Текст книги "Анатомия «кремлевского дела»"
Автор книги: Василий Красноперов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
17
Тут надо еще отметить, что следователи задавали вопросы не просто так, придумывая их прямо на ходу. У чекистов имелся определенный план, составленный на основе “соцзаказа” (так на чекистском жаргоне назывались распоряжения кремлевского начальства). Поэтому при развороте столь важных дел, как “кремлевское”, совещания членов следовательской бригады проводились чуть ли не ежедневно[133]133
Все дальнейшие упоминания о стратегиях следователей, вырабатываемых на совещаниях с начальством, являются допущениями, хотя и делаются в решительно утвердительной форме, которую оправдывает знакомство автора с ходом множества аналогичных процессов в чекистском ведомстве.
[Закрыть]. В данном случае проводил совещания сам начальник СПО Георгий Молчанов (не исключено, что иногда и под руководством замнаркома внутренних дел Я. С. Агранова). Молчанов выслушивал доклады следователей и на основе этих докладов решал, какую тактику допроса использовать в том или ином случае, какие вопросы ставить подследственным, каким “линиям” и “направлениям” следствия отдавать приоритет. До конца первой декады февраля следствие вели исключительно следователи СПО (сам Молчанов, его заместитель Люшков, начальник 2‐го отделения СПО Каган и его заместитель Сидоров (за исключением, может быть, первичного допроса К. И. Синелобовой, где случайно или намеренно не указаны фамилии следователей, проводивших допрос и составлявших протокол), с середины февраля в связи с расширением круга подозреваемых стали привлекать следователей из других отделов ГУГБ (из Особого отдела, Экономического, Иностранного). Возможно, на одном из совещаний в СПО была дана отмашка на добычу компромата на Енукидзе. Ведь от кого, в самом деле, исходят все эти слухи о “неестественной” смерти Аллилуевой? По воспоминаниям сталинской дочери Светланы Аллилуевой, Авель был одним из первых, примчавшихся в квартиру Сталина на зов экономки Каролины Тиль, обнаружившей мертвую жену Сталина (Светлана, конечно, сама при этом не присутствовала, но наверняка разговоры об этом впоследствии слышала неоднократно). Учитывая болезненную мнительность вождя, он вполне мог подозревать Енукидзе в излишней болтливости, и эти подозрения в определенных обстоятельствах могли вызывать у него вспышки гнева. Поэтому вполне вероятно получение чекистами прямых указаний по поводу Енукидзе – во всяком случае, мы видели, что во время допроса Мухановой следователь Каган не стеснял себя в формулировках. Охарактеризовав Е. Ю. Раевскую как “женщину легкого поведения” и выяснив, что Нина Розенфельд, приглашая Раевскую на дачу к Енукидзе, якобы вполне соглашалась с подобной характеристикой, он задал Мухановой откровенный вопрос:
И записал ответ Мухановой:
Что и говорить – картина вырисовывалась довольно неприглядная: в Кремле процветал прием классово чуждых лиц на работу в обмен на интимные услуги, а некоторым высокопоставленным руководителям поставлялся “живой товар”. И это на шестнадцатом году советской власти! Из протокола мы не можем судить, охватило ли следователя-большевика возмущение при выявлении столь пикантных подробностей. Но, думается, что вряд ли это выбило его из колеи – ведь за время своей работы в органах приходилось слышать и не такое. Вероятнее всего, Моисей Аронович ограничился циничной ухмылкой и перешел к следующей важной теме. Из текста протокола следует, что на основе “оперативных данных”, имевшихся у чекистов, им было известно о связях Е. К. Мухановой с “иностранцами”. Следователь Каган предложил Екатерине эти связи перечислить. Долго перечислять не пришлось, список состоял из единственного пункта.
Да, я поддерживала связь с сотрудницей английского консульства в Москве Бенгсон Ниной Конрадовной. Познакомилась я с ней в доме отдыха Большого Академического Государственного театра СССР в Макопсэ (между Туапсе и Сочи) в 1933 г. После приезда в Москву из дома отдыха я в течение 1933–34 г. была у Бенгсон 4 раза; один раз она была у меня на квартире[136]136
Там же. Л. 79.
[Закрыть].
