Читать книгу "«Обо мне не беспокойся…». Из переписки"

Благодарности

Мы благодарны хранителям частных архивов Гроссмана за доверие и всем, к кому мы обращались за консультациями, за щедрость и содействие: Елене Кожичкиной, Алексею Короткову и Светлане Крайновой, Ильдару Галееву, Олегу Будницкому, Алексею Гусеву, Владимиру Зелинскому, Марии Карловой, Татьяне Левченко, Игорю Лощилову, Татьяне Менакер, раввину Раву Цви Патласу. Мы очень признательны Наталье Заболоцкой за разрешение опубликовать текст Екатерины Заболоцкой и Елене Макаровой за разрешение опубликовать письмо Семена Липкина.

Отдельно мы хотим поблагодарить и первого редактора этой книги Александру Карпову.

На разных этапах работы нам помогали друзья, коллеги и знакомые. Евгения Бельская, Анна Бонола, Мария Ботева, Елена Вигдорова, Кузьма Волохов, Мауриция Калузио, Марина Козлова, Елена Костюкович, Наталия Крупенина, Надежда Крученицкая, Илья Кукулин, Наталия Лесскис, Катарина Леттау, Илья Овчинников, Анна Разувалова, Серджио Резегетти, Анастасия Токмашева, Роберт Чандлер, Анна Шмаина-Великанова, Софья Ярошевич – большое вам спасибо!

Из переписки Василия Гроссмана

Письма к отцу

Преамбула Екатерины Заболоцкой[3]3
  В архиве Гарвардского университета, где хранятся копии писем к отцу, эту коллекцию также предваряет записка Екатерины Васильевны Заболоцкой – оригинал, во многом похожий на записку, находящуюся в РГАЛИ. В нашей публикации мы не отмечаем незначительные расхождения этих текстов (разный порядок слов, замена слова синонимом и т. п.), указывая в сносках лишь существенные различия.


[Закрыть]

200 писем + 2 = 202 Василия Семеновича Гроссмана.

В 1963 году, подготавливаясь в Боткинскую больницу на операцию удаления почки[4]4
  Гроссмана прооперировали в мае 1963 года.


[Закрыть], Василий Семенович принес мне пакет писем, завернутых в серую оберточную бумагу, перетянутую белым шнуром. Объяснил, что этот пакет хранил его отец Семен Осипович. В нем собраны письма его мамы Екатерины Савельевны к Семену Осиповичу. Просил хранить, а после его смерти уничтожить.

Прошли годы, не стало Василия Семеновича, мои годы достаточно преклонны[5]5
  Когда Екатерина Васильевна писала эту преамбулу, ей было 84 года.


[Закрыть] – пришло время выполнить обещание. Но нелегко поднять руку со спичкой, чтобы пламя уничтожило рукописи. Я обратилась за советом к Семену Израилевичу Липкину – другу Василия Семеновича. Он посоветовал – прежде чем жечь, прочитать письма и выписать из них строки, касающиеся литературной работы Василия Семеновича.

И вот я раскрыла пакет. Увидя знакомый почерк, была потрясена: это письма Василия Семеновича к Семену Осиповичу!

Любовно собраны и сохранены все письма, незначительные записки, даже обрывок страницы с непонятными записями рукой Василия Семеновича. Конечно, я не могла их сжечь.

Оправдываюсь перед Василием Семеновичем Гроссманом тем, что обещала я сжечь письма Екатерины Савельевны, а оказались в пачке письма его.

Право издать книгу писем остается за наследниками В. С. Гроссмана[6]6
  В записке из архива Гарвардского университета вместо этого предложения стоит следующее: «Уверена, что Василий Семенович не знал, кто писал эти письма».


[Закрыть].

29. XII.90[7]7
  Преамбула из архива Гарварда датирована рукой Заболоцкой февралем 1991 года. После даты и подписи стоит дополнение: «Подлинники писем мною отданы на хранение в ЦГАЛИ, там с них сняли четыре ксерокопии для Е. В. Гроссман, Ф. Б. Губера, С. И. Липкина и Е. В. Заболоцкой.
  Письма, с которых ксерокопии снять не смогли, в перечисленных обозначены. В ЦГАЛИ их можно прочесть в оригинале».


[Закрыть]

Е. Заболоцкая.

Всего 200 писем за годы 1925-й по 1956-й. Письма по месяцам мною разложены в обложки.

За этот период по месяцам распределяется не одинаково[8]8
  Подсчеты Заболоцкой не всегда верны (см. «От составителей», с. 10–11).


[Закрыть]:

1925 – 1

1927 – 8

1928 – 16

1929 – 23 (год окончания университета)

1931 – 4

1932 – 14

1933 – 14

1934 – 23

1935 – 8

1936 – 7

1939 – 2

1940 – 7

1941 – 16

1942 – 22

1943 – 5

1945 – 3

1946 – 2

1947 – 1

1948 – 2

1950 – 2

1956 – 1

180 писем [плюс] 20 писем с необозначенными датами.

Всего 200 писем.

Самыми нижними в пачке хранились одно письмо С. И. Липкина и одно Кати Гроссман. Они вложены в обложку с записками. Все письма были без конвертов.

Университетский период, 1925–1929

В 1925 году Василий Гроссман учится на химическом отделении физико-математического факультета 1-го Московского государственного университета. Его отец Семен Осипович – инженер-химик, специализирующийся на газоанализе, – в это время живет в Сталине (Донецке).

1

2 декабря 1925[9]9
  Дата читается неоднозначно, – возможно, письмо написано 3 декабря 1925 года.


