Текст книги "Анатомия «кремлевского дела»"
Автор книги: Василий Красноперов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
26
В те же дни чекисты произвели очередные аресты. На сей раз шли по списку, составленному по итогам допроса Клавдии Синелобовой. Та назвала ряд сотрудниц библиотеки, которым передавала “клевету о смерти Н. С. Аллилуевой”. Судя по всему, к 15 февраля из этого списка на свободе остались только библиотекарши Конова и Симак, которые теперь были арестованы и допрошены (впрочем, нельзя с уверенностью утверждать, что их арест не был произведен несколько раньше). Но допросы ничего нового не дали, на них лишь подтвердились показания Синелобовой. А вот 16 февраля в процессе допроса Е. К. Мухановой следователю Кагану удалось добиться значительного успеха. Практически весь допрос он посвятил взаимоотношениям Екатерины с сотрудницей английского консульства Ниной Бенгсон. Сначала он подробно выяснил обстоятельства приобретения Мухановой путевок в дом отдыха ГАБТа в Макопсе. Екатерина показала:
Моя знакомая – Лемке Елена Владимировна, работавшая в качестве технического секретаря в месткоме Большого театра в 1933 г., мне сообщила, что в ГАБТ можно достать путевку в дом отдыха в Макопсе (между Сочи и Туапсе). Я пришла в ГАБТ (на Дмитровке), обратилась к Лемке, она меня проводила в ту комнату, где выдают путевки, и я за 300 рублей приобрела путевку на октябрь месяц в 1933 г.[208]208
Там же. Л. 125.
[Закрыть].
Эти бытовые подробности чрезвычайно интересовали следствие. Казалось, что чекисты сами поверили в существование некоего таинственного заговора в Большом театре… А может быть, они просто рассчитывали включить это высококультурное учреждение в орбиту расследования “кремлевского дела”.
Но отношения с Бенгсон все же имели приоритет. Тем более что следователю удалось убедить Екатерину дать дополнительные показания по этому вопросу:
Мои показания от 10. II в части моей связи с Н. К. Бенгсон не полностью отражают характер этой связи. Я имела с Бенгсон еще ряд бесед, о которых 10 февраля не показывала… В доме отдыха в Макопсе Бенгсон узнала от меня о том, что я работаю в Кремле в Правительственной библиотеке; она мне сообщила о том, что она работает в английском консульстве, и рассказала мне о себе следующее: что она родилась в Одессе, что отец ее по национальности швед, русский подданный, уехал из России за границу, когда – она мне не сообщила; Бенгсон училась в Москве во французской гимназии. В Москве Бенгсон работала в каком‐то научно-исследовательском институте и обучалась английскому языку. Позже она работала в каком‐то акционерном или концессионном обществе (помню, что она мне говорила, что это общество связано с американцами). Не знаю, в каком году Бенгсон была арестована органами ОГПУ. Она мне говорила, что этот арест был также связан с нахождением за границей какого‐то близкого ей человека. После освобождения из ОГПУ Бенгсон при содействии своего знакомого, работавшего вместе с ней в акционерном или концессионном обществе, поступила на работу в английское консульство в качестве технического работника[209]209
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 124–126.
[Закрыть].
Далее Муханова показала о встречах с Бенгсон в Москве и о разговорах с нею:
Бенгсон рассказывала мне о сотрудниках посольства и консульства, о своей работе в консульстве, о своих отношениях с англичанами. Бенгсон мне говорила, что ею очень интересуются англичане и всячески ее обхаживают. Из ее разговоров мне казалось, что она работает в пользу англичан. Углублять с ней эти разговоры я считала неудобным, да и она больше мне о себе ничего не говорила[210]210
Там же. Л. 128.
[Закрыть].
