте фразу «Хушь плачь».


[Закрыть]. Что касается здешней жары, я ее переношу очень свободно, да и жара-то настоящая начнется в середине июля, а теперь, как говорят местные жители, «тепло» – градусов 40–45. Между прочим, интересно, как человек ко всему привыкает – в первые дни я разиня рот глядел на верблюжьи караваны, узбеков в чалмах и халатах и всякую восточную штуку, а теперь привык – идет верблюд или живописнейшая группа восточных людей сидит в чайхане, а я хоть бы что, никакого вниманья, как будто в Бердичеве по Белопольской улице[51]51
  Белопольская улица – улица, ведущая от бердичевского железнодорожного вокзала в сторону города Белополье.


[Закрыть] хожу, это немного обидно, что острота новизны так быстро притупляется; самая приятная штука – новизна-то эта. Тут у меня еще одно несчастье – это путешественный зуд. Ведь отсюда очень близко во всякие замечательные места – 2 дня до Китая, 2 дня до Памира, 2 дня до Индии, Персии, Афганистана, – лежишь ночью, глядишь вверх, и такая охота попереть во все эти страны, что вспоминаю твою детскую надпись на карте: «Эх, если б мне крылья».

Ну ладно, пока всего хорошего, целую тебя крепко, Вася. Привет Ольге Семеновне.

P. S. Батько, так ты мне отвечай немедленно в Москву, ведь если такой переписки ты не ведешь, то отвечайте, сударь, на «деловые» письма.

22 июня.

18

3 июля 1928, [Москва]

Дорогой батько, приехал в Москву. По дороге чуть не сдох от собачьей жары. Никого и ничего не застал – всё и вся закрыто и уехало. Думаю посидеть здесь дня 3–4 и поехать в Киев. Из Киева тотчас же на Криницу. Получил вчера твое письмо на Кларин адрес; ты насчет Криницы ничего определенного не пишешь, но я думаю, что комнату можно будет найти; хорошо, если свободны харинские комнаты; ну да ладно, увидим на месте. Ты пишешь, что с 1 августа идешь в отпуск – обязательно и всенепременно ты приезжай в Криницу, ей-богу, лучшего места не найти, да и проживем вместе, наговоримся о всякой всячине, я уж соскучился по тебе, очень хочется с тобой увидеться. Насчет поехать сейчас в Сталино, по-моему, будет очень неудобно в смысле «транспорта». Лучше уж давай увидимся сразу в Кринице, ведь немного осталось – недели три. Я думаю взять билет, льготный, Москва – Новороссийск через Киев; если дадут, то этот крюк обойдется всего в пару рублей. Ну-с, значит, решено (когда?), что ты всенепременно прямо из Сталина прикатишь в Криницу. А как Ольга Семеновна, все еще хочет по Волге? Ей-богу, не стоит, отсоветуй ей. Деньги – 50 р. у Клары я получил, да и у тети Лизы есть еще 40 р. моих; с этой монетой можно будет добраться до места и на первое время хватит. Ты уж мне сюда не пиши, очевидно, письмо не застанет, но вот ежели напишешь «Геленджик до востребования И. С. Гросману», то письмо твое меня как раз поймает. Я тебя очень прошу, так и сделай, по пути в Криницу я в Геленджике заполучу твое письмо, может быть, ты узнаешь чего-нибудь насчет комнаты, и я буду знать, куда сразу заехать. Так ты уж нарушь свой обычай, напиши, непременно.

Пока всего хорошего, до скорого свиданья, крепко целую тебя, Вася.

Передай мой среднеазиатский привет Ольге Семеновне.

Ольга Семеновна, чего Вам на Волгу ездить?

Ну, Волга,

ну, пароход,

чтоб я так жил, ничего интересного.

Нет ничего лучше, чем «морэ».

3. VII.28

19

18 июля [1928, Криница]

Дорогой мой, пришел почтальон и сейчас уходит; пишу пару слов, больше не успею. Остановился(ись) у Наталии Григорьевны в комнате б〈ывшей〉 Ольги Семеновны, через три дня освободится вторая комната, условился с Нат〈алией〉 Григорьевной оставить ее для тебя. Здесь чудесно, обязательно приезжай тотчас, после сможешь поехать по Волге, а то не застанешь нас – я думаю числа 15–20 августа уехать. Так что обязательно приезжай сейчас. Убеди и Ольгу Семеновну, пущай едет. Здесь чудесно хорошо.

Обязательно напиши мне сейчас же, что думаешь делать; через пару дней напишу подробней.

Целую,

Вася.

Адрес, надеюсь, ты не забыл.

P. S. В Геленджике получил письмо и деньги.

18 июля.