[Закрыть], [Москва]

Дорогой папа, получил сегодня твое второе письмо. Извини меня, действительно напрасно обвинял тебя в молчании. Сам свинья. Меня очень огорчило твое здоровье. Береги себя, дорогой мой. Не переутомляйся. Ты знаешь, теперь я доволен собой, много работаю[10]10
  Вероятно, тут, как и в некоторых других письмах к отцу студенческого периода, где Гроссман пишет о работе, речь идет об учебе. В автобиографиях Гроссман указывал, что студентом давал уроки, «работал воспитателем в трудовой коммуне для беспризорных детей». (Автобиография от 17 ноября 1947; ЦАМО. Личное дело № 0676962. Л. 10–11.) Однако, помимо автобиографий, других источников, в которых говорилось бы о подработках Гроссмана во время учебы, пока не обнаружено; не упоминается о них и в его корреспонденции. Исключение из правила – «литературные халтуры», по выражению самого Гроссмана; о них будет речь в письмах отцу конца 1920-х годов.


[Закрыть], устаю (счастливая усталость после долгого безделья), и единственная тяжесть – это мамино здоровье[11]11
  Хотя родители Гроссмана – Екатерина Савельевна (урожд. Витис; 1872–1941) и Семен Осипович (Соломон Иосифович; 1870–1956) – с первых лет после рождения сына не жили вместе, они всю жизнь поддерживали дружеские отношения и состояли в переписке. Екатерина Савельевна была слаба здоровьем и часто ездила лечиться на воды.


[Закрыть] и ты. Я себя чувствую как бы виноватым перед вами. Не знаю почему, но, когда думаю о том, что ты так одинок, мне кажется, что я не делаю для тебя того, что могу сделать.

Папка, почему ты думаешь, что я бы смеялся над твоей работой? Ей-богу, ничуть не смешно, наоборот, я очень рад за тебя. Смешно только, что ваш Институт[12]12
  Семен Осипович Гроссман в 1925 году начал работать в Украинском институте рабочей медицины, открытом в ноябре того же года. Первым директором института стал Илья Яковлевич Штрум (Валуцина 2015: 86).


[Закрыть] до сих пор не работает. «Спеши медленно».

Какие вам нужны реактивы и неужели их негде купить?

Напиши, какую работу вы начнете? Мне жаль старого Семена Максимовича[13]13
  В тех случаях, когда установить личность человека, о котором идет речь в письме, не удалось и мы обладаем только теми сведениями, что содержатся в самой переписке, – как, например, в случае Семена Максимовича – мы не снабжаем упоминание этого человека примечанием, но помещаем его имя в аннотированном указателе. Если же личность человека установлена, мы, за редкими исключениями, помещаем примечание лишь при его первом упоминании.


[Закрыть]; вдруг вспомнил все, что ты о нем рассказывал: «Осип Семенович», «Радоневич, когда я к тебе приду на пирижки?»[14]14
  Ср. с фрагментом из первой книги романа «Степан Кольчугин»: «Время от времени к деду заходил стволовой с Чайкинской шахты, сухой, узкоглазый, морщинистый старичок, всегда усмехающийся и очень ехидный. Обычно, входя в комнату, он с недовольным видом спрашивал:
  – Что, Романенко, живешь еще? Когда же я тебе приду на пирожки?
  – Постой, постой, – отвечал не очень уверенно дед Платон, – кто к кому раньше придет на пирожки…
  Случилось, что старичок стволовой умер летом десятого года в холерном бараке.
  – И что ж ты думаешь? – рассказывал в сотый раз дед Платон. – Я говорю: кто еще к кому придет на пирожки. Как я сказал, так и вышло, в холеру помер!» (Гроссман 1955. Т. 1: 256).


[Закрыть]. Думаю, что ты, папок, со всеми своими болезнями проживешь не меньше его. А что с Ольгой Семеновной, чем она больна, работает ли еще в Каменке?[15]15
  Ольга Семеновна Роданевич – вторая жена Семена Осиповича, врач по профессии. Каменка – город в Черкасской области Украины.


[Закрыть] Будешь писать, кланяйся ей от меня. Папа, какова судьба нашей киевской квартиры, поселился ли там кто-нибудь? Имел письмо от мамы, экзема продолжает ее мучить. По-моему, ей следовало бы съездить в Киев, она посоветуется с врачами и немного развлечется от ужасной бердичевской обстановки.

Когда я приезжаю на пару недель, то чувствую, как давит этот паршивый город[16]16
  Личное отношение Гроссмана к Бердичеву отличается от того образа, который он пытался создать в очерке 1929 года «Бердичев не в шутку, а всерьез»: «„Просто гражданам“ надо рассказать о Бердичеве. Пусть знают, что город этот – вполне хороший честный советский город, ничуть не хуже Уфы или Волоколамска» (Гроссман 1929: 12).


[Закрыть]. А ей там жить годы, да еще прикованной к кровати. Тяжело.

Я работаю усиленно в лаборатории, делаю четвертую задачу на кислоты[17]17
  Гроссман учился на химическом отделении физико-математического факультета 1-го Московского государственного университета с 1923 года.


[Закрыть]. Что сказать? Интересно, очень интересно. Но «ничего иль очень мало, но чего-то не хватало»[18]18
  Неточная цитата из шуточной сказки в стихах «Царь Никита и его сорок дочерей» (1822) Александра Пушкина: «Ничего иль очень мало, / Все равно – недоставало».


[Закрыть]. Полного, стопроцентного удовлетворения я не чувствую. Во всяком случае, мне теперь несравненно лучше, чем когда ты меня видел в свой приезд. Вообще, мне кажется, быть вполне удовлетворенным и счастливым может только дурак. Следовательно, я не дурак. У нас на Рождественские каникулы едет экскурсия старших курсов химического отделения в Германию. Посетят Берлин, Гёттинген, Баден, Рейнский водопад. Все удовольствие стоит 70 р. Предприятие заманчивое, но Бог с ним, я не поехал бы, если даже были б деньги (два «бы»). На Рождество, видно послушавшись твоего совета, поеду в Бердичев дней на 10–14.

Папа, ты летом получишь отпуск, и мы поедем на море, как в этом году. Ладно? Обязательно так сделаем, конечно, при условии, что старуха-земля не рассыпется за это время, шутка сказать: 6 месяцев.

Ну, хватит болтать.

Крепко тебя целую, береги себя,

Вася.

2.12.25 г.