Встречи с Бенгсон продолжались и после увольнения Мухановой из кремлевской библиотеки и прервались в апреле 1934 года. Как показала Муханова, она
Без сомнения, следователь творчески подошел к записи в протокол ответа Мухановой о работе Бенгсон на англичан. И тут же спросил, почему Екатерина так считает. Екатерина ответила, что это якобы было видно по вопросам, которые Нина Конрадовна ей задавала. Следователь только этого и ждал и тут же применил излюбленный тактический прием – поинтересовался у Мухановой, почему это Бенгсон была с ней столь откровенна. Хорошего ответа на этот вопрос просто не существовало. Хоть Екатерина и пыталась объяснить откровенность Бенгсон тем, что она ей, Бенгсон, видимо, “понравилась”, следователь с ходу отверг это объяснение и потребовал показаний о том, какие сведения Муханова сообщила Бенгсон в ходе разговоров. Екатерине пришлось признать:
Я действительно передавала Бенгсон ряд сведений о Кремле, которые ей как сотруднице английского консульства я не должна была сообщать ввиду их секретности… Я рассказывала Бенгсон о пропускной системе, регулирующей вход и выход из Кремля; я ей говорила о том, что в Кремле несут охрану, кроме регулярных войск, работники ГПУ… Бенгсон интересовалась – кто из членов правительства проживает в Кремле. Я ей сообщила, что в Кремле живет т. Молотов, что к нам в библиотеку заходит Енукидзе… Она расспрашивала меня – видела ли я в Кремле тов. Сталина и как он обычно одет. Я ей сказала, что Сталина в Кремле мне видеть не приходилось. Бенгсон также меня спрашивала, приходили ли вообще члены правительства в библиотеку и встречала ли я кого‐либо из них в Кремле. Я рассказывала Бенгсон, что в свое время я бывала на квартире у покойного В. В. Куйбышева, с женой которого – Клушиной – я была знакома по совместной учебе в гимназии в Самаре. В связи с этим Бенгсон расспрашивала у меня подробности о квартире Куйбышева, как он живет. Я ей это рассказала… В одном из разговоров Бенгсон подробно интересовалась А. С. Енукидзе. Узнав от меня, что библиотека подчинена секретариату ЦИК, который возглавляет он, Енукидзе, она расспрашивала меня, что это за человек, какой он из себя; правда ли, что он любит ухаживать за женщинами. Я ей ответила, что Енукидзе действительно любит ухаживать за женщинами, но фамилий при этом не называла. Тогда Бенгсон спросила меня, знаю ли я машинистку ЦИК Никитинскую, и сказала мне, что Енукидзе не то бывает у Никитинской, не то за ней заезжает[212]212
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 129–131.
[Закрыть].
Всего этого было более чем достаточно для того, чтобы следователь мог гнуть свою линию дальше:
И доведенная до отчаяния Екатерина ответила: “Да, выходит так”. И добавила:
Признаю, что, передавая Бенгсон секретные сведения, зная при этом об ее работе в пользу англичан, я, по существу, занималась шпионажем. Бенгсон сказала мне, что могла бы меня рекомендовать на работу в консульство… Не исключено, что она при этом исходила из услуг, которые я ей оказывала[214]214
Там же. Л. 131.
[Закрыть].
С учетом всего, что стало известно о Бенгсон по результатам допроса, можно с уверенностью сказать, что если кто и занимался шпионажем, то отнюдь не Екатерина Муханова, а Нина Бенгсон, причем шпионила она не в пользу Англии, а в пользу родного ОГПУ/НКВД. При всех обстоятельствах быстрое освобождение Бенгсон после ареста в 1926 году почти со стопроцентной гарантией объясняется ее вербовкой ОГПУ с обязательством последующей работы в качестве секретного сотрудника. Этим же объясняется и тот поразительный факт, что Н. К. Бенгсон, насколько можно судить по доступным нам документам, не арестовывалась и даже не допрашивалась по “кремлевскому делу”, продолжая как ни в чем не бывало ходить на работу в английское консульство.
27
Зафиксировав признание Екатерины Мухановой в шпионаже, чекисты для пущей убедительности составили акт проверки телефонного номера, по которому Екатерина, по ее показаниям, звонила Бенгсон в консульство. Несомненно гордясь собственным педантизмом, следователь Каган раскрыл “Список абонентов московской телефонной сети” за 1934 год на странице 194 и нашел там Великобританское консульство по адресу ул. Воровского, 46 с номером телефона К4 54 12. Акт приложили к протоколу допроса и направили в секретариат Сталина (копию – Ежову)[215]215
Там же. Л. 133.
[Закрыть].
