Текст книги "Анатомия «кремлевского дела»"
Автор книги: Василий Красноперов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
13
Анализ показаний арестованных по “кремлевскому делу” приходится проводить по доступным в настоящее время протоколам допросов (малая часть этой работы выполнена в разделе о следствии над кремлевскими уборщицами). Речь идет о протоколах, которые направлялись чекистами Сталину и Ежову. Из сопоставления протоколов, хранящихся в фонде Ежова (Ф. 671), частично в личном фонде Сталина (Ф. 558) в РГАСПИ, и тех, что опубликованы в сборнике “Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936” со ссылкой на АП РФ, видно, что Ежову в начальный период следствия не присылались некоторые сопроводительные записки Ягоды к протоколам с изложением хода следствия. Это могло быть связано с тем, что Ежов подключился к следствию не с самого начала, а, по‐видимому, лишь со второй декады февраля (с 11 января по 19 февраля Ежов даже не появлялся в кабинете у Сталина в Кремле). 12 февраля 1935 года начальник СПО ГУГБ Г. А. Молчанов направил Ежову экземпляр № 6 “Сборника № 1 протоколов допросов по делу – Дорошина В. Г., Лукьянова И. П., Синелобова А. И., Мухановой Е. К. и др.”[108]108
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 15–92.
[Закрыть]. После этого Ежов стал своевременно получать копии протоколов, направляемых Сталину (но при этом все равно сопроводительные записки, предназначенные для Сталина, были более подробными, с перечислением мер, планируемых чекистами, а Ежову в качестве сопроводительных записок слали лишь перечни протоколов допросов). Понятно, что чекисты направляли “наверх” далеко не все протоколы допросов, а лишь тщательно отобранные и отредактированные. Для полного изучения “кремлевского дела” необходим доступ ко всем его документам, хранящимся в Центральном архиве ФСБ. Однако уже сейчас ничто не может нам помешать проанализировать те показания, доступ к которым не затруднен, с той оговоркой, что из‐за неполноты картины имеются серьезные затруднения в реконструкции логики следствия. К тому же целесообразность анализа “кремлевского дела” лишь по документам из фонда Ежова в РГАСПИ оправдывается тем обстоятельством, что отчеты наверх, циркулярное письмо ЦК, а впоследствии и сообщение на июньском пленуме ЦК 1935 года – то есть конечные результаты всего “дела” – вырабатывались Ежовым на основе именно этих документов.
Думается также, что при анализе следует исходить из того, что задачей следствия было отнюдь не раскрытие совершенного преступления, а его сочинение, изобретение, то есть демонстрация того, что вымышленные “хозяином” вражеские действия действительно имели место; поэтому можно констатировать, что у следствия изначально имелась определенная заданная руководством цель и, соответственно, некая, пусть на первых порах весьма нечеткая и неконкретная, схема “преступления”, под которую подгонялись показания подследственных. Эта схема уточнялась, конкретизировалась и корректировалась по ходу следствия в зависимости от получаемых следователями показаний, предсказать содержание которых целиком заранее было все‐таки невозможно.
14
Как уже говорилось, следственные действия по “кремлевскому делу” начались 20 января 1935 года, не исключено, что после совещания в кабинете у Сталина днем ранее. На совещании присутствовали нарком внутренних дел Ягода и начальник Оперода Паукер, которые вошли в кабинет в 16.10. В 16.35 к ним присоединился Каганович. В 17.00 вошли Енукидзе и комендант Кремля Петерсон, в 17.40 пришел Ворошилов. Енукидзе пробыл в кабинете всего один час. Петерсон, Ягода и Паукер задержались еще на 40 минут[109]109
На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник. М.: Новый хронограф, 2008, с. 151.
[Закрыть]. Возможно, именно в этот день Сталин дал команду выяснить, кто распространяет неприятные ему сплетни. Что же заставило Сталина инициировать “кремлевское дело”? Анализ донесений осведомителя о разговорах уборщиц позволяет сделать вывод, что привести его в ярость могло высказывание уборщицы Авдеевой о том, что он “убил свою жену”. Две других уборщицы лишь выразили зависть по поводу слишком роскошной, по их мнению, жизни Сталина или отрицательных черт его характера, что вождя вряд ли задело бы столь сильно. Именно Авдеева была допрошена в первую очередь и первой была арестована. Из докладной записки Ягоды № 55173 от 20 января 1935 года[110]110
Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: “Материк”, 2003, с. 559.