2

15 февраля 1927, [Москва]

Дорогой батько[19]19
  В письмах к отцу Гроссман чаще всего использует украинское обращение «батько» или «батькос». Способ обращения изменится в 1941 году, когда Гроссман начнет называть отца «папа» и «дорогой».


[Закрыть], только сел писать тебе письмо и посвятил первую страницу его сплошной ругани по поводу твоего долгого молчания, как получил твое письмо. Посему снова начинаю сначала. Во-первых, я очень рад, что ты избавился от ушной боли. Будь теперь осторожен, не простуживайся.

Описал бы ты подробней свое путешествие. Каких это старых знакомых ты видал, которых не видел по 20 лет? Как здоровье Стаха?[20]20
  Гроссман регулярно заимствовал имена и черты друзей и знакомых для своих книг. Так, например, Стах – второстепенный персонаж романа «Степан Кольчугин»: «В маленькой комнате рядом с Софьей Андреевной жил статистик, поляк Стах. В него было влюблено множество киевских девиц, но равнодушный и ленивый Стах относился к своим почитательницам холодно» (Гроссман 1947b: 302).


[Закрыть] Как долго ты думаешь еще сидеть в Сталине, может быть, за время своей поездки наметил себе что-нибудь? Ты спрашиваешь, почему я кончу к Рождеству? Во-первых, зачеты, их у меня 4 крупных и 3 мелких, а еще, вероятно, добавят один предмет – термодинамику.

Во-вторых, практические по физич〈еской〉 химии, если не удастся попасть в Менделеевском институте[21]21
  Московский химико-технологический институт (МХТИ) им. Д. И. Менделеева.


[Закрыть], то в университете попаду не раньше октября месяца. А в Менделеевском на физ〈ическую〉 химию тоже создалась очередь – 140 чел〈овек〉, и это чрезвычайно печальное обстоятельство. Но работы моей это пока не тормозит, ее хоть отбавляй. Мне кажется, что часть будущего года придется посидеть в Москве, но в этом нет ничего страшного. Батько, я не льщу себя надеждами, что после окончания попаду в царство божие. Отнюдь, и даже наоборот. Но это будет жизнь, какая бы она ни была, а жизнь лучше, чем не жизнь.

Ты спрашиваешь, приеду ли на лето поработать к тебе. Ей-богу, не знаю, как еще сложатся дела, может быть, у меня останется от занятий только месяца полтора и мы вместе махнем куда-нибудь просто отдохнуть. Как твой съезд в Москве: приедешь ли сюда в марте? Это было бы чудесно. Занимаюсь я теперь много, готовлю зачет по органической химии, это один из самых крупных экзаменов, займет по крайне〈й〉 мере месяца полтора. Развлекаюсь умеренно, был сегодня в Большом театре на «Сказании о граде Китеже»[22]22
  Премьера оперы «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Николая Римского-Корсакова в постановке Виктора Раппопорта состоялась 25 мая 1926 года (Римский-Корсаков 2024).


[Закрыть] и чуть не погиб от тоски. Не понимаю оперы совершенно.

Да, папа, у меня к тебе просьба: сын Кати, Васька, уже 2–3 месяца без работы. Если б ты мог найти ему какую-нибудь работу у вас в Ин〈ститу〉те или где-нибудь на заводе, то буквально бы спас парня. Ему 20 лет, он член союза, работал на заводе года 2. Если найдешь что-нибудь, напиши мне. Ну, пока всего хорошего.

Крепко тебя целую,

Вася.

Книгу Ольге Семен〈овне〉 я выслал в воскресенье.

Батько, пиши мне почаще.

15 февр. 27 г.

3

9 июля [1927, на пароходе между Нижним Новгородом и Казанью]

Дорогой батько, отъехали 100 верст от Нижнего Новгорода[23]23
  Джон и Кэрол Гаррард полагают, что Гроссман поехал в круиз по Волге в компании молодых людей, с которыми его познакомила двоюродная сестра Надежда Алмаз (Garrard, Garrard 2012: 78).


[Закрыть]. До Казани осталось 380. Дует сильный противный ветер. Езды еще 6–7 дней. Волга прекрасна, широка дьявольски. Закат и восход солнца на ней замечателен.

Целую, Вася.

9. VII

4

16 [июля 1927, Казань]

Дорогой батько, приехали в Казань. Здесь конец нашему путешествию. Завтра или в крайнем случае послезавтра поедем поездом в Москву. Теперь уж могу наверное сказать, что не утону. Дней через 6 увидимся.

Сейчас займемся ликвидацией имущества на толкучем рынке. Крепко тебя целую, Вася. 16.

5

19 июля 1927, [Москва]

Дорогой батько, приехал вчера вечером в Москву. Здесь вонища, духотища, в общем, гадость. Думаю через 2 дня выехать к тебе. Чувствую себя великолепно, ударом кулака убиваю большого быка[24]24
  Возможно, здесь Гроссман цитирует текст с лубочной картинки «Замечательнейший персицкий скороход и силач Ганао-Сали. 30-ти лет» (1894): «Силу имеет неимоверную 〈…〉 одним ударом своего кулака убивает самого свирепого быка».


[Закрыть]. Сегодня проявил верх эксцентричности – пошел… кататься на лодке. Пока всего хорошего. Крепко тебя целую, Вася.

19. VII.27 г.

6

4 августа 1927, [Бердичев]

Дорогой батько, сижу в Бердичеве на теткиных хлебах[25]25
  Мать Гроссмана Екатерина Савельевна жила в семье сестры Анны (ум. 1935) и ее мужа Давида Михайловича Шеренциса (1862–1938), известного в Бердичеве врача и филантропа. У них и сам Гроссман жил в детстве и, частично, в юности, а затем останавливался там, приезжая навестить мать.


[Закрыть]. Поправляться уже некуда.

Дня через 3–4 думаю поехать в Москву. Получил от товарища письмо – занятья уже начались, но никто почти не приехал, думаю, что никуда не опоздаю. Как-то ты, бедняга, проводишь свои одинокие дни, очень ли скучаешь[26]26
  В это время Семен Осипович отдыхал один на море. Письмо было отправлено в Пшаду-Криницу на имя С. О. Гросмана [sic!].