20

21 июля [1928, Криница]

Дорогой батько, пишу подробней об криничанских делах. Поселились в той комнате, в которой жила Ольга Семеновна. Завтра освобождается вторая комната – Наталья Григорьевна ее оставляет свободной для тебя (ведь к 1 августа ты приедешь?). Плата 20 р. в месяц. Со столом хуже. Кормить нас Наталья Гр〈игорьевна〉 отказалась – нет лошади возить воду. Столуемся у ее дочери – это неудобно довольно – бегать четыре раза в день, да и народу там много, 20 человек, весьма противная публика, дамы весом от шести пудов и выше, и за столом тошнотные разговоры. Кормят хорошо. Берут 60 р. в месяц с души. Может быть, когда ты приедешь, то найдешь ход к сердцу Натальи Гр〈игорьевны〉 и убедишь ее столовать нас дома. С хлебом здесь не благополучно[52]52
  Лето 1928 года на Кубани – время перехода к коллективизации сельского хозяйства и преддверие массового голода. В сводке № 27 Информотдела ОГПУ о ходе хлебозаготовок по материалам на 3 июня 1928 года о положении в Геленджикском районе сообщается следующее: «В Геленджикском районе вопрос с хлебоснабжением продолжает по-прежнему стоять остро. Так, в селах Фальшивый Геленджик, Прасковеевка, Михайловский Перевал, Лысые Горы, Марьина Роща и Солнцедар не имеется запасов муки вовсе» (Трагедия советской деревни 1999: 284).


[Закрыть], но, в общем, ничего страшного, фатает. В смысле красот природы все по-прежнему великолепно. Море тихое-тихое эти дни. Ну ладно. Батько, я по тебе очень соскучился, приезжай обязательно, потолкуем о всяких всячинах.

Наблюдаю себя в положении женатого человека – очень занятно, хотя без привычки неловко немного. Крепко целую тебя, Вася.

21 июля.

Думаю, что вместо ответа на это письмо ты приедешь сам. Привет Ольге Семеновне.

21

[20–21 августа 1928, Ростов]

Дорогой батько, приехали в Геленджик как раз в тот момент, когда отходил автобус, пришлось поехать катером, сильно качало. Людмила и Галя по дороге несколько раз заезжали в Ригу[53]53
  Поехать в Ригу – извергнуть рвоту.


[Закрыть], почти всех укачало, только я и капитан чувствовали себя прекрасно. На вокзал приехали за 20 м. до отхода поезда, но успели взять билеты (3 р. носильщику). Из Новороссийска поезда отходят в 5 и 6 ч. 10 м. вечера. Не езди с Колей, лучше вызови извозчика из Геленджика, укачает на подводе смертельно. Пишу тебе в Ростове на вокзале за тем самым столом, у которого мы ждали поезда с тобой. Немного грустно. После дорожной пыли, шума, гвалта Криница представляется как страна обетованная, рай на земле. Сиди здесь до последней возможности, купайся осторожно, гуляй побольше и не скучай. Крепко тебя целую, Вася.

22

21 августа [1928, Ростов]

Дорогой батько, [нрзб.] Теперь сидим в Ростове. Пока путешествие шло блестяще. Густав нас привез в 3 часа так, что мы едва успели скакнуть на катер, а затем с той же стремительностью на поезд (скорый). Посадка была легкая, вагоны полупустые. Кстати, к твоему сведенью – есть 2 поезда, один поезд в 7 ч. 25 м., другой в 9. В Ростове сидеть целый день – поезд на Екатеринослав (через Ясиноватую) в половине восьмого[54]54
  До 1926 года город Днепр назывался Екатеринославом. Ясиноватая – станция Донецкой железной дороги.


[Закрыть]. Купил кучу газет и журналов, бандеролей здесь в продаже нет, кое-как обклею, не знаю, дойдет ли[55]55
  Судя по всему, в Кринице газеты и журналы приобрести было сложно или невозможно, поэтому Гроссман, уехав из приморского поселка, покупает их в больших городах и отправляет отцу почтой.


[Закрыть]. На всякий случай сообщаю «последнюю информацию» по всему земному шару: ничего особенного, все продолжается по-прежнему, войн и революций нет[56]56
  Существует предположение, что Гроссман таким образом намекает, что в газетах нет ничего о новой волне арестов после «Шахтинского дела»: громкого судебно-политического процесса, проходившего весной и летом 1928 года, в рамках которого 53 руководителя и специалиста угольной промышленности Донбасса были обвинены в экономической контрреволюции. Приговоры, по большей части обвинительные, были вынесены 6 июля 1928 года. Подробнее об этой версии: Бит-Юнан, Фельдман 2016: 61–63.


[Закрыть].

Как-то ты, батько, живешь в Кринице, очень ли было коломытно первое время? Скучаешь ли сейчас, как устроился с едой – все эти вопросы меня весьма интересуют. Я себе так живо представляю, как ты пьешь чай на веранде – полстакана настоя, полстакана молока; а вокруг сидят практиканты: лицемерный Норд-Ост, лукавый серый кот, черный кот, меланхоличный и равнодушный, как Печорин, лицо твое вдруг приняло хищное выражение, блеснул нож и легкомысленная оса, рассеченная ножом, упала в тарелку с налистниками; а вот ты сидишь на площадке и глядишь на море, такой же меланхоличный и грустный, как хромой черный кот. Батько, ей-богу, плюнь на все и береги свое здоровье. В это наше свиданье мы с тобой по душам не говорили, может быть, я ошибаюсь, но у меня создалось впечатленье, что у тебя какие-то неприятности, о которых ты мне не хотел сказать. Так ли это?