После этого в допросах произошел необъяснимый перерыв, но 23 февраля 1935 года следователь Каган (теперь уже под приглядом самого заместителя наркома Агранова) вновь вызвал к себе Муханову. Разработка “шпионской” темы в показаниях Мухановой принимала серьезный оборот. Чтобы психологически сломить Муханову, в ход пошли даже написанные ею “упаднические стихи”, найденные во время обыска у нее на квартире (в начале 30‐х Муханова серьезно увлекалась поэзией и даже читала свои стихи в кругу знакомых). И Екатерина заговорила о том, что она, оказывается, “дала Бенгсон повод” вести с ней “контрреволюционные разговоры”:
Я говорила Бенгсон о моей личной жизни, сложившейся неудачно, о том, что на меня как на дворянку косо смотрят, что мне вообще тяжело живется. Бенгсон сочувствовала мне и своим сочувствием расположила меня к себе… Из ее первых разговоров со мной после нашего знакомства мне стало ясно, что она антисоветски настроена, и я решила, что мы найдем с ней общий язык[216]216
Там же. Л. 134–135.
[Закрыть].
И матерая шпионка Бенгсон, выявив “контрреволюционные настроения” Мухановой, начала вести с ней “контрреволюционные беседы”. Следователь только успевал ужесточать формулировки:
Она излагала мне свои политические убеждения, из которых было ясно, что она законченная белогвардейка… Бенгсон высказывала злобные контрреволюционные настроения по всем вопросам политики советской власти. Я от нее не слышала ни одного положительного отзыва, чего бы наш разговор ни касался… О своем отношении к Белому движению Бенгсон мне не говорила. Правда, она мне рассказывала, что какая‐то ее подруга, бывшая баронесса (фамилии она не называла, а возможно, называла, но я не помню), работала в белой контрразведке. Бенгсон, восторгаясь мужеством и решительностью этой подруги, ставила мне ее в пример. Она спрашивала, хватило ли бы у меня решимости работать в контрразведке[217]217
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 135–136.
[Закрыть].
Градус абсурда неуклонно повышался.
Дело сделано. Шпионаж, а за ним и террор вышли на первый план. Темп следствия неуклонно нарастал.
Бенгсон говорила мне, что нужны смелые люди, которые могли бы пожертвовать собой, чтобы спасти Россию. Она говорила, что такие герои есть среди белой эмиграции. Спасение России Бенгсон видела в убийстве Сталина… Этот разговор с Бенгсон был в начале 1934 г. До этого она имела со мной несколько бесед у нее на квартире в Москве в конце 1933 г. и в начале 1934 года. В этих беседах Бенгсон говорила мне, что большевики привели Россию к гибели и разорению и что народ ненавидит советскую власть, которая держит население в непрерывном страхе. Всю свою ненависть она при этом направляла против тов. Сталина[219]219
Там же. Л. 137.
[Закрыть].
Вот так скромная переводчица консульства (а по совместительству, возможно, сексот органов госбезопасности) чудесным образом превратилась в злодейского террориста международного масштаба, способного и готового изменить судьбу России. Тут главное – дать волю буйной чекистской фантазии, не сдерживать ее полет:
В одном из разговоров я сообщила Бенгсон, что видела в городе А. С. Енукидзе. Она этим очень заинтересовалась и сказала мне, что Сталин в городе не появляется, так как боится, что его убьют. В этом же разговоре она меня расспрашивала, вижу ли я Сталина в Кремле, где он бывает, куда ездит, как одет. Бенгсон интересовалась, как можно попасть в Кремль, и предложила мне самой и через моих сослуживцев по библиотеке узнать подробно, где обычно и когда можно встретить Сталина… Я, по поручению Бенгсон, выясняла, где живет и бывает Сталин. Расспрашивала я об этом Н. А. Розенфельд и Н. И. Бураго, обе дворянки, работали в библиотеке Кремля. Из разговоров с ними я выяснила, что Сталин живет либо в Кремле, либо на даче, что секретариат его находится в Кремле, что помещение, в котором работает Сталин, изолировано от прочих учреждений Кремля. Все это я передала Бенгсон, сказав ей при этом, что я лично Сталина в Кремле не видела… Бенгсон расспрашивала меня, бывает ли кто‐либо из секретариата Сталина в Правительственной библиотеке, и интересовалась подробно охраной Кремля и охраной Сталина. Я ей сообщила, что Кремль усиленно охраняется, что, кроме войск, везде расставлены люди в штатском – чекисты и что особо строгий контроль установлен для прохода в секретариат Сталина, куда проходят по специальным пропускам. Я ей также сказала, что, кроме общей кремлевской охраны, у Сталина есть специальная охрана[220]220
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 137–138.