Собственно, сама Бенгсон никак не подходила под категорию “иностранцы”. Она была советской гражданкой (со шведскими корнями) и служила в английском консульстве переводчицей. Но следствие вцепилось в нее мертвой хваткой – уж больно выгодная фактура, да и фамилия заграничная.
Почему‐то следствие очень серьезно отнеслось к сообщению Мухановой о ее совместном с Бенгсон пребывании в доме отдыха Большого театра и стало выяснять, как женщинам, не имеющим никакого отношения к опере и балету, удалось получить путевки. Муханова пояснила, что путевки были ею куплены случайно.
Тут надо отметить, что ничего удивительного в самом факте покупки путевок не было. Большой театр, как и несколько других крупнейших академических театров страны, формально подчинялся ЦИК (а фактически – Политбюро); всеми финансовыми, репертуарными и кадровыми вопросами, а также вопросами награждений, гастролей, отпусков ведала особая комиссии ЦИК, в которой Енукидзе играл первую скрипку (пока в январе 1935 года комиссию не реформировали, назначив ее председателем Ворошилова)[137]137
Максименков Л. Сумбур вместо музыки. Сталинская культурная революция. 1936–1938. М.: 1997. с. 38.
[Закрыть]. Поэтому льготами, предназначенными для служащих ГАБТа, могли пользоваться и работники подведомственных ЦИК кремлевских учреждений. Кроме того, как впоследствии пояснил на допросе вызванный в НКВД в качестве свидетеля заведующий административно-хозяйственным сектором ГАБТа А. Л. Голоступец, в театре процветала продажа путевок родственникам и знакомым артистов и людям, вообще не имеющим отношения к театру, просто по знакомству – иначе ведомственные дома отдыха пустовали бы на протяжении театрального сезона, с 16 августа по 16 июня[138]138
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 110. Л. 80–84.
[Закрыть].
Тем временем следователь Каган продолжал расспрашивать Муханову о связи с Бенгсон. Для начала его заинтересовали разговоры, которые Екатерина Константиновна вела с Ниной Конрадовной в 1933–1934 годах.
С Бенгсон мы сговаривались часто по телефону, еще когда я работала в кремлевской библиотеке. Она звонила мне в Кремль, я ей звонила в консульство. Помню, что я у Бенгсон как‐то брала английский журнал Vogue для Трещалиной. Бенгсон мне рассказывала о составе английского консульства и посольства (о после, консуле, других сотрудниках посольства и консульства английских), называла мне фамилии, которых я не помню, о своем положении там, я же ей ничего не рассказывала[139]139
Там же. Д. 107. Л. 80.
[Закрыть].
Тоже подозрительно – почему это Бенгсон все как на духу выкладывала Мухановой, а та ей – ни слова? Не может такого быть. Екатерина пыталась оправдаться:
Ну ведь явная неправда. И следователь заходит с козырей:
А откуда у них такие данные? Екатерина, конечно, вряд ли осмелилась бы задать следователю такой вопрос. Мы сейчас можем это сделать, ничем не рискуя, но и отвечать придется самостоятельно за отсутствием адресата. Есть два варианта ответа. Первый: Бенгсон секретно сотрудничала с органами и в своих донесениях упоминала о контактах с Мухановой. Но этот вариант не очень правдоподобен. То есть сотрудничество Бенгсон с органами как раз более чем вероятно, что будет видно из дальнейшего, но в донесениях она, скорее всего, писала о делах консульских, а не о своих личных знакомствах. Второй вариант: следователь попросту соврал. Но такая нехитрая ложь в большинстве случаев всегда срабатывала – ведь запуганный и замученный подследственный редко имел возможность трезво взвесить ситуацию и отличить правду от лжи. Мухановой пришлось сознаться:
Но следователя, конечно, не смутил явно бытовой характер знакомства двух женщин. Ведь сюжет о связи библиотечных заговорщиц с заграницей не мог не обсуждаться на чекистских совещаниях в СПО, и наверняка было принято решение о серьезной проработке этой сюжетной линии, подразумевавшей как минимум выход на обвинения в шпионаже. Поэтому следователь на всякий случай уточнил у Мухановой номер телефона, по которому та звонила Бенгсон на работу, и поинтересовался, кто из знакомых Мухановой знает Нину Конрадовну. Назвав номер телефона (4‐54‐12), Екатерина показала:
Этот ответ привел к аресту Денисовой (и последующей отправке ее в лагерь на 3 года по приговору ОСО). Какие последствия имело это показание для приятельницы Тамары Павловны Софьи Зиновьевны Хайковской – неизвестно. Забегая вперед, скажем, что Денисова оказалась крепким орешком и полностью расколоть ее не получилась даже у столь крупного специалиста, как печально известный следователь Черток. В деле сохранилось два протокола допроса Денисовой. Муханова, Бенгсон, Денисова и Хайковская какое‐то время жили в одной комнате злосчастного дома отдыха ГАБТа в Макопсе. В ходе первого же допроса Денисовой (28 февраля) стал ясен чисто бытовой характер их знакомства – женщины подружились и договорились продолжить знакомство в Москве. Тем не менее Черток крепко насел на Денисову, пытаясь добиться от нее хоть каких‐нибудь полезных для следствия показаний. В ход пошли перлы чекистского творчества вроде:
Притом что Бенгсон была точно такой же “советской гражданкой”, и, в принципе, не могло быть никаких оснований априори считать ее антисоветчицей. К тому же все советские граждане, работавшие в иностранных посольствах и консульствах, не могли не находиться под постоянным приглядом органов. Денисова же держалась твердо:
Но для следователя это просто жалкие отговорки. Настало время применить очередной чекистский прием, недавно опробованный на Мухановой:
“Нам известно” – и точка, остается лишь оправдываться. Но Денисова отвечает решительным “нет”. Следователь засыпал ее вопросами, стараясь сбить с толку: условились ли о встречах с Бенгсон в Москве, оговорили ли способ “связи”, когда и где встречались, почему встречаться перестали, были ли другие общие знакомые. Почти незаметно следователь перешел к более “острым” вопросам: рассказывала ли Денисова Бенгсон о своей работе в “Анилпроекте” (на посту то ли секретаря, то ли управделами “Анилпроекта”)? Выясняла ли Бенгсон у нее о “секретных производствах анилокрасочной промышленности” (тут надо заметить, что рецептуру красителей, например “индиго”, как раз советские шпионы беззастенчиво крали за рубежом, а документацию передавали в Анилобъединение[147]147
“Тетради Васильева”, https://digitalarchive.wilsoncenter.org/document/vassiliev-yellow-notebook-4, с. 20.
[Закрыть])? Брала ли Денисова работу на дом и не была ли эта работа секретной? Была ли Бенгсон у нее дома и видела ли эту работу? Так хотелось состряпать дело о передаче Денисовой важнейших секретов анилокрасочной промышленности английской “шпионке”! Но что‐то не складывалось. В этот сюжет гораздо лучше вписывалась Софья Хайковская, которая тоже дружила с Бенгсон и при этом работала в “спецсекторе Анилобъединения”, а потом перешла в “спецсектор Союзхимпластмассы”. К сожалению, мы не знаем, была ли в итоге репрессирована Софья Зиновьевна, или чекисты все же сочли эту “линию расследования” малоперспективной. В конце первого допроса Денисовой Черток резко повысил ставки:
Опять ему “известно”. Ох уж это всевидящее чекистское око! Но Денисова опять категорически отвергла брошенное чекистом нелепое обвинение. Черток остался ни с чем, но через несколько недель, 17 марта 1935 года, он вновь попытался вынудить Денисову хоть в чем‐нибудь сознаться. Сосредоточившись на вопросах о Мухановой, Черток выяснил у Денисовой, что
примерно весной 1934 года она после того, как ее уволили из Кремля, приходила ко мне выяснять возможность поступления на работу в “Анилпроект”. Но так как у нас не было вакантных должностей, то из этого ничего не вышло. Второй раз Муханова приходила ко мне на работу примерно осенью 1934 года. Муханова, побыв у меня минут 10, рассказала о том, что была в отпуску в Крыму, что работа в кинокомбинате ее не устраивает и что она хочет оттуда уходить… Она у меня спросила, бываю ли я у Бенгсон. На мой утвердительный ответ она сказала, что она также в ближайшее время собирается зайти к Бенгсон[149]149
Там же. Д. 109. Л. 31–32.
[Закрыть].