[Закрыть] мы знаем, что вслед за Авдеевой были намечены к аресту уборщицы Катынская и Константинова, но дальше – информационный провал. Непонятно, как именно развивались дальнейшие события. В следующей докладной записке № 55270 от 2 февраля 1935 года[111]111
Там же. С. 601–602.
[Закрыть] за подписью заместителя председателя ОГПУ (sic!) Агранова со ссылкой на № 55173 приводятся дополнительные сведения: арестованы уборщицы Катынская и Константинова, а также телефонистка Кочетова и письмоносица Орлова. И неожиданно сообщается, что арестованы сотрудницы библиотеки Синелобова, Розенфельд и Раевская, причем именно от Синелобовой были получены инкриминирующие показания в отношении двух последних. Каким образом следствие вышло на Клавдию Синелобову – не сообщается. В качестве одной из версий можно осторожно предположить, что Синелобова была секретным сотрудником СПО НКВД и чекисты использовали привычную схему фабрикации “липовых” дел, жертвуя для этого своим агентом, – данная версия вполне объясняет успешное “выдвижение” беспартийной Синелобовой из уборщиц в библиотекари, над коим подтрунивал Сталин. Можно сделать еще одно предположение: Синелобова была арестована первой из сотрудников библиотеки, может быть на день раньше Розенфельд. Первый протокол ее допроса датирован 10 февраля, но по его содержанию, которое Агранов пересказал Сталину еще 2 февраля, видно, что эти показания были даны намного раньше и именно они легли в основу всех арестов, упомянутых в докладной записке Агранова № 55270.
Допустим, что Клавдию Синелобову арестовали первой из библиотекарш. Рассмотрим ее показания, датированные 10 февраля[112]112
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 83–88.
[Закрыть]. Как уже говорилось, подписи следователя под отпечатанной на машинке архивной копией протокола нет. Но разумеется, нет и никаких сомнений в том, что протокол написан именно следователем и ему же принадлежат все содержащиеся в нем формулировки (другое дело, что личность следователя, проводившего первый допрос Синелобовой, остается под вопросом – последующие ее допросы вел знаменитый следовательский дуэт Д. М. Дмитриев – И. И. Черток, действовавший под крылом у начальника ЭКО ГУГБ Л. Г. Миронова). Тут следует сделать оговорку: при анализе показаний подследственных мы – исключительно для удобства изложения – будем считать, что подследственные сами отвечали на вопросы следствия, хотя, разумеется, любой из следователей теоретически мог сочинить любой из протоколов от начала до конца, вынудив затем подследственного уговорами или угрозами его подписать. Так называемые обобщенные протоколы допроса войдут в моду немного позднее, при Ежове, когда следователь будет на основе многочисленных бесед с подследственным и своих записей, сделанных во время этих бесед, самостоятельно сочинять протокол и отдавать его на корректировку другим сотрудникам, призванным строго выдерживать проводимую начальством линию, и уже затем – на подпись допрашиваемому; однако есть данные о том, что зародился этот специфический чекистский жанр еще до расследования “кремлевского дела”.
Рассказав по требованию следователя, каким образом она устроилась на работу в Кремль и кем работала до поступления в библиотеку, Клавдия тут же признала свою вину “в распространении клеветнических слухов и провокации в отношении руководства партии”. Она, дескать, говорила, что “Н. С. Аллилуева не умерла от аппендицита, а что ее отравил тов. Сталин” (особенно забавно в этом контексте выглядит слово “тов.”, которое следователь почему‐то не вычеркнул, похожие упущения иногда встречаются и в других протоколах “кремлевского дела”). Тут же назвала она и источник клеветы – своего брата А. И. Синелобова, порученца при Управлении коменданта Кремля, – и рассказала, будто своими ушами слышала, как брат передавал эту клевету, а также “гнусные сплетни и провокации о личной жизни тт. Сталина, Молотова, Ворошилова и Калинина” своему приятелю командиру РККА И. Д. Гаврикову. На вопрос следователя о круге знакомств брата Клавдия среди прочих назвала помощников коменданта Кремля В. Г. Дорошина и И. Е. Павлова, начальника АХО Управления комендатуры Кремля П. Ф. Полякова, начальника ПВО Кремля П. И. Жиромского. Результатом этой части показаний Синелобовой стал арест ее брата А. И. Синелобова 30 или 31 января 1935 года.