[Закрыть].
Пошло дело! Следователь поспешно заносил в протокол все новые и новые подробности:
Бенгсон часто расспрашивала меня, есть ли в Кремле интересные женщины и кого я знаю из женщин, знакомых с ответственными работниками Кремля и имеющих доступ в Кремль. Не помню точно, в какую из наших встреч велась беседа вокруг сотрудниц ЦИК Союза Никитинской и Миндель. Бенгсон, как я уже показывала 16/II сего года, имела с Никитинской каких‐то общих знакомых и была осведомлена о близком знакомстве с Никитинской – А. С. Енукидзе. О Миндель я рассказала Бенгсон как о наиболее интересной женщине по сравнению с другими сотрудницами. Я также рассказала Бенгсон, что за Миндель ухаживал А. С. Енукидзе… Из ее разговоров со мной было очевидно, что Бенгсон искала людей, через которых она могла бы осуществить свои преступные намерения. Вспоминаю, что она расспрашивала меня, не знаю ли я артисток из театров, подведомственных ЦИКу, с которыми знаком А. С. Енукидзе. Я ей сказала, что у меня таких знакомых нет[221]221
Там же. Л. 139–140.
[Закрыть].
Как это нет? Ведь сюжет с террором требовал развития. К счастью, у Кагана были наготове давно отработанные схемы, в которые чекистская фантазия хорошо укладывалась. Тут, кстати, подошла пора использовать очередной тактический прием, заключавшийся в “корректировке” или “уточнении” предыдущих протоколов допроса. Спрашивает следователь Каган:
На допросе от 16/II вы показали, что за период с октября 1933 – апрель 1934 года вы встречались с Бенгсон 5–6 раз. Между тем из ваших показаний от 16/II и сегодняшнего допроса видно, что вы встречались более часто[222]222
Там же. Л. 140.
[Закрыть].
Если сегодня на допросе следователь дал волю своей фантазии и результат не совсем соответствует предыдущим показаниям, то тем хуже для тех показаний! Екатерине пришлось согласиться, что встречи действительно были более частыми. Только недавно она показала, что ушла из кремлевской библиотеки из‐за обвинений в том, что служила в чешской контрразведке. А теперь “выяснилось”, что истинной причиной ее увольнения из Кремля послужила как раз связь с Бенгсон, о которой как‐то узнало начальство, о чем впоследствии сообщила ей Розенфельд, предупредив, что продолжение связи с Бенгсон таит опасность. Вот после этого Муханова и прервала отношения с Бенгсон в апреле 1934 г. А почему вообще Розенфельд предупредила Муханову? Да потому что была в курсе контрреволюционных взглядов Мухановой, да и сама эти взгляды разделяла.
Следователь приступил к выяснению круга знакомств Бенгсон. Муханова вспомнила, что в доме отдыха в Макопсе
К этим показаниям Муханова добавила:
Судьба Морева неизвестна, а В. А. Давыдова, 1901 года рождения, секретарь месткома при Управлении центрального радиовещания, была вскоре арестована и получила 3 года ссылки по приговору ОСО. Что же касается “военного работника-коммуниста”, то о нем на следствии больше не вспоминали. В целом улов оказался небольшим – это было заранее ясно опытному следователю, и поэтому он тут же вернул подследственную к показаниям о терроре.
В одном из разговоров со мной Бенгсон мне сказала, что власть зажала народ в тиски, что русскому народу свойственно низкопоклонничество, которое особенно развилось сейчас в результате страха перед репрессиями, которым охвачено население… Она это сказала в связи с разговором о людях, способных пожертвовать собой для выполнения теракта. Как я уже показывала, Бенгсон считала, что исполнителем теракта лучше всего мог бы быть эмигрант-белогвардеец… Расспрашивая меня о том, где бывает Сталин, и о его охране, Бенгсон сказала мне, что она сама хотела бы его встретить. Сама Бенгсон – энергичный, решительный человек, хладнокровна, с большой выдержкой. Я ее отношу к разряду тех людей, о которых она мне говорила как о людях, способных на все… Эти беседы были в период: конец 1933 – апрель 1934 года на квартире у Бенгсон[225]225
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 144–145.