Ей-богу, мне так было тяжело глядеть на тебя последние дни – чувствовалось, что есть какой-то червячок. Батько, дорогой мой, я тебя очень люблю, не чуди, пожалуйста.

Интересно, что мы объясняемся по большей части в письменной форме. Вот до чего дошел бюрократизм, проник и в отношенья отца с сыном.

Ну ладно, будь здоров, не грусти, поправляйся.

Целую тебя крепко, Вася.

Кланяется тебе Галя.

21. VIII

23

26 августа 1928, [Одесса]

Дорогой батько, после долгих странствий и мытарств прибыл в Одессу. Погода здесь великолепна, купаюсь в том же море, что и ты, и вместе смотрим на одни и те же горизонты. Мама чувствует себя хорошо – ничего не болит, поправилась, продолжает лечиться в городе[57]57
  Екатерина Савельевна была родом из Одессы и регулярно приезжала туда на лечение.


[Закрыть]. Я ее убеждаю остаться возможно поздней – числа до 10–15-го, деньги у нее есть (прислали из Аргентины)[58]58
  В Аргентине жили две сестры Екатерины Савельевны. В анкете личной карточки члена Союза писателей СССР, заполненной в 1952 году, Гроссман пишет: «Две сестры моей матери эмигрировали в Южную Америку за много лет до революции» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 1658. Л. 8 об). В семейном архиве Гроссмана – Губер хранится письмо Гроссману от одной из сестер Екатерины Савельевны, Гисты, написанное 12 декабря 1956 года.


[Закрыть]. Я думаю ехать отсюда числа 31-го и в Киеве посидеть дня 3. Как-то ты живешь теперь, очень ли скучаешь, как сердце?

Не знаю, получу ли от тебя письмо в Одессу, если нет, то очень жаль – не буду знать, когда ты уезжаешь: 1-го или 13-го. Получил ли ты газеты и журналы – я послал из Ростова и Екатеринослава? Сегодня пошлю еще пачку. Вообще сообщаю последние новости: Ланцуцкий был выпущен из тюрьмы, через 4 дня снова арестован и после массовых протестов выпущен опять[59]59
  Станислав Ланцуцкий (1882–1937) – польский коммунист, с 1924 года находился в заключении, вышел на свободу в августе 1928-го. В 1929 году бежал из Польши в СССР, где в 1937-м был арестован и расстрелян за «участие в польской националистической террористической организации» (Ланцуцкий 2024).


[Закрыть]. Сегодня подписывают пакт Келлога[60]60
  Пакт Бриана – Келлога – договор об отказе использовать военные действия в качестве инструмента внешней политики, инициированный Францией и США, – был подписан 27 августа 1928 года 15 государствами, позже к ним присоединились почти все существовавшие в то время страны. СССР подписал Декларацию о присоединении к пакту 6 сентября 1928 года.


[Закрыть], Венизелос будет президентом Греции[61]61
  Элефтериос Венизелос (1864–1936), в 1920-е годы лидер Либеральной партии, стал не президентом, а премьер-министром Греции 4 июля 1928 года.


[Закрыть]. Остальные новости не дюже важные. Ну ладно, иду на почту, не скучай, дорогой мой батько, поправляйся и пиши мне в Москву. Крепко тебя целую, Вася.

26 августа 1928 г.

24

13 сентября [1928, Москва]

Дорогой батько, вот уже два дня, как я в Москве. Занятья ввиду ремонта у нас начнутся только 24 сентября. Ужасно досадно, что я порол такую горячку, уехал из Криницы, сидел в Одессе как на иголках и все такое.

Здесь положенье у меня скверное. Комната, о которой Шура [62]62
  Близкий друг Гроссмана Александр Ефимович Ниточкин (1905–1980), которого друзья звали Шурой. Семьи Гроссмана и Ниточкина, родившегося в Бердичеве, были связаны на протяжении нескольких поколений.


[Закрыть]говорил как уже о моей, оказалась мифом: товарищ этот ищет себе работу в Москве и, возможно, найдет ее, а мамаша, которая должна была греться у печки, пока меня не пускает «до выяснения». В общем, очевидно, это дело прогорело. Я опять пробавляюсь шатаньем по чужим хатам: «нынче здесь, завтра там»[63]63
  Строки из песни «Ты, моряк, красив собою» (1839) Василия Межевича, ставшей популярной в конце 1910-х – начале 1920-х годов.


[Закрыть]. Это очень тяжело и неприятно. С работой пока ничего не выяснил еще. И здесь придется немало помучиться, пока что-нибудь выйдет. Пока же я «беспритульный». Относительно Галиного перевода в Москву трудно что-нибудь сказать, ведь это зависит от многих причин, но бумаги ее я подал вчера. Авось как-нибудь образуется. Мне бы очень хотелось жить с ней вместе, и я не знаю, какой логике подчиниться, «старой» или «молодой».