[Закрыть]. Напиши мне обязательно в Москву.

Пока крепко тебя целую, Вася.

4. VIII.27

7

8 октября 1927, [Москва]

8. X.27

Дорогой батько, был очень рад наконец получить твое письмо – первое из Сталина. Завидую тебе, что ты завален работой, что начинаешь работать в шахтах (ты себе, вероятно, не завидуешь). Если мне удастся к Рождеству выкроить 2–3 недели, обязательно приеду в Донбасс. У меня хороших новостей нет – продолжаю искать комнату, с лабораторией физич〈еской〉 химии вышла заминка – в этом месяце не попаду в нее, вероятно, только в середине ноября или даже в декабре, меня это не очень беспокоит, работы хватит – буду прорабатывать пока технический анализ. Особенно неприятно, конечно, это отсутствие комнаты, не говоря уже о материальной тяжести такого положения[27]27
  Во время студенчества Гроссман скитался по друзьям и родственникам, снимал комнату с Леонидом Таратутой в Москве на Садовой-Триумфальной, комнату в Козицком переулке с Вячеславом Лободой и самостоятельно – в Подмосковье: Вешняках и Покровском-Глебове. Его незавидное положение для российских студентов того времени было скорее правилом, чем исключением: в 1920-е годы многие из них испытывали большие трудности с жильем (Рожков 2016: 334–336).


[Закрыть]. Это скверно, особенно тем, что дезорганизует жизнь. Не дает возможности дома читать и работать. Надеюсь, что в течение ближайших двух недель мне удастся найти комнату. Надя мне упорно предлагала переехать к ней[28]28
  Надежда Моисеевна Алмаз (1897 – не позже 1961) – двоюродная сестра Гроссмана, дочь Елизаветы Савельевны, сестры его матери. Оказала большое влияние на Гроссмана и помогла ему в начале его журналистской и литературной карьеры. С середины 1920-х годов Надежда с мужем и матерью жила в трехкомнатной квартире.


[Закрыть], но я отказался, хочется с ней сохранить хорошие, дружеские отношения, а при совместной жизни это, конечно, невозможно. Батько, я подумал о том, как незаметно во мне произошла большая ломка – ведь почти с 14 лет до 20 я был страстным поклонником точных наук и ничем решительно, кроме этих наук, не интересовался и свою дальнейшую жизнь мыслил только как научную работу. Теперь ведь у меня совершенно не то. Если быть откровенным, то на месте старых разрушенных «идеалов» я не воздвиг ничего определенного; во всяком случае, мои интересы перенеслись на вопросы социальные, и мне кажется, что именно в этой области я буду строить свою жизнь, работать на этом «под прище». Химик из меня, безусловно, выйдет не блестящий: конечно, я свободно справлюсь с текущей работой на производстве, хватит и уменья и знанья, но химик – двигатель науки, исследователь – это, кажись, не по мне.

Ну ладно, пока всего хорошего.

Крепко тебя целую, напиши мне, как только будет время,

Вася.

Привет Ольге Семеновне.

P. S. Если ты вышлешь Кларе 40 рублей по адресу: Москва, Чистопрудный бульвар, 11, кв. 7, К. Г. Шеренцис[29]29
  Клара Григорьевна Шеренцис – невестка Давида Михайловича Шеренциса, жена его сына Виктора.


[Закрыть], она тебе немедленно вышлет куртку; на предложение выслать в кредит я получил отказ – они люди трезвого ума.

Деньги я получил[30]30
  Во время учебы в университете Гроссман в основном жил на деньги, присылаемые отцом.


[Закрыть].

8

10 октября 1927, [Москва]

Дорогой батько, пишу пару слов, так сказать, по делу. А дело вот в чем. Я нашел комнату за городом за 25 р. (с отоплением и всякой штукой)[31]31
  Комната находилась в Вешняках, этот поселок стал территорией Москвы с 1960 года.


[Закрыть], комната не ахти какая, но есть 4 стены, пол и потолок, семья тихая, так что можно будет заниматься без помехи, а это самое важное для меня.

Теперь так: необходимы некоторые расходы для организации постели и прочих элементов семейного уюта, посему слезно прошу Вас, папаша, не откажите мне в моей покорной просьбе и вышлите 20 р. ассигнациями, как положение мое есть бедственное и я безработный до мозга костей.

Кроме этой новости, особенных новостей у меня нет. Рад очень, что нашел комнату, и даже заниматься перестал, думаю туда переехать через 3–4 дня.

Пока всего хорошего.

Целую тебя, Вася.

10. X.27 г.

9

22 января 1928, [Вешняки]

Дорогой батько, получил твое письмо.

В первых строках сообщаю, что я жив и здоров. Батько, дорогой, меня очень огорчило то, что у тебя сто и одно несчастье. Правда, ты мне рассказал о двух только, но и этого достаточно; что может быть хуже грязных неурядиц по службе? Скажи Косолапову, что я ему побью морду, если он «не оставит этих глупостей». По какой, собственно, линии он на тебя нападает – служебной или просто личных сплетен? Батько, а касательно того, что доктора тебе категорически запретили работать в шахтах, то, ей-богу, нельзя к этому подходить с наплевательской точки зрения. Нельзя значит нельзя. Либо передай эту работу помощнику, либо, если это никак не возможно, то вообще оставь эту работу. Ты пишешь, что у тебя «другого выхода нет», но ведь спускаться в шахты, когда это смерти подобно, меньше всего похоже на выход. Тогда, по моему мнению, не надо откладывать на осень решение покинуть Сталин, а осуществить его сейчас. И еще, дорогой мой, я хочу сказать тебе, что если в твоем желании остаться в Сталине до осени хоть какую-либо роль играет мысль о том, что ты не сможешь, уехав, помогать мне, то я категорически протестую против этого. Этого ни в коем случае не должно быть. Плавать я немного умею и, безусловно, не утону, а если малость хлебну соленой водички, то ничего, кроме большой пользы, из этого не извлеку. Чуешь, батько? Что касается насчет твоего жительства в Москве, то что ж, скрепя сердце, пару деньков сможешь у меня прожить. Я, между прочим, решил переехать в город и предпринял поиски комнаты; хочу поселиться вместе с товарищем: он служит; вместе мы сможем платить рублей 50–60 в месяц, а за такие деньги комнату можно найти. Радушно приглашаю тебя в эту комнату, к сожалению, только не могу еще указать адреса; разве – Москва, Васе Гросману[32]32
  В 1920-х Гроссман обычно пишет свою фамилию с одной «с»; две «с» закрепляются в 30-х годах. Мы намеренно оставляем в этом и последующих случаях авторскую орфографию.
  Судя по документам, хранящимся в семейном архиве, его официальная фамилия была именно «Гросман». Как, например, гласит справка Группового комитета писателей при издательстве «Советский писатель» от 14 апреля 1936 года: «Группком „Советский писатель“ удостоверяет, что писатель Гросман Иосиф Соломонович (пасп. № 535116) и Гроссман Василий Семенович одно и то же лицо. Псевдоним тов. Гросмана – „Гроссман Василий Семенович“».