Тут Черток вновь использовал свой любимый прием “нам известно” и добился от Денисовой признания:
Да, я подтверждаю, что Муханова мне говорила о неестественной смерти Аллилуевой, клевеща при этом на Сталина, обвиняя его в убийстве Аллилуевой… Муханова, передавая нам эту клевету, ни на кого не ссылалась, но вспоминаю, что она заявила, что эту клевету она слышала на работе в Кремле[150]150
Там же. Л. 32–33.
[Закрыть].
Правда, ни в одном из доступных нам протоколов предыдущих допросов Мухановой о таких разговорах не упоминается, но чекиста такие мелочи не должны останавливать. Черток вновь бросает Денисовой обвинение:
И Тамара Павловна во второй раз дает четкий и недвусмысленный ответ:
Она явно побеждала, но разве можно победить, находясь в чекистском застенке? Все равно ей припишут распространение контрреволюционной клеветы и упекут в лагерь. Окончательно расправятся с ней в 1937 году – по приговору Особой тройки УНКВД ЛО она попадет в знаменитый расстрельный “первый соловецкий этап” на Сандармох.
Но вернемся к допросу Мухановой от 10 февраля. Пока что следователь Каган решил с Бенгсон закруглиться, только спросил у Екатерины, не делала ли ей Бенгсон “какие‐либо предложения”. Екатерина ответила отрицательно, и следователь перешел к вопросу о краже книг из библиотеки, обвиняя Екатерину и Нину Розенфельд в систематических хищениях иностранной литературы из спецхрана. Но Муханова признать факт хищений отказалась, и допрос на этом закончился. Следователь мог быть доволен – удалось запротоколировать связь Мухановой с английским консульством, что давало возможность развернуть следствие по линии шпионажа. Открывался широкий простор для чекистского творчества. На следующем этапе следствия тема контактов с “англичанкой” получит существенное развитие.
18
Одиннадцатого февраля 1935 года неутомимый следователь Каган допрашивал арестованного в этот же день Михаила Яковлевича Презента. В краткой справке, предваряющей единственный доступный нам протокол допроса Михаила Яковлевича, указано, что тот родился в 1898 году в Киеве в семье коммивояжера, окончил коммерческое училище в Киеве и юридический факультет Московского университета. В аппарате ВЦИК и ЦИК беспартийный Презент, бывший член партии эсеров, работал с 1922 года. После увольнения оттуда в апреле 1932 года устроился в Комиссию содействия ученым при СНК СССР (которая до 1931 года называлась ЦЕКУБУ при СНК РСФСР), а с сентября 1934 года перешел в ГИХЛ (Государственное издательство художественной литературы), где подвизался помощником главного редактора[153]153
Там же. Д. 107. Л. 103.
[Закрыть]. Известно, что в 1930 году чекисты устроили обыск в квартире у Презента в его отсутствие, причем в ходе обыска изъяли дневник, куда Михаил Яковлевич записывал свои впечатления от разговоров с разными интересными людьми, в частности – с близким в те годы к Сталину поэтом Демьяном Бедным и другими деятелями искусства, а также с некоторыми высокопоставленными партийными чиновниками, такими как Д. Б. Рязанов, Ю. М. Стеклов (под его началом Презент работал ответственным секретарем в редакции журнала ЦИК СССР “Советское строительство”) или А. С. Енукидзе. Дневник обрывается 15 сентября 1930 года, а если учесть, что до этого записи появлялись часто, иногда чуть ли не ежедневно, то можно сделать вывод, что с обыском чекисты нагрянули как раз в сентябре того года. Что послужило причиной обыска – остается неизвестным, и это дает некоторым исследователям повод считать М. Я. Презента секретным сотрудником ОГПУ, который специально вел дневник, чтобы его впоследствии можно было “легализовать” и использовать в качестве источника оперативных данных о лицах, в нем упомянутых. Львиная доля записей была посвящена разговорам автора дневника с Демьяном Бедным. Вскоре после изъятия у автора дневник был из ОГПУ передан Сталину. Считается, что Сталин вырвал из него ряд страниц с нелицеприятными записями о его собственной персоне, но так как записи эти были сделаны со слов Демьяна Бедного, то в итоге сильнее всего и досталось Демьяну, которого с конца 1930 года стали немилосердно критиковать в “Правде”, а в 1932‐м выселили, вышвырнули из кремлевской квартиры. В 1933 году перед юбилеем Демьяна к нему домой пришли высокопоставленные чиновники М. А. Савельев и И. М. Гронский (соответственно, от “Правды” и “Известий”), чтобы передать содержание выступлений о юбиляре на прошедшем накануне заседании Политбюро ЦК. Демьяну вновь пришлось оправдываться в связи с содержимым дневниковых записей. В отчете Сталину об этом посещении функционеры докладывали:
Демьян сначала пытался отрицать какую‐либо свою причастность к этим дневникам и даже в реплике бросил, что это есть какая‐то “провокаторская штука” [зампреда ОГПУ. – В. К.] т. Прокофьева, и только в конце концов все же признал, что вина за дневники лежит на нем. “Я, – говорил Демьян, – возился с этой сволочью (т. е. Презентом), близко подпустил его к себе и кое‐что лишнее при нем, вероятно, болтал[154]154
Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов (Россия. XX век. Документы). Под общ. ред. акад. А. Н. Яковлева; Сост. Л. В. Максименков. М.: МФД, Материк, 2005. с. 279.