Во второй части показаний речь пошла о сотрудницах библиотеки. Синелобова призналась:
и почему‐то добавила в этот список уборщицу сталинской квартиры Корчагину. Корчагина в Правительственной библиотеке никогда не работала, а познакомилась с Синелобовой в ведомственном доме отдыха “Тетьково” в 1933 году. В этом же протоколе несколько позже Клавдия Ивановна упомянула сотрудниц библиотеки Н. И. Бураго и З. И. Давыдову. Следователя особенно заинтересовали библиотекарши Раевская и Розенфельд. 27 января последовал арест Розенфельд и ее сына Бориса, а 29‐го арестовали Раевскую. Из докладной записки Агранова от 2 февраля 1935 года видно, что следствие считало этих сотрудниц “изобличенными” показаниями Синелобовой несмотря на то, что те на первых допросах отказывались признать свою вину. 7 февраля чекисты произвели дополнительные аресты в Правительственной библиотеке. Были арестованы “дворянка” Бураго и комсомолка Гордеева. Скорее всего, в тот же день была арестована и Екатерина Муханова.
15
Таким образом, в результате допроса Клавдии Синелобовой был очерчен круг “подозреваемых лиц”, то есть лиц, намеченных чекистами для использования на первом этапе разворота “кремлевского дела”. Однако по недостатку документов мы не можем полностью отбросить вероятность того, что арест Розенфельдов был спланирован заранее, еще до получения показаний Синелобовой на Нину Розенфельд, – об этом косвенно свидетельствует его дата. Да и Борис Розенфельд наверняка находился на учете ОГПУ/НКВД в связи с былой симпатией к “новой оппозиции”, одним из лидеров которой был его дядя Лев Каменев.
Вполне возможно, что следователи поначалу решили представить именно Розенфельд и Раевскую главными фигурантами “кремлевского дела” по линии Правительственной библиотеки. Однако Розенфельд долгое время (всю первую декаду февраля) отказывалась от сотрудничества со следствием, а допрос Раевской (протокол которого датирован 8 февраля) показал, что ее отношения с Розенфельд не были близкими и ограничивались лишь совместной поездкой к Енукидзе на дачу. Да это и понятно – слишком велика была разница в возрасте. Все же Раевская была обречена стать важной участницей “заговора” – ведь она единственная была “настоящей княжной”, а таким “материалом” чекисты не привыкли разбрасываться. Первоначально Лёну допрашивал сам Люшков (позже подключили следователей Кагана и Сидорова). Первый допрос Раевской состоялся 30 января, но протокол его Сталину не направлялся. Из его содержания известно лишь то, что следователь спросил у Лёны, почему она при поступлении на работу в Кремль скрыла в анкете свое дворянское происхождение, а также выяснил, что в беседах с другими библиотекаршами она интересовалась охраной Кремля, изменением маршрута прохода в Кремль и обсуждала “вопрос о возможности проникновения в Кремль террористов”. Вскоре следователь Каган предъявил Лёне “постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения”, из которого вытекало, что Лёну подозревают в распространении “злостных провокационных слухов” и привлекают в качестве обвиняемой по статье 58–10 УК РСФСР[114]114
“Вспоминай меня, глядя на небо…” “Кремлевское дело” и процессы 1930‐х годов в судьбе семьи Урусовых – Раевских. Письма. Дневники. Документы. М.: Русский путь, 2016, с. 11–12.
[Закрыть]. А на допросе 8 февраля Лёна сама призналась, что участвовала в “клеветнических разговорах”:
Припоминаю случай, когда сотрудница библиотеки в Кремле Синелобова в 1934 г. вела гнусные разговоры в отношении тов. Сталина, затем заявление Жашковой, также сотрудницы библиотеки, о том, что убийство тов. Кирова совершено на личной почве. Обычно при этих разговорах присутствовали и принимали участие сотрудницы Конова, Симак, Егорова, Гордеева, возможно, и другие. Кроме того, в этом составе лиц велись разговоры о порядке охраны Кремля, об изменении маршрутов прохода через Кремль наших сотрудников, делались при этом всякие предположения о причинах, вызвавших изменение маршрутов и т. п.[115]115
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 43.
[Закрыть].
