Текст книги "Анатомия «кремлевского дела»"
Автор книги: Василий Красноперов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
23
Арестованных И. Е. Павлова и П. Ф. Полякова допросили 10 февраля. На допросе следователь Каган потребовал от 35‐летнего Павлова, помощника коменданта Кремля и начальника спецохраны, показаний на В. Г. Дорошина. Павлов признался, что слышал от Дорошина различные антисоветские высказывания:
Примерно год тому назад Дорошин мне в присутствии других лиц (кого именно, не помню, но из работников комендатуры, возможно, был Лукьянов) рассказывал антисоветский анекдот. Содержание этого анекдота сводилось к тому, что в Советском Союзе голод, который может быть изжит путем замены руководства в стране буржуазной формой правления. Анекдот был направлен против руководства ВКП(б). Припоминаю, что после похорон Аллилуевой Дорошин мне сказал, что Аллилуеву хоронят, как когда‐то хоронили царицу… После убийства тов. Кирова, когда в печати появилось сообщение об аресте Зиновьева, Дорошин в разговоре со мной, ссылаясь на так называемое завещание Ленина, заявил, что Ленин ценил Зиновьева и Каменева как своих ближайших соратников. Тут же Дорошин мне сказал троцкистскую клевету на тов. Сталина[188]188
Там же. Л. 62.
[Закрыть].
Павлов также показал о своей беседе накануне ареста с помощником коменданта Кремля по политической части Кононовичем – тот будто бы сообщил ему,
что Дорошин арестован по какому‐то важному делу, в частности, якобы за то, что распространял в Кремле и вне Кремля клевету о тов. Сталине. Кононович также мне рассказал, что Дорошин, до его ареста, в связи с решением пленума ЦК ВКП(б) об изменении Конституции заявил Кононовичу, что это решение является следствием нажима буржуазных государств на Советский Союз. Кононович мне также сообщил, что среди литературы, которую ему дал по его просьбе Дорошин, оказалось завещание Ленина, которое он у Дорошина не просил[189]189
Там же. Л. 63.
[Закрыть].
Однако на первом допросе Павлов отказался признать себя контрреволюционером, разделявшим взгляды “матерого врага” Дорошина.
В тот же день на допросе в СПО у Люшкова отказался признать себя контрреволюционным троцкистом и П. Ф. Поляков. Павел Федорович родился в крестьянской семье, после учебы в школе работал помощником агронома. С 1920 года служил в Красной армии. На момент ареста был начальником АХО Управления коменданта Кремля. Д. И. Антипас в своей записке характеризует его следующим образом:
На партийной чистке в 1929 году Полякову задавали на первый взгляд странные вопросы: “Как насчет новых форм ведения хозяйства?”, “Пойдешь в совхоз работать?” – на которые тот отвечал уклончиво[191]191
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 144.
[Закрыть]. Однако характер вопросов объясняется тем, что чистка (лето 1929 года) пришлась на “год великого перелома” – разгар кампании насильственной сплошной коллективизации сельского хозяйства, сопровождавшейся многочисленными эксцессами. К тому же “вскрылся” факт, что отец Полякова – бывший кулак, лишенный избирательных прав за спекуляцию хлебом. Поляков пытался отрицать этот факт, утверждая, что ничего об этом не знает. Много позже на допросе в НКВД Поляков более подробно изложил суть претензий к нему комиссии:
Я скрыл от партии то, что мой отец до революции был торговец, а также что я фактически не порвал с ним связь и не выделился из общего хозяйства в деревне. Это вскрывалось во время чистки партии в 1929 г. по данному с места моего прошлого жительства заявлению. Комиссия по чистке предложила мне порвать связь с отцом и причитающееся мне имущество из хозяйства передать в неделимый фонд колхоза[192]192
Там же. Д. 107. Л. 68.
[Закрыть].
И это еще не все – комиссия по чистке решила “считать целесообразным” переброску Полякова из Управления в строевую часть[193]193
Там же. Д. 103. Л. 144.