[Закрыть].
Одиннадцатого февраля 1935 года, аккурат в день ареста Презента, Ягода, по всей видимости, обратился в секретариат Сталина с просьбой о предоставлении ему дневников Презента для следственных действий. Просьба была удовлетворена, и Ягода на каком‐то листочке из блокнота делегата прошедшего только что VII съезда Советов написал расписку о получении дневников. Но дневники, похоже, чекистам так и не понадобились. Возвращены же они были в секретариат Сталина, судя по записи на листке, лишь в октябре 1941 года.
Да и сам арест Михаила Яковлевича, описанный в протоколе его допроса, прошел необычно.
Проживал Михаил Яковлевич в 8‐й квартире гостиницы “Метрополь”. После переезда советского правительства в Москву здесь жили большевистские функционеры и советские работники и размещались некоторые государственные учреждения (сама бывшая гостиница именовалась “Второй Дом Советов”). В конце 20‐х годов в здании вновь была открыта гостиница, но жилые квартиры оставались и в 1930‐е годы (да и в 1952 году жил там и умер бывший председатель Военной коллегии Верхсуда В. В. Ульрих). В ночь с 10 на 11 февраля за Презентом в Метрополь пришли чекисты. Но дома его не оказалось. Пришлось ждать всю ночь; арестовать Михаила Яковлевича удалось только наутро (то ли он в конце концов явился домой, где ждала его жена и чекисты, то ли его взяли на работе в ГИХЛе – дело было в понедельник). В тот же день, 11 февраля 1935 года, на допросе следователь Каган поинтересовался у арестованного, где тот был ночью. Между Презентом и следователем состоялся следующий диалог, чем‐то напоминающий фрагмент пьесы в театре абсурда:
ВОПРОС: Где вы были в ночь с 10‐го на 11‐е февраля сего года?
ОТВЕТ: До 11‐ти часов я был дома. В 11 часов вечера я пошел в кафе “Метрополь”. Около 1 часа ночи поднялся на 4‐й этаж гостиницы, увидел, что у меня в комнате свет, увидел там фигуры. Мне это не понравилось, и я пошел ночевать к Льву Александровичу Конторовичу (журналист, мой старый товарищ), у которого пробыл до утра…
ВОПРОС: Часто вы ходите на 4‐й этаж гостиницы “Метрополь” и смотрите в окна своей квартиры?
ОТВЕТ: Время от времени я это делаю.
ВОПРОС: Аналогичный случай установления вами посторонних лиц был в 1930 г., когда у вас был обыск, и вы тоже не ночевали в квартире. Вы что же, скрываетесь от властей, ждете обыска? Ведете наблюдение за своей квартирой?
ОТВЕТ: Нет, от властей я не скрываюсь и наблюдения за квартирой не веду, но после обыска в 1930 г. иногда проверяю – нет ли у меня на квартире сотрудников ОГПУ-НКВД.
ВОПРОС: Почему у вас такая странная манера проверять – нет ли в вашей квартире посторонних людей? Ведь проще войти в квартиру и выяснить, кто у вас есть.