[Закрыть]. А в Вешняках моих – снег, сосны и тишина, – в этом тоже большая прелесть, очень большая, но все ж таки очень уж утомительна эта езда взад и вперед. Ну ладно, посмотрим.

Теперь перехожу к описанию себя. Ты спрашиваешь, как я мыслю себе общественную работу. Господи Иисусе, всякая работа есть общественная, если объектом работы являются не только колбы и бюретки.

Ты говоришь о хлебе насущном: ведь я учусь «на химика» и буду работать как химик (вероятней всего). Я только хочу сказать, что химия для меня не является целью главной и единственной. Мне особенно привлекательны и кажутся для меня интересными и способными дать мне настоящее удовлетворение, наполнить меня всего два вида деятельности: политическая и литературная (их можно совместить). Я прекрасно знаю, что явись я сейчас в ЦК ВКП или в редакцию толстого журнала и предложи свои услуги, то мне предложат закрыть дверь за собой с наружной стороны.

Но я не собираюсь этого делать. Это перспектива, так сказать, цель, и думаю, что в своей повседневной работе мне постепенно удастся приблизиться и приобщиться и к этой работе. Ведь всё впереди, ты это сам говоришь. Из этого не следует, что надо сидеть сложа руки потому, что не успею оглянуться, как все будет позади. Время – это самый коварный зверь; с ним шутить опасно. Рассуждаю я, как змий, мудро и рассудительно, но, откровенно говоря, в моем нынешнем «бедственном» положении на меня иногда нападает такая тоска и черное безразличие ко всему, что вешаться впору.

Но ничего, надеюсь увидеть более светлые, осмысленные дни. Ну вот, батько, ты меня просил написать тебе по этому поводу, я и написал.

Ну, о моих «киевских похождениях», как ты выражаешься, могу сообщить: если будет на то воля Аллаха, то, по-видимому, я женюсь, если не сейчас, то через год; нравится мне мой предмет очень («влюблен» я стесняюсь писать), скучаю по нем смертельно, взаимностью полной я пользуюсь, кажется, эти условия, на языке математиков, «необходимы и достаточны» для женитьбы[33]33
  Зимой 1927/28 года Гроссман стал встречаться со своей будущей женой, Анной Петровной Мацук, которую звал Галя (от украинского Ганна). Их дочь Екатерина Короткова-Гроссман рассказывала: «Он и моя мама, Анна Петровна Мацук, вместе учились в киевской профшколе – был такой вариант учебного заведения. Там и познакомились. 〈…〉 после отъезда отца в Москву завязалась переписка. В одном из писем он заявил, что их отношения должны быть забыты. Но потом, в конце 20-х, он, студент МГУ, приехал в Киев навестить родных, друзей, увидел маму уже взрослой девушкой, и их роман вспыхнул с новой силой» (Рапопорт 2008).


[Закрыть]. Ну вот, пожалуй, и всё об этом. Как-нибудь напишу подробней (если интересуешься), а теперь чего-то не хочется.

Ты спрашиваешь о маме. Мама физически чувствует себя хорошо (сравнительно, конечно), нога почти не бунтует, почки не дюже важно; душевное состоянье у нее скверное – очень уж одиноко и тоскливо жить в Бердичеве; я тайком удивлялся ее мужеству – в такой неприглядной обстановке сохранить бодрость, живую душу, регулярно заниматься с учениками, массу читать, не опускаться и крепко держать себя в руках – это очень и очень много. И так жить могут люди с большой внутренней жизнью и большой силой души. Вот. Буду кончать. Папа, дорогой мой, пиши мне почаще, пиши о своих сто и одном несчастье, вместе будем плакать. Будь здоров, крепко тебя целую,

Вася.

22 января 28 г.

Привет Ольге Семеновне.

10

30 марта 1928, [Вешняки]

Дорогой батько, как-то ты доехал со своим аппаратом? Молчишь, не пишешь. Что с шахтами, начали работать уже? Смотри же, не лезь в них без крайней нужды. Пускай молодые «лазають». Напиши мне обязательно поскорей.

Что у меня новенького? Кое-что есть. Во-первых, работа, которую мы начали при тебе. Она разрослась до больших размеров – Надина комната превратилась в настоящее советское учрежденье[34]34
  Надежда Алмаз работала в те годы личной помощницей Соломона Лозовского, генерального секретаря Профинтерна; благодаря ей Гроссман получил работу по составлению отчета для Коммунистической академии, о которой пишет в этом письме.


[Закрыть]. Две машинистки трещали с утра до вечера, и я как управдел важно диктовал им. Вчера, слава богу, закончили.

Вышло почти 70 страниц. Надя отнесла сей труд в Комакадемию, и начальство одобрило. Будем денежки скоро считать. Возможно, что на днях будет еще одна работа. Был я на конгрессе Профинтерна – над столом президиума красные транспаранты с лозунгами – есть и твоя работа. Интересное впечатленье производит вид стольких иностранцев. Кого там только нет – немцы, американцы, негры, японцы, индусы, турки. И все это галдит на своих языках.