Здесь Лёна вступала на зыбкую почву, чем не преминул воспользоваться следователь:
Пришлось Лёне отвечать:
В связи со строгостью охраны Кремля я высказывалась, что затрудняется совершение террористического акта против членов правительства в Кремле. Сказала я это в связи с замечанием сотрудницы библиотеки Эмсин по поводу убийства тов. Кирова, что ленинградцы всегда хвастали, что в Смольный легче пройти, чем в Кремль. Этот разговор был в присутствии (насколько я помню) Егоровой, Синелобовой, Гордеевой и еще других, фамилий которых не помню[117]117
Там же. Л. 44.
[Закрыть].
(Напомним, что библиотекарша Александра Егорова была женой начальника высшей школы им. ВЦИК комбрига Н. Г. Егорова и, насколько известно, по “кремлевскому делу” не привлекалась, как и сам комбриг, очередь которого быть отправленным под каток репрессий настала лишь в 1937 году.)
Интересовался следователь и еще одним вопросом, которому с самого начала придавалось большое значение: кто из сотрудников и при каких обстоятельствах направлялся для работы в личных библиотеках членов правительства. Лёна показала, что знает о направлении Коновой и Симак в библиотеку В. В. Куйбышева. На этом, собственно, допрос 8 февраля и закончился.
Десятым февраля датирован протокол допроса старшего библиотекаря, комсомолки П. И. Гордеевой. 28‐летняя Полина Гордеева с 1926 года работала в Кремле в библиотеке ВЦИК, а при слиянии ее с библиотекой СНК – в Правительственной библиотеке. Она подтвердила следователю Кагану, что слышала версию об убийстве или отравлении Н. С. Аллилуевой от Синелобовой и Розенфельд:
После смерти Н. С. Аллилуевой Розенфельд (бывшая дворянка) и Синелобова (брат которой работает в комендатуре Кремля) рассказывали сотрудникам библиотеки, в том числе и мне, что Аллилуева не умерла в результате болезни, а была убита или отравлена. Розенфельд также систематически рассказывала сотрудникам библиотеки различные контрреволюционные анекдоты, в которых фигурировали руководители партии и правительства. Розенфельд, Синелобова и Муханова (дворянка), до ее увольнения из библиотеки, распространяли клевету о личной жизни тов. Сталина, Молотова, Калинина и покойного тов. Куйбышева[118]118
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 89–90.
[Закрыть].
А что же Раевская, поинтересовался следователь, не распространяла ли и она клеветнические слухи? Полина ответила:
Я лично от Раевской этого не слышала, но Раевская держала себя подозрительно и производила впечатление антисоветского человека… Раевская постоянно интересовалась, в частности, расспрашивала меня, где живут в Кремле руководители партии. Она старалась узнать, где живет тов. Сталин, где находится кабинет тов. Молотова, интересовалась помещением, в котором происходят съезды и совещания. Она также проявляла интерес к вопросам охраны Кремля и заводила знакомство среди сотрудников комендатуры Кремля. В библиотеке она была близка с группой бывших людей и антисоветски настроенными лицами[119]119
Там же. Л. 90.
[Закрыть].
Последняя фраза звучит слишком неопределенно, и следователь требует уточнения. Но снова получает довольно неконкретный ответ:
С кем именно из этих людей была “близка” Раевская, зафиксировать в протоколе так и не удалось. Но зато невооруженным взглядом заметно нарочитое утяжеление формулировок, благодаря которому вполне невинные ответы приобретают довольно зловещий оттенок.
Девятого февраля тот же Каган допрашивал Наталью Бураго. Наталья Ивановна Бураго (урожденная Васильева) родилась в 1894 году в Тамбовской губернии в семье коллежского советника, преподавателя математики Ивана Ивановича Васильева (который был высочайше пожалован дворянством, то есть являлся не потомственным, а личным дворянином, так что, строго говоря, Наталью нельзя считать “настоящей” дворянкой). Окончила тамбовскую женскую гимназию, музыкальное училище, историко-филологическое отделение Высших женских курсов в Киеве. Вышла замуж за Бориса Христофоровича Бураго, инженера Гипрооргстроя, с которым, впрочем, впоследствии развелась, родив от него дочь Александру. На допросе Наталья в качестве близких знакомых по библиотеке назвала Нину Розенфельд (с которой сблизилась по совместной подработке в личной библиотеке Молотова), а также библиотекарш Е. Петрову и З. Давыдову. Нину Розенфельд она охарактеризовала как “антисоветски настроенного человека”:
Она часто рассказывала антисоветские анекдоты, в которых фигурировали руководители партии, рассказывала клеветнические слухи о тт. Сталине, Молотове, Калинине… Она рассказывала клевету о личной жизни тт. Сталина, Молотова, Калинина. Кроме того, вскоре после смерти Н. С. Аллилуевой Розенфельд передавала мне, что, по сведениям, которые у нее есть, Аллилуева умерла не естественной смертью, а ее отравил тов. Сталин… Я, Розенфельд и секретарь т. Енукидзе Минервина работали в личной библиотеке тов. Молотова. Однажды, когда мы шли вместе на квартиру тов. Молотова или возвращались с нее (точно не помню), Розенфельд рассказала эту клевету[121]121
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 48.