ОТВЕТ: Конечно, вы правы. Я это объясняю исключительно своей повышенной нервозностью, которая у меня появилась после обыска в 1930 г.
ВОПРОС: Таким образом, следствие считает установленным, что после 1930 г. вы время от времени проверяли вечером перед возвращением домой, нет ли в вашей квартире представителей следственных властей, пришедших с ордером на ваш адрес.
ОТВЕТ: Я это подтверждаю[155]155
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 103–104.
[Закрыть].
Но любой, кто знаком с реалиями СССР 30‐х годов прошлого века, поймет Михаила Яковлевича – очень не хотелось лишний раз встречаться с чекистами, тем более на фоне тревожных событий в Кремле. А вот зачем следователю Кагану потребовалось “устанавливать” данный факт – неизвестно. Может быть, на всякий случай. А может быть, потому что он уже знал о том, что Н. Б. Розенфельд после ареста бывшей жены по‐приятельски зашел к Михаилу Яковлевичу в ГИХЛ и сообщил ему об этом печальном событии. И получалось, что Презент, зная об аресте Нины Розенфельд, опасался собственного ареста, что давало повод для дополнительных подозрений. Однако мы не можем с точностью утверждать о такой осведомленности Кагана, потому что соответствующее показание Николая Борисовича будет официально зафиксировано в протоколе лишь 3 апреля 1935 года. Покончив с обстоятельствами ареста Презента, Каган перешел к делу, предъявив Михаилу Яковлевичу обвинение в распространении клеветнических слухов в отношении “руководства ВКП(б) и соввласти”. Немного поотнекивавшись, Презент признал:
Мне известны клеветнические слухи, связанные со смертью Н. С. Аллилуевой. Утверждалось, что Н. С. Аллилуева умерла неестественной смертью. М. С. Сванидзе мне рассказывала, что смерть Аллилуевой была установлена утром А. С. Енукидзе, но она мне не говорила о неестественной смерти Аллилуевой[156]156
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 105.
[Закрыть].
Маро Сванидзе в это время как ни в чем не бывало продолжала работать в секретариате Президиума ЦИК СССР. Арестуют и приговорят ее к 10 годам лишения свободы лишь в 1937‐м, а расстреляют в 1942‐м.
Заметим, что дневник Презента отличается особым стилем изложения, передающим личностные особенности автора, знание которых позволяет нам наметить контуры его психологического портрета. Удивительно, но и при чтении протокола, записанного отнюдь не рукой Михаила Яковлевича, хорошо различимы те же черты – быстрый ум, ироничность, слегка завышенная самооценка. Следователю очень не понравилось то, как Михаил Яковлевич отвечает на вопросы – тот ведь окончил юридический факультет и знал толк в формулировках.
ВОПРОС: Вы говорите, что вам: “известно”, “утверждалось”. Расскажите конкретно, от кого вам известно? Кто говорил и кто утверждал?
ОТВЕТ: К сожалению, я сейчас этого не помню.
ВОПРОС: Слышали ли вы это от одного человека или от ряда лиц?
ОТВЕТ: Слышал от нескольких лиц.
ВОПРОС: Не можете ли вспомнить, где эти лица работают?
ОТВЕТ: Вероятно, некоторые из этих лиц работают в Кремле.
ВОПРОС: Неужели из числа нескольких лиц, в том числе знакомых вам по Кремлю, которые вам рассказывали эту гнусную клевету, вы вспомнить никого не можете?
ОТВЕТ: Не могу.
ВОПРОС: Какие еще провокации в отношении руководства партии вам известны?
ОТВЕТ: Я слышал от нескольких лиц клевету, распространяемую в отношении личной жизни тов. Сталина уже после смерти Аллилуевой[157]157
Там же.
[Закрыть].
Здесь, скорее всего, речь шла о якобы сожительстве Сталина с мифической Розой Каганович, что впоследствии будет открытым текстом зафиксировано в протоколах следствия. Такая вот вольница была в те годы в НКВД. После войны даже имени Сталина в протоколах допроса уже нельзя будет упоминать – назвать его следовало “одним из руководителей партии и правительства” или даже “инстанцией”.
ВОПРОС: От кого вы это слышали?
ОТВЕТ: Тоже не помню.