Вчера пошел (по собственной инициативе) в театр 〈на〉 «Горе уму»[35]35
  Премьера спектакля, поставленного по разным редакциям и вариантам пьесы Александра Грибоедова, состоялась в марте 1928 года в Государственном театре им. Всеволода Мейерхольда (ГосТиМ). Александр Гладков вспоминал о спектакле так: «Спектакль вызвал обычный шум и столкновение мнений в печати, на диспутах, в коридорах и курилках театра и антрактах. Отзывы отрицательные на этот раз преобладали 〈…〉 Дружное неприятие премьеры 1928 года критикой помимо прочего объяснялось также простым, но роковым для успеха спектакля фактом – он был выпущен сырым и недоработанным» (Гладков 1974: 182–184).


[Закрыть]. Скажу – как отец-эконом говорил: «не ндравится мне это, не ндравится»[36]36
  Отсылка к рассказу Чехова «Архиерей» (1902), см. также письмо отцу от 3 февраля 1934 года (с. 138) и письмо Ольге Роданевич от 12 февраля 1927 года (с. 774).


[Закрыть]. К чему этот фокстрот? К чему Лиза стреляет из монтекриста? К чему дурацкая символика и искусственные конструкции? «Не ндравится». Хочу посмотреть «Блоху», «На дне» и «Гамлета»[37]37
  «Гамлет» и «Блоха» – спектакли из репертуара Второго МХАТа. Премьера «Гамлета» в постановке В. Смышляева, В. Татаринова, А. Чебана состоялась в 1924 году; премьера «Блохи» (по рассказу «Левша» Николая Лескова, инсценировка Евгения Замятина) в постановке А. Дикого – в 1925 году. Под «На дне» Гроссман, скорее всего, имеет в виду знаменитую постановку Станиславского и Немировича-Данченко, премьера которой состоялась еще в 1902 году (см. также письмо к отцу от 12 февраля 〈1929 года〉, с. 76).


[Закрыть]. Ведь я решил стать театралом.

Сегодня уже начал заниматься. Эти дни я совершенно не занимался, был занят с утра до позднего вечера. Да, батько, мне предложили замечательнейшую вещь – на два месяца поехать в самые заброшенные углы Туркестана[38]38
  Предположительно, возможность отправиться в поездку у Гроссмана появилась благодаря Надежде Алмаз (Garrard, Garrard 2012: 81).


[Закрыть] – почти на отрогах Памирского плоскогорья. Ехать с экспедицией на 2 месяца, отъезд в начале мая. Если дело выгорит, я поеду, чего там, ведь такой случай может наклюнуться раз в 100 лет. Такого там навидаю и насмотрюсь, что почище тысячи и одной ночи. Ей-богу.

Ну, будь здоров, пиши мне обязательно, береги себя. Крепко целую,

Вася.

Привет Ольге Семеновне.

30. III.28 г.

11

12 апреля 1928, [Вешняки]

Дорогой батько, получил твое письмо. Прежде всего, большое тебе спасибо за те строки любви, что ты написал мне. Дорогой мой, я не умею выразить своих чувств, но когда я прочел твое письмо, сидя у себя в Вешняках, то вдруг заплакал как дурак. Почему? Я не знаю, может быть, как битая собака скулит, когда ее кто-нибудь погладит. Это преувеличенье – я не битая собака, конечно, – но ты прав, мне порядком холодно жить на этом свете. Не знаю отчего, но во мне нет ощущенья радости жизни. Пожалуй, единственное, что я воспринимаю остро и полно, – это природу и тяжелый человеческий труд. Ей-богу, люди очень несчастны.

Я ехал сегодня поездом домой – вагон набит рабочими, все кошмарно пьяны (скоро Пасха); поглядел я на старика одного – он пел что-то высоким тонким голосом, «веселился», лицо изъедено заводской пылью, глаза мутные, неподвижные, как у мертвеца (пьян), и стало мне чертовски тяжело – жизнь течет в тяжелых буднях изнурительного труда, а приходит праздник, которого ждут целый год, – Пасха, – и люди веселятся в истерическом пьяном чаду; от «веселья» ходят неделю хмурыми, больными, а потом опять ждут праздника[39]39
  Эти впечатления позже легли в основу эпизода празднования Пасхи в первой книге романа «Степан Кольчугин» (Гроссман 1955. Т. 1: 15–23).


[Закрыть]. Горький часто говорит: «людей жалко»[40]40
  Ср.: «Жалко людей; люди живут плохо; надо, чтобы они жили лучше, – таков единственный незамысловатый мотив всех рассказов, романов, стихотворений и пьес Горького, повторяющийся чем дальше, тем чаще» (Чуковский 2012: 192).


[Закрыть]. Действительно, жалко людей.

Ну ладно, перейду, так сказать, к повестке дня. Вопрос о моей поездке в Фергану решен в положительном смысле.

Утвердили меня. Отъезд назначен на 2 мая. Срок поездки – 2 месяца. Жалованье, собаки, мне дали совсем малюсенькое – 60 р. в месяц, проезд, конечно, на казенный счет. Работа будет очень интересная – обследование экономических, культурных, бытовых условий местного населенья. Кроме того, будем знакомиться с тамошней нефтяной, шелковой, хлопковой промышленностью, вероятно, посетим знаменитые радиевые прииски[41]41
  Радиевый рудник Тюя-Муюн был единственным в Российской империи и первым в СССР рудником, в котором добывали уран. Открыт в начале XX века; экспедицией, направленной туда в 1916 году, руководил академик Вернадский.


[Закрыть]. Это, так сказать, сторона поездки «серьезная». А «несерьезная» меня тоже очень интересует, говорят, что в мае месяце степь цветет – вся покрыта красными тюльпанами, в июне она уже превращается в пустыню – солнце выжигает. Наверное, чудесное зрелище – цветущая пустыня. И звезды там, наверное, не такие, как у нас. В общем, я очень доволен, что еду. Боюсь только, а вдруг в последнюю минуту выйдет заминка и дело расстроится.