[Закрыть]. Однако комендант Кремля Р. А. Петерсон решения комиссии не выполнил. Как сообщал в записке Антипас,
наблюдались случаи, когда т. Петерсон получал из оперода [ОГПУ] сведения на того или иного сотрудника или рабочего Управления или Гражданского Отдела, то он этих людей не всегда откомандировывал, а пытался своими средствами разрабатывать этих людей, и после, если подтверждались сведения, то откомандировывал, а иногда даже не откомандировывал, продолжая держать в Управлении. Все это, по‐моему, ненормально и плохо отражалось на подчиненных, которые это знали, т. е., видя, что комендант Кремля амнистирует отдельных лиц, и сами, естественно, относились к этому делу менее бдительно[194]194
Там же. Л. 206.
[Закрыть].
Вообще нельзя не процитировать фрагмент записки Дионисия Ивановича Антипаса, свидетельствующий о вполне дионисийских нравах комсостава комендатуры Кремля (особенности оригинала сохранены):
Главным источником, который отразился на всей работе комендатуры и ее засоренности, по‐моему, являются частые попойки группы ответственных лиц, иногда во главе с Петерсоном и поощряемые т. Енукидзе. Мною мысль высказана смело, но нужно теперь постараться ее доказать. Обычно во время банкетов, устраиваемых Правительством в Кремлевском дворце по поводу выпуска Академии и приема иностранцев и др. случаи, охрану и организацию этих банкетов несла комендатура, и вот когда гости уже разъезжались, то для комсостава комендатуры накрывались специальные столы, и там пьянка проходила до утра, причем ее возглавлял почти всегда Поляков П. Ф. или Дорошин как заместители Петерсона или назначенные для этой цели. Были случаи в 1931 году и 1932 году, когда эти пьянки превращались в дебош, приносилась гармонь, на которой играл Дорошин или Павлов, которые после этого били посуду и горшки с цветами. Но были случаи, когда после попойки во дворце небольшая группа лиц направлялась на квартиру к Полякову П. Ф. и там продолжали пьянствовать. Кроме этого, иногда попойки организовывались на квартирах Полякова П. Ф., Озерова, Тюрякова [начальника Гражданского отдела УКМК], Мищенко по поводу всяких встреч нового года и без всякого повода, просто собирались пить.
Помню, после парада 1 мая 1932 года во дворце для определенной группы комсостава Петерсон устроил в виде обеда. Но организацию этого проводил Поляков П. Ф., поэтому на столе было больше спиртных напитков, чем закуски. Во время парада Поляков П. Ф. обходил комсостав на Красной площади и от имени Петерсона приглашал на обед. Помню, я задержался на 30 м[инут], так мне Поляков П. Ф. сделал замечание, говоря, что “коменданту будет неприятно, если так будут относиться к его приглашению”. В этот раз так сильно перепился командный состав, что тут же при Петерсоне начались пляски и пьяные песни. Сам Петерсон был настолько пьян, что без стеснения начал целоваться с т. Мищенко, Озеровым, Дорошиным и Поляковым П. Ф., называя их своей правой рукой. В результате домой прийти Петерсон без посторонней помощи не мог, и его повели Озеров и Поляков П. Ф. Петерсон шел, шатался, что, по‐моему, заметила гуляющая по Кремлю в то время жена и сестра командира т. Дубинина. Причем на попойку после банкетов иногда во дворец приходили деж[урные] пом[ощники] коменданта, как то т. Тренин, будучи дежурным, хотя пил немного и опять уходил дежурить. После того, как была закончена реконструкция дворца в 1934 году, перед XVII съездом партии, опять был устроен банкет, куда опять были приглашены лица начсостава и инженерно-технические работники, которые производили реконструкцию дворца. Сюда же пришел т. Енукидзе, приветствовавший всех, заявил вскоре, что он уходит, после его ухода опять началась пьянка, отдельные лица, как то т. Синелобов [в оригинале при перепечатке рукописного заявления фамилия “Синелобов” превратилась в “Сикельбав”. – В. К.], т. Птушины [?], Мищенко, Желтов, Поляков так напились, что начали безобразничать. Поляков П. Ф. Никулину в стакан с пивом влил полстакана коньяку, незаметно последний опьянел от этого и стал скандалить.