ВОПРОС: Ссылаясь на память, вы укрываете от следствия известных вам распространителей контрреволюционной клеветы и провокационных слухов в отношении руководства партии.
ОТВЕТ: Вообще, память у меня приличная. В данное время я этих лиц не помню, если я их вспомню, я назову[158]158
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 106.
[Закрыть].
Последняя фраза представляла собой обычный следовательский штамп, используемый с прицелом на дальнейшую “раскрутку” подследственного.
После этого следователь попросил Презента охарактеризовать состав работников Правительственной библиотеки. Тот попытался свалить вину за подбор кадров на Д. Б. Рязанова, посетовав на “дворянский букет”, якобы составленный Давидом Борисовичем, и назвав в качестве примера фамилии Н. Бураго, Е. Мухановой, Н. Розенфельд, З. Давыдовой, а также Г. К. Вебера (до ареста, уволившись из Кремля, заведовал отделом иностранного комплектования библиотеки Комакадемии, впоследствии осужден по “кремлевскому делу” к 3 годам ссылки, расстрелян в 1937‐м) и некоего “бывшего кадета” (то есть члена “партии народной свободы”) Вейнблата. О Нине Розенфельд Презент отозвался хлестко и безжалостно:
Далее перешли к вопросам комплектования кадров библиотеки и шире – всего кадрового состава аппарата ЦИК. Презент жаловался на протекционизм и кумовство, пустившие корни среди кремлевского персонала, и приводил конкретные примеры:
Дворянка Давыдова была принята в библиотеку по протекции не то Минервиной Л. Н. – секретаря А. С. Енукидзе, не то Игнатьева В. И. – бывшего старшего консультанта ЦИК СССР [по некоторым данным, В. Игнатьев был братом библиотекарши Давыдовой; сама З. И. Давыдова до объединения трех библиотек в одну – Правительственную – заведовала библиотекой ВЦИК. – В. К.]. В Кремле работала раньше машинисткой, сейчас работает в секретариате ЦИК некая Миндель [Раиса Григорьевна. – В. К.], к которой очень хорошо относится А. С. Енукидзе. Обращало на себя внимание продвижение по службе Миндель[160]160
Там же. Л. 107.
[Закрыть].
Следователь тут же напомнил Презенту, что тот и сам устроил в библиотеку некоторых из тех, кто только что арестован был за распространение клеветы на правительство. Пришлось Презенту признать, что он принял на работу Людмилу Буркову (выходит, она уже была к этому времени арестована и Презент об этом узнал от следователя), а также Муханову. “Вы ведь сожительствуете с Мухановой?” – с живым интересом спросил следователь. Михаил Яковлевич ответил: “Такой слух обо мне действительно был пущен, но это не соответствует действительности”. Вообще, как видно из документов дела, в Кремле ходило великое множество слухов о сожительстве тех или иных лиц, но, как это всегда бывает в таких случаях, лишь небольшая их часть была правдивой. К сожалению, по протоколам допросов, выдержанным в стиле чекистского целомудрия, часто невозможно или крайне затруднительно установить ложность или истинность этих слухов. (В скобках заметим, что целомудрие это объяснялось, разумеется, отнюдь не тем, что чекисты руководствовались соображениями морали, – просто вождь, для которого предназначались протоколы, не слишком жаловал “клубничку” в документах, поступающих от НКВД.)
Под конец следователь Каган обвинил М. Я. Презента в протежировании “группе дворян, работавшей в Правительственной библиотеке”, утверждая, что Михаил Яковлевич прекрасно знал, что “эта группа лиц распространяет клеветнические и провокационные слухи о руководстве партии”[161]161
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 108.
[Закрыть]. Но Презент категорически отверг это обвинение, и следователь вынужден был закончить допрос.
Дальнейшая судьба Презента сложилась трагически. Протоколы его допросов Сталину больше не направлялись, а через много лет, при реабилитации лиц, проходивших по “кремлевскому делу”, стало известно, что дело на Михаила Яковлевича было прекращено в связи с его смертью в ходе следствия (Презент был еще жив 12 мая 1935 года, когда Ягода направил Сталину проект мер наказания для обвиняемых, включив в их число и Михаила Яковлевича; по некоторым данным, смерть наступила 3 июня 1935 года, причем формально следствие к этой дате было уже почти месяц как закончено).