Теперь относительно лаборатории – я место за собой зафиксирую, так что задержек у меня не будет осенью, потеряю только эти 2 месяца. Но, ей-богу, мне кажется, что я, наоборот, выиграю, а не потеряю.

Батько, дорогой мой, напиши мне, если будет свободное время.

Береги себя, если почувствуешь себя скверно – объявляй забастовку.

Крепко целую тебя,

твой Вася.

12 апреля 28.

12

25 апреля 1928, [Вешняки]

Дорогой батько, все время хотел написать тебе и был так собачьи занят, что никак не мог урвать ни минуты. Да и теперь тоже занят. Навалились на меня все дела сразу – подготовка к туркестанской поездке, надо читать, входить в курс будущей работы; хочу перед отъездом сдать зачет – усиленно готовлю его; дорабатываю задачу в лаборатории; улаживаю всякие административно-хозяйственные истории; в общем, хлопот полон рот.

Батько, и ты молчишь, я беспокоюсь, не заболел ли ты? Если ты очень занят и не можешь написать письма, то черкнул бы открытку в пару слов. А то, ей-богу, нехорошо получается, месяц от тебя никаких известий. Что я могу сказать о себе? Очень доволен, что еду в далекие страны, ведь это почти что Владивосток. А так у меня ничего нового нет, даже настроенья нет, когда человек много занят, то он ни о чем не думает, живет, и больше никаких. Получил сегодня письмо от Лёвы[42]42
  Предположительно, речь идет о школьном друге Гроссмана Льве Левине. Во время обыска в квартире Надежды Алмаз в ночь с 28 на 29 марта 1933 года среди прочего были изъяты две фотокарточки, при этом Гроссман «заявил, что фотографии получил от своего товарища Левина Льва – троцкиста, бывшего в ссылке» (ЦА ФСБ. P-35567. Т. 1. Л. 7). В базе репрессированных «Открытый список» есть сведения о Льве Ильиче Левине, родившемся в 1903 году и отправленном в 1928 году в ссылку в Ачинск (Открытый 2024b). После ссылки он вернулся в Киев вместе с семьей, жил на ул. Саксаганского, 12/7, в июне 1941-го мобилизован, пропал без вести в сентябре 1941-го (ЦАМО. Ф. 58. Оп. 977520. Д. 169).


[Закрыть], ему там весьма скверно – жалуется, что начал кашлять, температурить. Наши хлопоты о нем кончились неудачно – никто ничего не хотел сделать. Бедняга.

Получил, батько, костюм, мне он очень понравился, отдал его перешить за 15 руб. Спасибо тебе, когда одену его, сразу приобрету вид посланника.

Теперь, батько, я хочу с тобой поговорить о делах. Денег ты мне не присылай ни в мае, ни в июне. Мне хватит жалованья, кот〈о〉ро〈е〉 буду получать. Потом, батько, вот что. Я бы очень хотел по возвращении поехать в Криницу[43]43
  Криница – приморский поселок недалеко от Геленджика, в который Гроссман регулярно ездил отдыхать с отцом и в котором с 1880-х до конца 1920-х годов существовала колония интеллигентов-народников (Панаэтов 2011).


[Закрыть], поехать с женой (жуткое слово)[44]44
  Предположительно, Гроссман и Анна Мацук поженились весной 1928 года.


[Закрыть]; вернусь я, самое позднее, числа 5-го июля. Если б ты списался с Хариными[45]45
  Харины – семья, у которой Гроссманы обычно снимали комнаты в Кринице.


[Закрыть] заранее, чтобы они оставили комнаты нам, было б очень хорошо.

Между прочим, Надя очень хочет после своих грязей тоже поехать в Криницу, ты поедешь тоже; ей-богу, не стоит ни в какие другие места ехать – все равно ничего лучше в СССР нет.

Вот мы и составим колонию. Так вот, ежели ты спишешься – я бы по возвращении из Туркестана сразу бы махнул в сей рай земной. Теперь относительно денег – вернусь я, вероятно, с весьма небольшим капиталом. Так ты мне вышли в конце июня в Москву.

Ну вот. Теперь вот что и совершенно серьезно: если у тебя какие-либо другие планы или ты хочешь летом «подкопить» денег, то, ради бога, ни в коем случае не реализуй моих планов. Слышишь, папа? Ведь это, в конце концов, баловство, и если для тебя это стеснительно, то ни в коем случае не делай этого. Слышишь?

В Москву мне не пиши, я, вероятно, еду 2 мая, так что письмо твое меня не застанет. Напишу тебе по прибытии на место. Пока всего хорошего, крепко целую тебя, будь здоров. Вася.

Привет Ольге Семеновне.

25. IV.28 г.

13

9 мая 1928, [Ташкент]

Дорогой батько, сижу в Ташкенте. Завтра еду на место работы – городок Каунчи[46]46
  С 1934 года Каунчи был переименован в Янгиюль; находится примерно в 30 км от Ташкента.


[Закрыть] Ташкентского округа – 30 минут езды от Ташкента. Пока все очень интересно, масса новых впечатлений.

Жара здесь меньше, чем в мартеновском цеху; хотя говорят, что в июле здесь бывает около 70°, но в июле меня здесь уж не будет – пробуду здесь 6 недель. Очень хотелось бы по окончании работы на день съездить в Самарканд – если останутся деньги, обязательно это проделаю. В материальном отношении я вполне обеспечен; стол у нас будет коммунный – ведь нас приехало 30 человек студентов-обследователей. В общем, все хорошо. Через несколько дней напишу подробней.

Пока всего хорошего.

Крепко целую, Вася.

Привет Ольге Семеновне.