Видел Шуру – он в восторге от Криницы и тебя. Здесь уже совсем погано – дожди, холода.

Батько, родной мой, напиши мне поскорей, как ты себя чувствуешь, как твое настроение, что предпринимаешь в смысле перемены работы.

Будь здоров и в хорошем настроении, крепко тебя целую, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

13 сентября

25

21 сентября 1928, [Москва]

Дорогой батько, получил сегодня деньги с припиской насчет того, что ты не получаешь от меня писем. Я тотчас по приезде в Москву писал тебе, не знаю, получил ли ты его. Ну ладно, так или иначе, излагаю мои новости. Занятья еще не начались, начнутся лишь 25-го. Ищу комнату, ищу работы, но как того, так и другого не нахожу. Пока занимаюсь литературным трудом; сегодня сдал в «Правду» рассказ[64]64
  Вероятно, речь идет о рассказе «о наводнении», упомянутом в письме от 6 октября 1928 года (с. 64), – в нем Гроссман пишет отцу, что рассказ приняли в «Прожектор», литературное приложение к «Правде». При этом в 1928 и 1929 годах рассказы и очерки Гроссмана в «Прожекторе» не выходили, и на настоящий момент установить, сохранился ли где-нибудь текст рассказа, не удалось.


[Закрыть], ему пророчат успех. Затем у меня как будто выйдет одно хорошее дело – подпишу с издательством договор на писание брошюры «Кооперация и раскрепощение женщины Узбекистана». Если выйдет, то положу в карман сотню-другую, но беда в том, что это «как будто». Настроенье у меня хорошее, угнетают только «материальные невзгоды». Нет, серьезно, не говоря уже о том, что из-за отсутствия комнаты Галя не может приехать в Москву, меня чертовски упекло отсутствие своего угла. Эта необходимость шляться от знакомых к знакомым очень треплет нервы, а иногда и самолюбие. Знаешь, когда начинает темнеть, я испытываю то, что испытывал наш предок-дикарь каменного века в лесу, какое-то смутное, тяжелое беспокойство, необходимость выбрать ночлег. Предку было лучше, он лез на дерево или забирался в пещеру, трещину в скале, мне же в девственном лесу большого города хуже: все трещины и пещеры заняты, и мне приходится вести с их обитателями переговоры. «А чи не пустите переночевать?» Пускают-то меня всегда, но все же веселого в этом мало. Кое-что в области комнаты мне обещают, но ничего осязаемого пока нет. На худой конец, придется опять двинуть в глушь, в деревню, т. е. поселиться, как и в прошлом году, за городом. С Галиным переводом пока дело обстоит неважно, но я не очень нажимаю, т. к. куда ей теперь приезжать, не мотаться же так, как и мне? Если выйдет комната, то можно будет и перевод устроить. Не помню, писал ли я тебе, что комната, которую мне обещал товарищ, ухнула, т. к. он остается в Москве. Ты, батько, извини, что я столько пишу об этом вопросе, но для меня это «промблема», в которую упираются все прочие.

Жду с нетерпеньем твоего письма, предпринял ли ты уже какие-нибудь меры, чтобы уйти с работы в шахтах, повторяю, чтобы в своих планах ты ни в коем случае не принимал меня во внимание: ведь человек научается плавать, когда начинает тонуть. Чуешь, батько, дорогой мой? Шура мне передал твое письмо лишь несколько дней назад, забыл. У стеклодува я был 2 раза, он болен, вчера его еще на работе не было. Зайду завтра еще раз.

Ну, будь здоров. Крепко тебя целую, мой родной, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне, так она никуда и не поехала отдыхать?

21 сентября 28 г.

26

24 сентября [1928, Москва]

Дорогой батько, пишу тебе пару слов по поводу стеклодува. Наконец застал его. Два аппарата готовы: из тех изменений, которые вы (институт) хотите получить, он сделал все, кроме 2, а именно: 1) у него нет железного штатива, 2) ящики уже заказаны и сделаны прежних (меньших, чем вам нужно) размеров; он говорит, что если взяться делать эти штуки, то пройдет очень много времени, т. к. все мастера завалены работой и теперь за это дело не возьмутся. Мне кажется, что лучше взять аппараты в таком виде, ибо иначе он будет их мариновать не одну неделю. Напиши ему, он ждет твоего решенья. У меня ничего нового и ничего хорошего; разве то, что зашел в «Правду» отнести статью[65]65
  Кроме статьи «Ислахат», опубликованной в газете 13 июля (Гросман 1928a), никаких публикаций Гроссмана в «Правде» в 1928 году не выходило.


[Закрыть] и был встречен «очень любезно», хвалили всячески и просили писать еще. Комнаты нет, и ей даже не пахнет.

Пишу тебе третье письмо, а ты ни гугу.

Будь здоров, крепко тебя целую, твой

Вася.