Вообще, как я заметил, Поляков П. Ф. и Дорошин старались как можно больше опоить присутствовавших здесь лиц путем подливки и смешивания напитков. После этого был во дворце организован банкет для начсостава комендатуры и их жен без всякого к этому поводу. На банкете присутствовали т. Енукидзе, т. Корк (друг Петерсона), Пахомов Н. И. (Нач. Хоз. Упр.). Здесь на этом банкете т. Енукидзе так заявил. Вот хорошо, что мы собрались культурно провести время (к этому выступлению т. Енукидзе уже все сидели изрядно выпивши). Теперь будем собираться сюда часто, прошу поднять тост. Как мне кажется, это невольно могло быть понято некоторыми как разрешение на выпивки. После этого речь произнес Петерсон, в которой говорил о культурном времяпрепровождении, и кончил тем, что будем собираться сюда каждый месяц и будем ездить за город на экскурсии. Это, по‐моему, было прямым разрешением пить, а разницы нет в том, как пить, коллективно или индивидуально, дело в том, что это поощрялось как культурное начинание.
Кроме этого, устраивались ежегодно по одной или две вылазки за город с сотрудниками ЦИК Союза, а иногда отдельно от них, на которых присутствовал т. Енукидзе. Обычно всегда расставлялись палатки для избранных лиц, и там пьянствовали избранные, остальные это наблюдали. Всегда в комендатуре организатором этих вылазок был Поляков П. Ф. как более близкий к Петерсону.
Был таков факт в 1934 году. Должен был на экскурсию в район Ново-Купавна (шоссе Энтузиастов) приехать т. Енукидзе, и впоследствии он приехал. Было накрыто на столы, а также поставлено вино и пиво. Участников было человек 700. Так вот, чтобы услужить т. Енукидзе, Петерсон или Озеров у палатки, поставленной т. Енукидзе, посадил дерево с красными листьями, т. е. такое, какое любит т. Енукидзе, для этого нужно было его срубить в 1 клм. от этого места. Этот район т. Енукидзе показался настолько уютным и удобным, что после мне говорил Петерсон и Поляков П. Ф., что т. Енукидзе приказал этот участок с лесом взять в ведение комендатуры. Летом 1934 года на хуторе “Заречье”, дачи УКМК, чтобы ознаменовать открытие дачного сезона, устроили банкет, на котором, как мне после говорили, все опились до такого состояния, что жены не без причин начали ревновать мужей. Сам Петерсон настолько был пьян, что разбрасывал по столу куски хлеба (жена Роснюка говорила) и ко всем лез целоваться и всех целовал. После этого спрашивал у меня и Полякова П. Ф., не ходят ли слухи, что он сожительствует с женой командира Юрова, ибо, как он говорит, что он вышел из рамок приличия. Причем спрашивал, не слыхал ли сам т. Юров таких слухов и не говорил ли по этому поводу, и может ли он этому поверить.
В этом году на даче происходила выпивка, в которой принимали участие Озеров, Поляков П. Ф., Желтов, Теснов, Никитин и ряд других командиров. Озеров дебоширил, я, играя в волейбол, это заметил и пошел уговорить Озерова, чтобы он не дебоширил, но мне это не удалось, я ушел. С ним осталась эта компания. На утро, уезжая с дачи, я узнал, что Озеров на службу не поехал, а дворник ему принес водку, и он пьет. Приехав в Кремль, я позвонил Петерсону обо всем, потом Петерсон приказал мне и Полякову П. Ф. поехать за Озеровым, вскоре Озерова мы привезли в Кремль. Через несколько времени, дня два прошло, я поставил вопрос перед Петерсоном, как перед командиром-единоначальником о привлечении Озерова к партответственности, на что Петерсон мне ответил так: разбирать на парторганизации его не будем, не нужно, да и т. Енукидзе против этого[195]195
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 207–209.
[Закрыть].
Допрашивал П. Ф. Полякова, судя по протоколу, сам Люшков (для полной уверенности в этом необходимо сличить отпечатанные на машинке копии протоколов, предназначавшиеся “наверх”, с рукописными протоколами, хранящимися в Центральном архиве ФСБ, – есть вероятность того, что при машинописном “оформлении” некоторые фамилии следователей могли добавляться или заменяться на другие; таким образом чекистское начальство приписывало себе труд подчиненных). Начало допроса оказалось весьма неприятным для Павла Федоровича: следователь предъявил ему письма довольно интимного содержания, обнаруженные при обыске в его служебном кабинете. Павел Федорович вынужден был признать, что письма принадлежат Софье Григорьевне Миндель, делопроизводителю Секретного отдела УКМК, по совместительству являвшейся подчиненной и самого Полякова. Тут следователь пристыдил Павла Федоровича: разве это дело – сожительствовать с подчиненной? Пришлось рассказывать, что Софью на работу в Комендатуру устроила ее сестра Раиса Григорьевна, работавшая секретарем-референтом по протокольным делам Секретариата Президиума ЦИК и, по слухам, сожительствовавшая с Енукидзе[196]196
Там же. Д. 107. Л. 66–67.