[Закрыть].
И вообще, утверждала Наталья, обстановка в библиотеке сложилась нездоровая:
Сплетни, слухи, антисоветские анекдоты были в ходу в библиотеке. Клеветнические слухи, о которых я показывала, были, по‐моему, известны почти всем сотрудникам. Библиотека была в этом отношении настоящей клоакой. Недаром сейчас у нас после арестов настоящая паника, и сотрудники библиотеки с удивлением спрашивают друг друга по утрам: “Вы пришли?”[122]122
Там же. Л. 48–49.
[Закрыть]
Потрясающий образчик самокритики в следовательском кабинете! Что же касается Розенфельд, то с ее помощью можно ударить и по Енукидзе.
Розенфельд была, однако, особенно антисоветски настроенным лицом. К ней, как нам всем было известно, хорошо относился А. С. Енукидзе. Розенфельд подчеркивала свои близкие отношения с ним. Я лично считала, что А. С. Енукидзе хорошо знает, что представляет собой Розенфельд, и тем не менее ее держит в аппарате[123]123
Там же. Л. 49.
[Закрыть].
Под конец на вопрос следователя, кого еще Наталья Ивановна считает антисоветски настроенными людьми, та вдобавок к Розенфельд назвала Муханову, Раевскую и… Людмилу Буркову, которую, по ее словам, принял на работу в библиотеку не кто иной, как Презент (то‐то в доносе Бурковой Михаил Яковлевич упомянут лишь один раз, да и то в нейтральном ключе). Любви к себе в коллективе доносчица не снискала…
16
Десятого февраля 1935 года (если верить чекистской датировке), после допросов Полины Гордеевой и Натальи Бураго, ударник чекистского труда следователь Моисей Аронович Каган приступил к допросу недавно арестованной Екатерины Мухановой, которая, видимо, уже была намечена чекистами в качестве одной из главных фигуранток следствия, вместо Е. Ю. Раевской. Задав стандартные вопросы о поступлении на работу в библиотеку и причинах увольнения оттуда и получив на них ответы, следователь перешел к взаимоотношениям Екатерины с Ниной Розенфельд. Выяснив, что Муханова продолжала по‐дружески с ней встречаться и после ухода из Кремля, следователь попросил ее охарактеризовать Нину Александровну. Екатерина дала следующую характеристику:
Не хотела Екатерина с места в карьер оговаривать подругу; к тому же, если сразу назвать ее человеком, настроенным антисоветски, то придется как‐то объяснять свою дружбу с антисоветчицей. Но следователь тут же вмешался, желая в корне пресечь бесполезные попытки арестованной “обмануть” следствие – не для того арестовывали Нину Александровну, чтобы доказать ее “советскость”:
Екатерина все же попыталась перевести все в бытовую плоскость:
Но для следователя все это было детским лепетом. Он тут же потребовал от Мухановой показаний о “контрреволюционных” разговорах с Розенфельд и о распространении ею “клеветы на руководство партии и правительства”. В протоколе, конечно, чекистские “методы убеждения” не отражались, но не исключено, что следователь прикрикнул на Екатерину и пригрозил ей наказанием за противодействие следствию. И Екатерина вынуждена была дать нужные показания:
Розенфельд мне передавала, что ей известно… что на самом деле Аллилуева покончила жизнь самоубийством… что самоубийство Аллилуевой было вызвано ее несогласием с политическим курсом, проводимым в стране, в результате которого якобы деревня доведена коллективизацией до обнищания; в городе населению не хватает продуктов питания и др. [Розенфельд] распространяла гнусную клевету в отношении т. Сталина, говорила, что старые и ближайшие ученики Ленина – Зиновьев и Каменев – отстранены от политической жизни, что в стране и в партии отсутствуют элементы демократии… Она восхваляла Зиновьева и Каменева, считая, что они имеют все данные находиться у руководства. Из ряда разговоров по этому вопросу с Розенфельд я вынесла заключение об ее озлобленности по отношению к т. Сталину[127]127
Там же. Л. 76.