[Закрыть].
Все. Пора заканчивать допрос и подводить итоги. Сопротивление Екатерины Мухановой было полностью сломлено следствием, свидетельством чему стала ее готовность сознаться в чем угодно, даже в преступлении, за которое грозил расстрел:
Признаю себя виновной в том, что я дала согласие на ведение контрреволюционной работы против советской власти сотруднице английского консульства в Москве белогвардейке Нине Конрадовне Бенгсон… Я участвовала в подготовке Бенгсон террористического акта над тов. Сталиным и выполняла задания Бенгсон по выяснению возможности осуществления теракта[226]226
Там же. Л. 146.
[Закрыть].
Правда, время “бесед” и “дачи согласия” было выбрано истинными авторами показаний неудачно – как раз в тот период Екатерина уволилась из Кремля и даже теоретически не имела “доступа к телу” вождя. Но тем не менее показания Мухановой нужно было закрепить путем допроса свидетелей ее преступных деяний. Одним из них, несомненно, являлся бывший сотрудник Правительственной библиотеки, впоследствии перешедший на работу в Оружейную палату Кремля, – Владимир Барут.
28
В протоколах допросов В. А. Барута приводятся его краткие биографические данные, часть из которых он, видимо, сам указал в анкете арестованного. Отец Барута, Адольф Адольфович, был уроженцем Калуги, в Калуге же вплоть до времени ареста Барута проживала его тетка, Евгения Адольфовна Александрова. Родился Владимир Адольфович в 1899 году в Москве. На допросе 4 марта 1935 года Барут сообщил, что его отец был немецким подданным, но еще в молодости принял подданство российское, в результате чего и Владимир Адольфович считался подданным Российской империи с рождения. Однако гордиться столь высоким званием ему не пришлось в связи с развернувшимися в Империи, а следом в Республике и Союзе историческими событиями. В своем многократно упомянутом нами доносе Людмила Буркова уточняла:
Барут (по словам Журавлевой) рвал на себе волосы, что его отец сделал такую глупость (по его словам), во время империал[истической] войны перешел в русское подданство, иначе Барут мог легальным образом быть за границей. Его мечта (если бы он не имел семьи), то перешел сейчас нелегально через границу[227]227
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 14.
[Закрыть].
Некоторым утешением служило то, что отец Владимира Адольфовича – Адольф Адольфович – вполне преуспел на поприще медицины и, по словам Бурковой, как врач “имел громадную практику в Москве и оставил сыну много ценностей”.
Дядя Барута Арнольд Адольфович был в 1928–1929 гг. арестован и как немецкий подданный (в отличие от отца) выслан за границу, куда в 1930 году за ним смогла выехать и супруга. К этому факту биографии Владимира Адольфовича Буркова тоже сумела добавить небольшой штрих:
Барут указал в своей анкете, что его дядя (родной брат его отца) живет за границей и адрес его ему неизвестен и связи он с ним не имеет, но при этом Барут скрыл, что дядя его был выслан ГПУ за границу как нэпман (немецкий подданный).
Сам В. А. Барут “имел несчастье” работать в библиотеке Реввоенсовета с 1921‐го по 1925‐й (параллельно учась в Археологическом институте); оттуда (вслед за Троцким) перешел в Главконцесском. После этого трудился в Институте Маркса – Энгельса, потом в Библиотеке им. Ленина. В доносе Бурковой утверждается, что там он уже скрывал факт своей работы под крылом у Троцкого, так как в 1921–1922 годах занимал там
Работая в Библиотеке им. Ленина, Барут, по словам Бурковой,
С весны 1931‐го по весну 1932 года и с июля 1932‐го по июль 1933 года трудился Владимир Адольфович по совместительству и в Правительственной библиотеке Кремля руководителем иностранной группы (то есть группы, занимающейся разбором иностранной прессы, подготовкой выборок статей и занесением их в библиотечные карточки). С апреля по декабрь 1933 года опять же по совместительству работал в качестве ученого инвентаризатора в Оружейной палате Кремля. На допросе Барут сообщил, что о вакансии в Правительственной библиотеке ему рассказала коллега по Библиотеке им. Ленина Анна Васильевна – то ли он забыл фамилию коллеги, то ли она случайно выпала при перепечатке протокола (совпадение имени-отчества этой коллеги с именем-отчеством недоброжелательницы Мухановой А. В. Журавлевой еще не является стопроцентной гарантией того, что это одно и то же лицо – у нас нет прямой информации, что Журавлева работала в Ленинской библиотеке, в доносе Бурковой сообщается, что она поступила на работу в Кремль из Института библиотековедения; тем не менее в доносе содержатся сведения о Баруте времен его работы в Ленинке, которые, как кажется, могли быть известны только его сослуживцам). Узнав о вакансии, Барут
то есть фактически дала ему рекомендацию как член партии, а иначе бы, как пишет Буркова,
Вторую же
рекомендацию для поступления в Кремль [Баруту. – В. К.] дал Хецель Павел Михайлович – член ВКП(б), директор одного из лесхозов, с которым [он был] знаком с 1927–28 гг. через сестру [своей] жены Урюпину Марию Александровну[232]232
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 176.