[Закрыть]. Вынужден был Павел Федорович припомнить и другие факты непотизма и протекционизма, которые цвели среди кремлевских работников пышным цветом. Признался он и в том, что от Петерсона или Тюрякова слышал “клевету” о неестественной смерти Н. С. Аллилуевой. После этого следователь стал давить, вынуждая Павла Федоровича признаться в систематических контрреволюционных беседах, направленных против руководства ВКП(б). Но Поляков это отрицал, утверждая, что все те разговоры – не более чем сплетни о том, кто с кем сожительствует. С готовностью признавался и в пьянстве, зная, что за это строго не осудят. Тогда, задав еще пару малозначительных вопросов, следователь перешел к выяснению сведений о Дорошине, Лукьянове, Павлове и Синелобове. Но Поляков заявил, что Дорошин – “хороший большевик”, а Павлов – “политически грамотный человек”, за которым “нездоровых настроений” не замечалось. Что касается Лукьянова, то Павел Федорович лишь повторил те факты, которые вскрылись во время чистки (служба у Колчака) или стали известны в последнее время (теща – жена попа). “Что касается его настроений, – сказал Павел Федорович, – то я тоже ничего плохого о них сказать не могу”[197]197
Там же. Л. 72.
[Закрыть]. Имея на руках показание Дорошина о том, что Лукьянов, Павлов, Синелобов, он сам и Поляков составляли “троцкистскую контрреволюционную группу”, следователь продолжал требовать от Павла Федоровича признать свою контрреволюционность. Но тот держался. Забегая вперед, отметим, что и на последующих допросах, и на очной ставке[198]198
Там же. Д. 111. Л. 124–125.
[Закрыть] со своим близким другом – начальником Секретного отдела УКМК Н. Н. Мищенко – П. Ф. Поляков, пьяница и человек с “элементами морального разложения”, категорически отказался оговорить своих товарищей (в том числе и Мищенко – вопреки позднейшим утверждениям чекистов о том, что Мищенко был якобы изобличен его показаниями) и признать себя контрреволюционером.
24
К 12 февраля следствие по “кремлевскому делу” добилось следующих результатов: в Правительственной библиотеке, в кремлевской комендатуре и вне Кремля в связи с расследованием по делу были арестованы как минимум 15 человек (не считая “изъятых” ранее уборщиц). Определились две группы подозреваемых – группа Правительственной библиотеки и группа комендатуры Кремля. Группа библиотеки создавала для чекистов прекрасную возможность “выхода на широкий оперативный простор” благодаря включению в нее Н. А. Розенфельд, связанной с семьей Л. Б. Каменева, и Е. К. Мухановой, “уличенной” в связях с сотрудницей английского консульства. С другой стороны, само наличие группы комендатуры, состоящей из военных работников, умеющих обращаться с оружием, создавало прекрасную возможность предъявления обвинений в террористических намерениях. К тому же удачный арест приятеля В. Г. Дорошина В. И. Козырева, не работавшего в комендатуре, привел к появлению в числе подозреваемых одного из главных фигурантов “кремлевского дела” – М. К. Чернявского, сделанного впоследствии ключевым участником еще одной “выявленной” чекистами группы. Однако в ближайшие задачи чекистов на тот момент, по всей видимости, входило установление связи между двумя группами – “дворянским гнездом” и военными работниками. Пока что единственным связующим звеном между библиотекой и комендатурой выступала “выдвиженщина” Клавдия Синелобова.
Поздно вечером 10 февраля в кремлевский кабинет вождя были приглашены Калинин, Енукидзе, комендант Кремля Петерсон, заместитель начальника Управления НКВД по Московской области А. И. Успенский, а также нарком внутренних дел Ягода со своим замом Прокофьевым[199]199
На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник. М.: Новый хронограф, 2008, с. 152.