9 мая 1928

14

18 мая [1928, Каунчи]

Дорогой батько, окончательно обосновался. Доволен. Работа интересная; благодаря ей знакомлюсь не только с внешностью Востока, но и с интереснейшими процессами экономики, культурной жизни и пр. Езжу по кишлакам, наблюдаю быт; сведений, впечатлений, интересных фактов, встреч, разговоров много. Очень интересен здесь базар – прямо-таки слепит глаза яркость и пестрота красок, никак не могу привыкнуть к виду упряженного верблюда. Вчера был в очень интересном кишлаке, переходящем на новые рельсы, – строится большая школа, радио, мечети пустуют, есть большой колхоз, трактор, женщины снимают паранджу. Ей-богу, здорово! Председатель тамошнего сельсовета, инициатор и вдохновитель всех этих новшеств, – высоченный узбек, не умеющий говорить по-русски, безграмотный, но, как говорится, «министерская голова». Все дела он вершит, сидя в чайхане, скрестив ноги и попивая бесконечное количество чая. Разговор мой с ним был несколько скучен, т. к. общих слов у нас оказалось не больше 10.

Ты меня извини за коротенькое письмо, надо бежать. Обязательно и всенепременно напиши мне возможно скорей. Крепко целую, Вася.

Привет Ольге Семеновне.

Мой адрес:

Ст〈анция〉 Кауфманская (Ср〈едне〉-Аз〈иатской〉 ж〈елезной〉 д〈ороги〉),

Каунчи, Районный комитет партии, В. С. Гросману.

18 мая

15

1 июня 1928, [Каунчи]

Дорогой батько, сижу в Каунчи уже 3 недели. Чего я делал это время? Работал – обследовал, подбирал статистические данные о социальной дифференциации кишлака и аула, считал ишаков, лошадей и верблюдов и всякая такая штука. Ты знаешь, у меня создается впечатленье, что здешние дехкане гораздо революционнее наших российских крестьян – агрономы, землемеры, сов– и партработники рассказывают, с какой охотой идут здесь к новым методам обработки земли, как требуют трактора, удобрения; агроном прочел за 5 месяцев 135 лекций крестьянам «о правильной» обработке земли; говорит, что агропункт не в состоянии удовлетворить всех требований дехкан об устройстве на их земле показательных участков. Чувствуется большая тяга к знанью, по району имеется несколько школ ликбеза для взрослых, организуются с осени еще новые. Безграмотность здесь тем не менее потрясающая, – как правило, председатели кишлачных советов и секретари ячеек безграмотны. Но это не так страшно, народ хочет учиться, учится и, конечно, выучится.

Особенно бурно и с болезненными эксцессами здесь идет кампания за раскрепощение женщины, снятие паранджи. Часты убийства мужьями жён, снявших паранджу. Позавчера здесь вышел трагический случай – жена-узбечка желала учиться, муж не давал, она решила с ним развестись; пришли в каунчийский совет, когда церемония развода кончилась, муж выхватил нож и воткнул ей в сердце. Она через пару часов умерла; совсем еще девочка – 17 лет. Бедняга, ей в женотделе уже обещали послать ее в Ташкент учиться, и вдруг…

Ну-с, расскажу о себе – устроился я неплохо, комната хорошая, на пять человек, правда; студенты, с которыми я приехал на работу, народ очень славный, некоторые из них говорят хорошо по-узбекски, что очень помогает не знающим языка; одна беда здесь – собачья дороговизна, гораздо дороже, чем в Москве, мне моих 60 рублей хватает, но, что называется – как раз; ни копеечки не остается на «высшие потребности». Стол, папиросы, прачка, квас – этим я обеспечен.

Чувствую себя хорошо, даже поправился. Жары настоящей еще нет, она начнется только в июле месяце; пока термометр показывает 40° с хвостиком, местные жители говорят «тепло».

Работа наша кончится 20 июня. Числа 27–28-го я буду уже в Москве. Батько, я послал тебе из Ташкента 2 письма и отсюда письмо, пару открыток с дороги, от тебя пока ни слова не имею. Неужели письмо еще не дошло? Или ты его не написал? Очень прошу тебя, ответь на мое это письмо немедленно, не то, если отложишь на несколько дней, я не получу его – оно меня не застанет. Напиши обязательно, как твое здоровье, лазишь ли в шахту, какие у тебя планы насчет будущего.

Крепко тебя целую, будь здоров, Вася.

Теплый привет Ольге Семеновне. (При переводе понятия «теплый» со среднеазиатского на российские градусы получается «горячий».)

1 июня 1928 г.

На всякий случай сообщаю еще раз свой адрес: ст〈анция〉 Кауфманская (Ср〈едне〉-Аз〈иатской〉 ж〈елезной〉 д〈ороги〉), Янги-Юльский райком КП(б), Уз〈бекистан〉. В. С. Гросману.

16

[Июнь 1928, Каунчи]

Дорогой батько, я тебе катаю письма и открытки, а ты молчишь, так упорно, будто со злым умыслом. Не знаю, что и думать. Не заболел ли ты, аль рассерчал на меня? Как будто не на что – работаю здесь в поте тела и лица на благо социалистического отечества, насчет выпивки принял решение (новое) в Москве еще – постановил поставить точку, постановленья этого держусь строго, не нарушал и не нарушу.

Нет, серьезно, я очень беспокоюсь тем, что ты не пишешь. Мне все кажется, что с тобой что-то случилось, когда ты в шахту лазил, – камень на тебя свалился или с сердцем неладно. Сюда уже поздно писать, письмо меня не застанет – пиши в Москву на адрес Клары, Чистые Пруды, 11, кв. 7, а то Надя и тетя Лиза тоже уедут к началу июля и на квартире у них никого не будет.

Да, батько, как будет с Криницей. Ты писал туда? В каком месяце ты берешь отпуск?

Что у меня слышно? Работу кончаю 20-го, значит к 25-му буду в Москве. Впечатлений набрал такой ворох, что всего не опишешь; увидимся – расскажу много интересного. Чувствую себя, в общем, хорошо, настроенье хорошее. Беда только, что очень жарко становится – в тени 45–50°, пот катит, как водопад, да и москиты проклятые появились – кусают зверски. Ну ладно, очень прошу тебя, напиши мне в Москву.