24 сентября

27

6 октября [1928, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, письмо твое получил примерно неделю тому назад, но написать тебе собрался лишь сегодня. Какие измененья в моей жизни? Нанял комнату – комната неважная, маленькая, за городом, 30 р. в месяц; лучше прошлогодней в том отношении, что не нужно ездить поездом (только трамваем) и что она теплая[66]66
  Комната в Покровском-Глебове – поселке, возникшем на месте бывших дач рядом с усадьбой Покровское-Стрешнево и в конце 1920-х – 1930-е годы находившемся за пределами Москвы. Адрес этой комнаты, как указывал сам Гроссман: Покровско[е]-Глебово № 53, П. А. Мазо для В. С. Гросмана (см. письма от [ноября 1928] и 12 февраля [1929] года).


[Закрыть]. В общем, я чрезвычайно рад – плохая ли, хорошая ли комната, но она знаменует конец моим мотаньям по чужим хатам – пристал к пристани. Занятья в университете уже начались – в лаборатории я зарегистрировался, потихоньку приступаю к работе, записался слушать специальные курсы «Катализ» и «Микроанализ» – зарегистрировал свою специальность – аналитик. В университете еще погано – пусто, неуютно, ничто не налажено. Сегодня в университетском коридоре встретил Лёлю (Доминикину)[67]67
  Лёля Клестова – дочь Доминики, подруги Семена Осиповича Гроссмана. По воспоминаниям Екатерины Коротковой-Гроссман, она присутствовала на похоронах Семена Осиповича в 1956 году и именно у нее «спрятали не найденный при обыске черновик романа, впоследствии переданный В. Лободе» (Короткова-Гроссман 1993b: 50).
  Екатерина Васильевна Заболоцкая в своих записях 1988–1989 годов об истории рукописей «Жизни и судьбы», сохранившихся в семейном архиве Гроссмана, также упоминает, что писатель отдал черновик романа «приятельнице молодых лет, не имевшей отношения к литературным кругам» для дальнейшей передачи Вячеславу Лободе. Ее звали Ольгой Васильевной, она навещала Гроссмана в 1964 году в больнице, сам Гроссман называл ее Лёля.
  Некоторые исследователи полагают, что Лёля Клестова и Лёля, дочь Доминики, – два разных человека (Chandler, Bit-Yunan 2010: 372–373), но, на наш взгляд, письма Гроссмана свидетельствуют об обратном.


[Закрыть], она держала в университет, выдержала экзамены и не была принята за недостачей мест. Мы с ней погуляли немного, на какую-то мою реплику она этак косо поглядела на меня и как бы про себя, в раздумье произнесла: «Не пойму! Умен он или нет?» Интересная очень девочка и хорошенькая – страсть. Приехала Надя, поправимшись, в хорошем настроении – я очень рад за нее, а то она, бедняга, весь год мучилась душой[68]68
  Возможно, речь о разводе Надежды Алмаз с первым мужем.


[Закрыть], теперь же очевидно полегшало.

У меня, батько дорогой, успехи на литературном фронте, условился с издательством Центросоюза написать брошюру «Кооперация и женщина Узбекистана». Даст эта штука 300 р. – 70 % при сдаче рукописи, 30 % при выходе книжки в свет. Рукопись я обязался сдать к 1 ноября, значит, если ее примут, «разбогатею». Интересно, что договор со мной подписал Зиновьев[69]69
  В результате внутрипартийной борьбы и оппозиции Сталину Григорий Евсеевич Зиновьев (1883–1936), после смерти Ленина претендовавший на роль лидера ВКП(б), к 1927 году был не только отстранен от всех высоких должностей, но и исключен из партии. После «покаяния» в июне 1928 года был восстановлен в партии, а в июле назначен членом правления и заведующим культурно-издательским отделом Центрального союза потребительских обществ СССР.


[Закрыть] – он теперь заведует издательством Центросоюза. Теперь второй успех – если помнишь, я тебе читал в Кринице рассказик о наводнении – его приняли в «Прожектор», но напечатают не скоро[70]70
  О рассказе см. примеч. к письму отцу от 21 сентября 1928 года, с. 61.


[Закрыть]. В общем, через месяц я получу «богатство и славу». Пока же ни того ни другого нет. Что сказать тебе, батько, о себе – чувствую я себя довольно хорошо, настроение неплохое, сильно скучаю по Гале, вот, пожалуй, и всё. Думаю через пару дней вызвать Галю в Москву, если не удастся перевод, то пусть хоть поживет пару недель здесь. Ну-с, буду кончать. Извини за скучное письмо, но, ей-богу, пишу тебе, что есть в мыслях и на душе – как видишь, ничего особенного нет ни в мыслях, ни на душе. Пиши мне, батько дорогой, пиши, как здоровье, что с шахтами. Пока всего лучшего, крепко тебя целую,

твой Вася.

6 октября.

Привет Ольге Семеновне.