[Закрыть]. В присутствии членов Политбюро Молотова, Кагановича и Орджоникидзе был решен вопрос о резком понижении статуса Управления коменданта Кремля. Из ведения комендатуры (и с территории Кремля) были выведены все хозяйственные учреждения; остававшиеся под началом коменданта вспомогательные подразделения (мастерские, гражданский отдел, столовые) также были убраны из Кремля. Сам комендант был выведен из подчинения ЦИК и переведен в двойное подчинение НКВД и НКО с назначением ему новых заместителей от этих ведомств (от НКВД был назначен Успенский, от НКО – Б. П. Королев); за комендатурой были оставлены лишь охранные функции, которые отныне должны были осуществлять подчиненные Успенского. Кроме того, Петерсону и Успенскому было предложено в двухмесячный срок реорганизовать охрану Кремля – вывести школу курсантов им. ВЦИК с территории Кремля (это было сделано в октябре 1935 года), оставив лишь кремлевский гарнизон, тоже находящийся в двойном подчинении у НКВД и НКО. Все эти решения были оформлены постановлением Политбюро от 14 февраля 1935 года[200]200
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 17. Л. 131.
[Закрыть].
25
Двенадцатого февраля арестовали еще двух библиотекарш – 43‐летнюю З. И. Давыдову и 25‐летнюю Л. П. Жашкову (от последней нужно было получить показания на Лёну Раевскую). В этот же день следователь Каган наконец оформил протокол допроса Нины Розенфельд. Ее допрашивали и раньше (и об этом свидетельствует само содержание допроса), но протоколы то ли не оформлялись, то ли не высылались Сталину. Это было обычной практикой: нередко чекисты воздерживались от оформления протоколов допроса до тех пор, пока не удавалось получить нужных показаний, чему ярким свидетельством является выступление Г. Г. Ягоды в 1934 году на совещании оперативного состава центрального аппарата НКВД:
Неуменье вести следствие и отсутствие улик приводило к тому, что систематическая, терпеливая и тщательная работа по изобличению арестованного изо дня в день подменялась общими уговорами сознаться. Поэтому бывало так, что сидит арестованный 2 месяца, а протоколов его показаний нет. Вдруг получаешь его пространный протокол, в котором он сознался. Спрашиваешь, где же его показания до сознания, разве он не допрашивался? “Да, мы с ним беседовали, уговаривали сознаться”, – отвечают в таких случаях. Не говоря о том, что это является прямым нарушением процессуальных норм, ведь это обычно и дает почву для отказа осужденного от своих показаний и опорочивания следствия. Между тем, если фиксировать все допросы и протоколы, заранее готовиться к ним, методически изобличать обвиняемого, то это обеспечивает и успех следствия и дает возможность быстро отмести попытку оклеветать следствие. Пусть пишет свой отказ, ему же хуже. Давайте так делать: берете человека и сразу же после анкетных данных должны записать его показания. Вообще, не может быть допросов без фиксирования показаний в протоколах[201]201
Генрих Ягода. Сборник документов. Казань, 1997, с. 412–413.
[Закрыть].
Всерьез заниматься исправлением подобных недостатков следствия Ягода, конечно, не собирался, и практика допросов без протокола сохранялась в НКВД и после убийства Кирова. А с приходом в наркомат Ежова и началом массовых репрессий протоколы допроса и вовсе приобрели вид чистой беллетристики – составлялись следователями заочно и корректировались специальными “литературными неграми”, которые сами допросы не вели.