[Закрыть].
И пришла к неутешительному выводу:
Далее следователь перешел к установлению круга лиц, разделявших “контрреволюционные” взгляды Розенфельд, и добился от Мухановой следующих показаний:
По моим наблюдениям, [о настроениях Розенфельд] должны были знать: Давыдова, Бураго и работающая в Секретариате т. Енукидзе Трещалина… Давыдова – дворянка, работает в Правительственной библиотеке, антисоветски настроенная; Бураго – дворянка, также настроенная антисоветски. Обе они передавали мне клевету в связи со смертью Аллилуевой, аналогичную той, которую мне передавала Розенфельд. Трещалина близка к Розенфельд. Сама она дочь купца. С именем Трещалиной связаны распространяемые Розенфельд и Давыдовой клеветнические слухи о личной жизни руководителей партии и правительства. Трещалиной протежирует тов. Енукидзе, который, по ее словам, к ней относится как отец родной. Мне известно с ее слов и со слов Розенфельд, что Трещалина часто посещает т. Енукидзе на даче[129]129
Там же.
[Закрыть].
Настало время и для компромата на Енукидзе:
Розенфельд сама бывала на даче у Енукидзе… с сотрудницей библиотеки Кремля Раевской, урожденной княжной Урусовой, и Трещалиной. Трещалина сообщила Розенфельд, что А. С. Енукидзе понравилась Раевская и он просил ее привезти к нему на дачу. Аналогичное приглашение от Енукидзе получила через Трещалину и Розенфельд. Это приглашение было принято, и поездка на дачу состоялась[130]130
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 77–78.
[Закрыть].
Что касается Елены Сатировны Трещалиной, то с ее именем связана одна из версий самоубийства жены Сталина. В базе данных репрессированных “Открытый список” имеются данные о ее аресте 16 января 1937 года. Она не была арестована по “кремлевскому делу” и еще присутствовала в списке сотрудников Секретариата Президиума ЦИК СССР по состоянию на 5 марта 1935 года в качестве “старшего референта по протокольным делам”[131]131
Там же. Д. 103. Л. 237–240.
[Закрыть]. Присутствует в этом списке и Ирина Калистратовна Гогуа, которая в отличие от Трещалиной все же стала фигуранткой “кремлевского дела”, но умудрилась пережить Большой террор. Много позже Ирина расскажет интервьюерше:
Я знаю обстоятельства самоубийства Нади [Аллилуевой]. Дело было, кажется, в ноябрьские праздники, я всегда путаю. Они все были у Ворошилова. И Надя сидела напротив Иосифа Виссарионовича. Он, как всегда, ломал папиросу, набивал трубку и курил. Потом скатал шарик, стрельнул и попал Наде в глаз. И вот Надя, при ее очень большой выдержанности, что‐то резко сказала ему об азиатской шутке. Он вскочил, обхамил ее по первому классу, тут же позвонил по телефону, заказал машину и позвонил Леле [Трещалиной]. А Леля Т[рещалина] работала у нас в аппарате, заведовала протокольным отделом. Говорят, во время гражданской войны где‐то на фронте у нее были какие‐то отношения с Иосифом. Леля была единственным человеком, у которого стояла вертушка. И иногда раздавался звонок, Леля бежала к Авелю [Енукидзе] и исчезала. Иосиф уехал. Надя какое‐то время побыла и ушла домой. В два часа ночи к Авелю пришел Ворошилов и сказал, что ему очень не понравилось лицо Нади, когда она уходила. Авель говорит, пойдем лучше утром. Когда я буду идти на работу, зайду обязательно. Няня детей рассказывала, что Надя пришла, прошла в детскую, разбудила детей, плакала, потом сказала, что идет спать, чтоб ее до восьми утра не будили. Выстрела никто не слышал, а когда пришли, она была мертва[132]132
Червакова И. Песочные часы: История жизни Ирины Гогуа в восьми кассетах, письмах и комментариях. Дружба народов, 1997, № 4, с. 59–104; № 5, с. 75–119. Электронное издание, https://vgulage.name/books/gogua-i-k-pesochnye-chasy-avtor-chervakova-i/, с. 83.
[Закрыть].
Как видим, воспоминания Ирины Гогуа и показания Екатерины Мухановой на следствии друг другу отнюдь не противоречат в том, что касается близкого знакомства Трещалиной и Енукидзе.