P. S. Имеешь ли ты известья от мамы? Она после возвращения заболела – ангина и нога, теперь ей лучше уже.

28

3 ноября [1928, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, я тебе долго не писал, послал дурацкую телеграмму и умолк. Твое последнее письмо я получил недели две тому назад. Все время собирался тебе написать, но, поверишь ли, не было времени; маленького письмишка писать не хотелось, а на большое не хватало времени. Что ж, батько мой дорогой, опишу тебе свою жизнь – приехала в Москву Галя, живет здесь уже около двух недель. Она хлопочет о своем переводе в Москву, но не так просто добиться чего-нибудь, вопрос все затягивается; хотя похоже на то, что он вырешится окончательно на будущей неделе. Мама пишет, что она очень не советует Гале переводиться в Москву, что это будет тяжело в материальном отношении, задержит окончание мной университета и пр. Мне кажется, что это не так, – в материальном отношении будет так же тяжело, если Галя будет жить в Киеве, родственники ей помогать больше не хотят, следовательно, не все ли равно, где ей жить, здесь или в Киеве, а пребывание ее здесь не только не отвлекает меня от занятий, а, наоборот, «привлекет» к ним. Ну, пока все равно ничего не известно, удастся ли ей перевестись или нет. Дорогой батько, ты писал, что тебя очень огорчает то, что у меня занятия стоят на втором плане, а «литература» на первом. Это не совсем так. Я, действительно, последние две недели полностью посвятил писанию брошюры «О раскрепощении женщин Узбекистана», теперь я эту работу уже закончил и отдал сей труд печатать на машинке, через пару дней понесу на суд в издательство. Поверь мне, что этим делом я занимался не из любви к святому искусству, а исключительно из материальных соображений. Мне пришлось прочесть целую [гору] литературы – скучнейших 20 книг, отчетов, докладов, циркуляров, и писал я с чувством величайшей тошноты. Брошюру эту могут не принять, тогда это будет более чем печально, но если примут, то окажет мне (нам) материальное подспорье месяца на полтора-два, а там дальше видно будет. Пока же я приступаю к занятиям и буду стараться наверстать потерянные две недели (это нетрудно сделать). Что ж я делал все это время – писал до тошноты, и больше ничего. Материальные дела наши, откровенно говоря, обстоят неважно. Я одолжил несколько червонцев на длительный срок у Вити[71]71
  Двоюродный брат Гроссмана Виктор Давидович Шеренцис.


[Закрыть], когда разбогатею, отдам ему. В отношении приискания постоянной работы ничего определенного нет, всё в области неоформленных обещаний. Комната наша лучше, чем прошлогодняя (в Вешняках), удобней в смысле сообщения, но все же хорошей ее никак назвать нельзя, особенно неприятно то, что от трамвая нужно ходить 15 мин. пешком, ну да это пустяки. Так что, батько, ты не думай чего – занятия свои я вовсе не думаю отодвигать на задний план, а если теперь две недели не занимался, то это, как теперь выражаются, «экстраординарные меры», я приложу все усилия, чтобы в этом году закончить курс. Ну вот это часть, так сказать, официальная, перехожу к части второй. Батькося, хоть я тебе и не писал, но не думай, что оттого, что забыл тебя – по несколько раз в день я думаю о том, что у тебя слышно, как твое здоровье, настроение и все такое, а в последнее время я как-то здорово по тебе соскучился, очень хочется тебя видеть, и при этом почему-то, когда я думаю, что ты приедешь, то представляю, что я, как в детстве, сяду к тебе на колени и буду трогать твои колючие усы, ну да ладно, чего там. Батько, что у тебя слышно, как с уходом из института? Не вздумай вдруг оставаться в нем и продолжать спускаться в шахту. Теперь химики в таком фаворе, что ты без труда найдешь себе работу в другом месте, ей-богу, не бойся. Да, относительно института – стеклодув все время болел, лишь пару дней назад пришел на работу, заказ взял, обещал исполнить в ближайшие дни, жаловался, что денег от вас еще не получил, аппараты, говорит, выслал в самом начале октября. Батько, так ты мне напиши письмо и подробно расскажи о себе и своих планах. Слышишь? Были мы с Галей в театре, смотрели «Дни Турбиных»[72]72
  Спектакль «Дни Турбиных» в постановке Ильи Судакова под художественным руководством Константина Станиславского шел во МХАТе с 1926 года и был снят с репертуара в апреле 1929 года.


[Закрыть], игра хорошая, но пьеса мне очень не понравилась, уж больно тенденциозно выведены белые офицеры – все сплошь благородные, добрые, честные, смелые, а если и выведен один жулик (адъютант Шервинский), то он такой добряк, что на него невозможно сердиться, и если есть один полностью отрицательный тип Тальберг, то он немец, а русские все ангелы; очень глупо. Ну-с, что сказать еще про себя? Настроение у меня хорошее, семейная жизнь протекает хорошо. Я доволен ею, немного страшновато, когда начинаешь задумываться о «больших мелочах жизни», о вопросах материальных, но ничего, думаю, что не пропадем, как-нибудь да будет. Читать я ничего не читал в это время из-за отсутствия времени – если не считать чтением отчет Всесоюзного совещания по улучшению труда и быта женщины Востока[73]73
  См.: Труд 1928.