Для начала Кагану удалось добиться признания Н. А. Розенфельд в том, что она знала о сочувствии своего сына Бориса троцкизму. Это было нужно для того, чтобы протянуть ниточку от арестованных работников библиотеки во главе с Розенфельд к еще не до конца “выявленной”, но, видимо, вчерне намеченной к разработке “группе троцкистской молодежи”. Далее следователь, как и положено, выяснил круг знакомств Нины Александровны по месту ее службы, который включал в себя библиотекаршу А. Ф. Шарапову (“бывшую дворянку”) и Е. К. Муханову. Призналась Розенфельд и в том, что говорила Мухановой, будто бы убийство Кирова совершено на романтической почве, – об этом она могла услышать от Енукидзе, который сам придерживался подобной версии. Попытался следователь, по всем правилам чекистской “науки”, столкнуть подследственных лбами, рассорить их. Услышав от Розенфельд, что та считала Муханову и Шарапову “советскими людьми”, он тут же заметил:
Этот прием не сработал, и следователь перешел к вопросам о Лёне Раевской. Но и о той Нина Александровна отвечала крайне сдержанно. Отвергнув обвинения следователя в сводничестве, она объяснила, что лишь передала Раевской приглашение Енукидзе приехать к нему на дачу. Отрицала она и наличие у себя контрреволюционных взглядов вопреки показаниям Мухановой и Синелобовой, и участие в хищении книг из библиотеки. Следователю пришлось перейти к немаловажному вопросу о связи Мухановой с английским консульством. Розенфельд подтвердила знакомство Мухановой с сотрудницей консульства и даже признала своей “ошибкой” то, что не донесла об этом руководству. Но утверждала при этом, что сама она относилась к этому знакомству резко отрицательно и настоятельно советовала Мухановой опасную связь оборвать. А когда следователь потребовал рассказать о “действительном характере связей с английским посольством Мухановой и о тех поручениях, которые Муханова в связи с этим получала”, Розенфельд ответила:
Точно так же отрицала она свою осведомленность о связях с иностранцами Е. Ю. Раевской.
Заканчивая допрос, следователь ясно дал понять, в каком направлении он предполагает осуществлять дальнейший “разворот” дела:
Признаете ли вы, что систематически распространявшаяся вами клевета в отношении руководителей ВКП(б), использование своей работы в Кремле в контрреволюционных целях и методы установления для этого личных связей с отдельными ответственными работниками Кремля вытекали из поручений представителей иностранных разведок, с которыми вы и ваши соучастники были связаны?[204]204
Там же. Л. 102.
[Закрыть]
У Нины Александровны пока еще хватало сил не признавать себя виновной. Но и чекисты были настроены серьезно и отступать не собирались.
Через день Розенфельд снова вызвали на допрос. На этот раз допрашивал ее Люшков, и под его давлением Нине Александровне пришлось признаться в “распространении провокационных слухов против руководства ВКП(б)”:
Обратим внимание, что следствие упорно продолжало фиксировать сплетни о “неестественной смерти” Аллилуевой несмотря на то, что при взятом направлении фабрикации “кремлевского дела” вопрос этот явно начал отходить на второй план. Но чекисты никак не могли пренебречь им, поскольку именно этот вопрос и побудил Сталина инициировать расследование; поэтому следствие вынуждено было уделять ему особое внимание.
Добился Люшков от Нины Александровны и признания в симпатиях к Зиновьеву и Каменеву. На предыдущем допросе, который был проведен до ареста Мухановой, Розенфельд отрицала какие‐либо разговоры на эту тему, но теперь следователь мог предъявить ей показания Мухановой, где говорилось, будто бы Розенфельд сожалела, что “старые и ближайшие ученики Ленина – Зиновьев и Каменев – отстранены от политической жизни”, и “восхваляла Зиновьева и Каменева, считая, что они имеют все данные находиться у руководства”. Призналась также Нина Александровна в том, что и сама она “высказывала сомнение в виновности Зиновьева и Каменева”, хотя в протоколе показаний Мухановой таких данных нет – тут уж следователь Люшков постарался. Эти признания нужны были Люшкову для перехода к следующей части допроса:
С точки зрения обычного человека вопрос совершенно абсурдный. Все люди обсуждают политические события и высказывают свое мнение – и совершенно не требуется, чтобы их кто‐то на это вдохновлял. Но у чекистов, заранее знающих ответы на все вопросы, логика другая – им нужно официальное основание для привлечения к следствию очередного “подозреваемого”.
Почти три недели понадобилось следствию, чтобы “выйти” на брата Льва Каменева – Николая Борисовича Розенфельда. А теперь дело пошло веселее. Следователь начал расспрашивать Нину Александровну о взглядах Николая Розенфельда, о его рисунках “контрреволюционного содержания” (Николай Борисович был художник), о том, насколько широко эти рисунки распространялись в Кремле и вне Кремля (нет сомнений, что следствие узнало о крамольных рисунках “оперативным путем”). Нина Александровна заявила, что хоть и видела какие‐то из рисунков, но об их распространении ничего не знает. На этом допрос закончился.