[Закрыть].
Или же, как формулирует в своем доносе Буркова, “лицо, которое Барут не знает”, “поклонник сестры жены”. Что же касается Оружейной палаты, то Барута
привлек к работе в Оружейную палату зам[еститель] директора палаты профессор Клейн Владимир Карлович, [его] преподаватель по археологическому институту в 1918–1923 гг.[233]233
Там же.
[Закрыть].
Забегая вперед, отметим, что и профессор Клейн не избежал ареста по “кремлевскому делу”. На допросе он вел себя исключительно достойно, но это обстоятельство, к сожалению, не могло предотвратить трагическую развязку: в 1938 году Владимир Карлович умер в Бутырской тюрьме.
После увольнения из Оружейной палаты и до самого ареста Барут подвизался в Музее изобразительных искусств в качестве старшего научного сотрудника.
В доносе Бурковой содержится ряд любопытных утверждений о Баруте, несомненно продиктованных черной завистью, ревностью и желанием как можно больше насолить:
Барут как нумизматик имеет чрезвычайно ценные коллекции золотых и серебряных монет (и после отца бриллианты, золото). Разговор Барута с Мухановой при Журавлевой – мать Мухановой собирается продавать бриллианты. Барут просит Муханову найти способ продажи и его ценностей. Все нумизматики по декрету Правительства были обязаны сдать эти коллекции государству. Барут не сделал этого. Муханова предлагала Баруту на случай обыска спрятать ценные вещи у нее самой или ее сестры и брата. У Барута много знакомых выслано. Три года назад в Ленинской б[иблиоте]ке в кассе взаимопомощи он брал деньги для того, чтобы послать их сосланному. Со слов Журавлевой, он помогает ряду политических высланных лиц, для получения средств стараясь набирать работу где только возможно[234]234
Там же. Д. 103. Л. 14–15.
[Закрыть].
Уже упоминавшееся сообщение Бурковой об интимной связи Барута и Мухановой (то есть их “неслужебных отношениях, перенесенных в служебную обстановку”) дополнялось следующим пассажем:
Барут покрывал всячески все служебные промахи Мухановой и часто исполнял, которую она не могла выполнить, работу за нее… Книга рода Мухановых находится в Ленинской библиотеке… Муханова, когда Барут работал в Ленинской библиотеке, просила его украсть эту книгу с выставки для уничтожения[235]235
Там же. Л. 15.
[Закрыть],
чего Барут, по понятным причинам, делать не стал.
После конфликта Мухановой с Журавлевой (как уже говорилось, возможно, из‐за того, что не поделили Барута)
Что ж, приходилось осторожничать. Не до геройства, когда не знаешь, как уберечься от бесконечных проверок и чисток, да и просто чужих завистливых глаз. Работаешь себе спокойно, думаешь о высоком искусстве, а тем временем некоторые коллеги только и делают, что ломают голову над тем,
Буркова, как уже говорилось, не только строчила тайные доносы. Бывало, что она выступала, так сказать, и с открытым забралом. На допросе 21 марта 1935 года Барут показал, что как‐то раз после возвращения из дома отдыха коллеги – Муханова и Розенфельд – пригласили его к последней в квартиру, где
сообщили, что в стенной газете появилась статья Бурковой, изобличавшая меня как троцкиста и указывавшая на засоренность Правительственной библиотеки чуждыми дворянскими элементами (Розенфельд, Мухановой, Бураго). На этой почве между нами возник вопрос о том, что существующий внутри партии и в стране режим всячески поощряет сведение личных счетов под видом политической борьбы и толкает людей, подобных Бурковой, на безответственные, с нашей точки зрения, выступления[238]238
Там же. Д. 109. Л. 117–118.