[Закрыть] и пр〈очие〉 прелести. Получил от мамы на днях письмо и посылку. Здоровье и настроение у ней неважные, плохо ей, бедной, в Бердичеве. Относительно постоянной работы для меня, Надя хочет убедить Лозовского взять меня в качестве второго помощника для одной очень интересной штуки – он пишет теперь капитальный труд «о стачечной стратегии»[74]74
  Соломон Лозовский (Соломон Абрамович Дридзо; 1878–1952) – один из основателей Профинтерна, в 1921–1938 годах его генеральный секретарь. Первое издание книги Лозовского «Стачка как бой. Лекции, читанные в Международной ленинской школе в январе – марте 1930 г.» вышло в 1930 году (Лозовский 1930). На данный момент нет никаких сведений, подтверждающих участие Гроссмана в подготовке этой публикации.
  В годы войны Лозовский стал одним из основателей Еврейского антифашистского комитета и принимал участие в подготовке «Черной книги», над которой работал Гроссман. Кроме того, Лозовский пытался помочь репрессированной Надежде Алмаз: 11 февраля 1948 года он направил генеральному прокурору СССР Г. Н. Сафонову письмо Надежды Алмаз с просьбой о пересмотре ее дела, сопроводив его своей характеристикой (ЦА ФСБ. P-35567. Т. 2. Л. 39б).


[Закрыть]. Нужно прочесть громадную литературу, классиков марксизма, историю всего рабочего движенья; в этом деле ему помогает Надя, а так [как] работы много, то она хочет и меня присоседить; вряд ли это выйдет, а жаль, и интересно очень, и денежно. Ну ладно, батько родной мой, буду кончать, уже 2 часа ночи. Пиши же мне поскорей. Будь здоров. Крепко тебя целую, твой Вася.

Привет Ольге Семеновне.

3 ноября

29

[Ноябрь 1928, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, мы скверно переписываемся. На мое большое письмо ты даже не ответил. Ты написал мне, но это нельзя считать письмом, т. к. ты ни словом не обмолвился о себе, о своем здоровье, настроении, планах. Неужели, батько, дорогой мой, ты не знаешь, как меня все это интересует? Или, может быть, ты не получил моего письма? Дорогой мой, напиши мне поскорей, прошу тебя. Поручение твое я выполнил – мне выдали недосланные книжки Горького и одну книжку «Красной нови», второй «Красной нови» в конторе не было, и ее вышлют вам почтой со склада. Книги я вам пошлю в понедельник.

Ну, теперь расскажу о себе. Я занимаюсь – в лаборатории, посещаю лекции, в общем, вошел в занятия. С литературой пока покончил – сдал все рукописи в редакции и жду решения своей судьбы. Галя в понедельник уезжает в Киев, так и не дождавшись решения своей судьбы в Моск〈овском〉 университете. Если все ж таки в конце концов из университета получится положительный ответ, она приедет в Москву после Рождества. Батько, так ты напиши, чуешь? У меня здесь произошла неприятная история, мне хотелось бы узнать твое мнение по этому поводу. Дело вот в чем: я сохраняю хорошие отношения с Сережей, я знаю все его пороки и недостатки, но знал их я еще, когда он был мужем Нади, и если считал возможным быть с ним знакомым тогда, то могу это делать и сейчас. Познакомил я с ним и Саррой Абрамовной[75]75
  Сарра Абрамовна – вероятно, мать Сергея, бывшего мужа Надежды Алмаз.


[Закрыть] Галю и несколько раз был у них с ней. Это стало известно «родственникам» – мама (это меня особенно огорчило) написала Наде – «выгони их». Вчера Надя предъявила мне и Гале (в весьма грубой форме) ультиматум: или она, или Сережа. Я ей ответил, что свои дружеские отношения с ней ценю больше, чем отношения с Сережей, но что предложение, сделанное в такой форме, я не приемлю и обещать поссориться с Сережей не могу. После этого мы, мягко выражаясь, расстались. Вся эта история мне очень неприятна и тяжела; мне бы очень хотелось узнать твое мнение о ней. Да, из семейных событий могу тебе еще сообщить, если интересуешься: у тети Малины[76]76
  Мария Савельевна Беньяш, сестра Екатерины Савельевны, жившая в Киеве. Екатерина Васильевна Короткова-Гроссман пишет о ней: «Малина – домашнее прозвище, прилипшее к ней еще в детстве, как говорили мне, за ослепительный цвет лица» (Короткова-Гроссман 2014: 24).


[Закрыть] нашли рак груди, Быховский[77]77
  Григорий Борисович Быховский (1861–1936) – хирург-онколог, в 1922–1931 годах возглавлял хирургическую клинику Киевского института усовершенствования врачей.


[Закрыть] ее оперировал, отрезал одну грудь, теперь она чувствует себя хорошо (сравнительно). Теперь, батько, пиши мне письма по такому адресу: Москва 57, Покровско-Глебово, дом № 52, П. А. Мазо для Гросмана, и ежели будешь отправлять деньги, то шли их Главный почтамт до востребования И. С. Гросману. Батько, так повторяю, с нетерпеньем жду твоего подробного письма. Будь здоров. Крепко целую тебя, твой Вася.

30

[Ноябрь – начало декабря 1928, Покровское-Глебово]

Мой дорогой батько. Наконец-то получил твое письмо, я уже серьезно начал беспокоиться, не случилось ли чего. Что рассказать тебе о себе. Ты совершенно прав, и я это испытал на опыте и претворяю теперь в жизнь – работа лучший лекарь. Я занимаюсь в университете – работаю в лаборатории, слушаю лекции, загружен несколько часов в сутки этим делом (шесть примерно). Между прочим, я теперь занимаюсь химией отравляющих веществ, и это дело меня весьма заинтересовало. Хорошее занятие для злых, обиженных жизнью людей – ты бы послушал, с каким сладострастьем наш профессор смакует подробности о токсичности того или иного газа, жуть берет. Кроме того, я теперь много читаю по вечерам, занялся мировым империализмом, прочел уже несколько книжек, думаю еще подзаняться этими темами, уж больно интересно, и, главное, в процессе чтения выяснил, что я не знал тысячи самых простых вещей. Читаю я и для души (то для «ума») сочинения Генриха Гейне – тоже замечательная вещь. В общем, могу сказать, что я работаю, время свое провожу разумно и с этой стороны собой вполне доволен. Сорвал я первый плод с дерева литературного гонорара, но сей плод буквально тает в кармане – расплатился с частью долгов – они у меня долезли до 100 р., уплатил за квартиру, и еще осталось 60 рублей, теперь получил твоих 80 – значит, смогу поехать в Бердичев, повезти туда Галю и еще обратно с ней вернуться. В общем, числа до 25 января я обеспечен, а там еще чего-нибудь подвернется. Я тебе хочу еще раз сказать, батько мой дорогой, чтобы в своих расчетах относительно того, бросать или не бросать институт, ты меня не принимал во внимание. Как-нибудь просуществую. Что тебе сказать о себе еще – хотя и работаю и в этом отношении чувствую себя хорошо, но отъезд Гали меня здорово допекает – я скучаю по ней очень здорово; не знаю, чем это кончится, университетские бюрократы до сих пор умудряются не дать ответа относительно ее перевода. Если ее в конце концов переведут, то я ее обязательно перевезу в Москву. Будет что будет, как-нибудь промучаемся вместе, но, выражаясь высоким стилем, «без нее я не могу жить». А ежели не переведут, то не представляю себе, как мы устроимся; во всяком случае, будет весьма и весьма скверно. Это, пожалуй, единственная моя «болезнь», в остальном всё как будто благополучно.

Батько, мой родной, я прекрасно понимаю твое положение в институте, но, по моему мнению, ты делаешь все, что можно делать и что сделал бы всякий другой в твоем положении. Не можешь же ты создать новую методику; я уверен, что любой профессор московского университета на твоем месте не сделал бы больше. Напрасно ты себя так строго судишь и так скептически относишься к своей работе. Ей-богу, родной мой, ты не прав. Представь себе, что ты уйдешь. Кто же заменит тебя? Вильгельм Оствальд? Фишер? Вант-Гофф?[78]78
  Вильгельм Оствальд (1853–1932) получил Нобелевскую премии по химии в 1909 году; Эмиль Фишер (1852–1919) – в 1902-м; Якоб Хендрик Вант-Гофф (1852–1911) – в 1901-м.


[Закрыть] Отнюдь. Косолапов, который знает предмет в 100 раз хуже тебя, а, в самом лучшем случае, химик такой квалификации, как ты. Напрасно, батько, ты это так говоришь о проделанной работе. (Кстати, не можешь ли ты выслать один экземпляр своих работ, ведь они напечатаны[79]79
  В настоящий момент неизвестно, о каких именно публикациях идет речь.


[Закрыть], очень прошу тебя, если можешь, сделай это.) Но вот в другом отношении ты не прав – в смысле здоровья тебе необходимо оставить эту работу. Ведь ты много раз говорил, что для тебя это смерть, и рассказывал, как трудно тебе спускаться в шахту, а теперь вдруг такое наплевательское отношение к такому серьезному делу. Это не годится, я категорически возражаю против этого; верно, батько, подумай об этом серьезно. Ты пишешь – «мне 56 лет», и именно поэтому, мой родной, и не нужно так бросаться этими вопросами. Слава богу, все наши родичи доживали до 75 лет. У тебя нет ни малейшего основания ставить себе более «низкие пределы»[80]80
  Семен Осипович дожил даже до более преклонного возраста – 86 лет.


[Закрыть]. Зачем же тебе буквально самоубийством заниматься. Жизнь хорошая штука, не нужно с ней так обращаться легкомысленно. Дорогой мой, прошу тебя как сын твой и друг, подумай об этом по-настоящему и решенья менять работу не откладывай в долгий ящик.