[Закрыть].
К содержанию чекистских следственных документов всегда следует относиться с известной долей скепсиса, но в данном случае, с поправкой на казенные формулировки, сцена выглядит вполне жизненной. Как уже говорилось, за Барутом закрепили опытного следователя Семена Гендина, помощника начальника Особого отдела ГУГБ, который еще не успел как следует перевести дух после ударной работы по делу “Московского центра”. Судя по имеющимся документам, Семен Григорьевич был включен в группу следователей по “кремлевскому делу” сразу же по завершении процесса “Московского центра” в Ленинграде. Впрочем, на первом допросе Барута 26 февраля 1935 года мало что удалось выведать, кроме того, что тот сожительствовал с Мухановой на протяжении двух лет. Барут лишь подтвердил, что Муханова является человеком, “настроенным антисоветски”. Хотя следователь интересовался знакомствами Мухановой с иностранцами (имея в виду Бенгсон), выяснилось, что Барут ничего о таких знакомствах не знал. Все‐таки его близкие отношения с Мухановой прекратились довольно давно, и он, скорее всего, действительно был не в курсе последних событий в ее жизни.
А допросы Мухановой шли своим чередом, и 27 февраля 1935 года следователь Каган продолжил “закручивать гайки” и ужесточать формулировки. “Контрреволюционные беседы” Мухановой и Розенфельд, отраженные в протоколе, приобретали все более зловещий характер. Розенфельд, оказывается, открыто
высказывала злобу и ненависть по адресу руководства партии и советской власти. Она прямо говорила, что виновником тяжелого положения, до которого, по нашему мнению, доведена Россия, является Сталин. С особой злобой и пеной у рта Розенфельд реагировала на арест Зиновьева и Каменева в связи с убийством Кирова. Она заявила мне, что Сталин сводит личные счеты со своими политическими соперниками, которые к убийству Кирова никакого отношения не имеют. Розенфельд утверждала, что убийство Кирова совершено Николаевым на личной почве. Зиновьева и Каменева Розенфельд расценивала как крупных политических деятелей и серьезных претендентов на руководство партией и страной[239]239
Там же. Д. 107. Л. 180–181.
[Закрыть].
Более того, если на предыдущем допросе Муханова отрицала, что Розенфельд было известно о ее “контрреволюционной деятельности”, то теперь стараниями следователя показания Мухановой рисовали обеих женщин настоящими заговорщицами, которые только и обсуждали убийство Сталина. Розенфельд, по словам Мухановой,
В это время Екатерина уже не работала в Кремле. Поэтому, признавая под давлением следствия свое участие в террористических разговорах, она наивно надеялась избежать хотя бы прямых обвинений в терроризме. А следователь пока что таких обвинений не выдвигал, его в тот момент интересовала лишь констатация прискорбного факта: “законченная белогвардейка” Бенгсон и “приверженка” Зиновьева – Каменева Розенфельд “одинаково обосновывали необходимость убийства Сталина”. Фиксировал Каган в протоколе слова Екатерины:
И вообще иллюзий‐де друг насчет друга никто не питал. Розенфельд знала о террористических намерениях Мухановой и Бенгсон, а Бенгсон знала об аналогичных настроениях Мухановой и Розенфельд. Заручившись такими показаниями, следствие могло уверенно двигаться дальше – пора было объединять разрозненных подследственных в преступные группы. Выяснилось, что Муханова была связующим звеном между Бенгсон и Розенфельд, готовившей теракт над Сталиным. Как именно она его готовила – пока было неясно, но сын Нины Александровны, Борис, настроен был, как и мать, враждебно, да еще и связан с сыном Троцкого. А как, кстати, в эту схему вписывалась бывшая княжна Урусова (Лёна Раевская)? А она “усиленно добивалась” связи с Енукидзе с помощью Розенфельд. Подозрительно, не правда ли? А Бенгсон еще упоминала Анечку Никитинскую и вообще, как мы помним, “уделяла большое значение женщинам, которые связаны с ответственными работниками”. Контуры чудовищного заговора проступали все более отчетливо.
