Текст книги "Анатомия «кремлевского дела»"
Автор книги: Василий Красноперов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
19
В те же дни шли допросы по другой линии следствия – допрашивали арестованных работников комендатуры Кремля и их знакомых. Как уже говорилось, по показаниям Клавдии Синелобовой был арестован ее брат, Алексей Синелобов, порученец при коменданте Кремля. Как указано в справке, предваряющей протокол допроса, Алексей перед арестом подал рапорт об увольнении в бессрочный отпуск (возможно, “благодаря обстановке, которая сложилась из‐за плохих взаимоотношений с начальником строительства Большого Кремлевского дворца – [К. С.] Наджаровым”[162]162
Там же. Л. 17.
[Закрыть]). Его допрос 31 января 1935 года провел все тот же неутомимый Каган, который, как видно из имеющихся документов, трудился прямо‐таки по‐ударному, в поте лица. Порасспрашивав для вида Синелобова о некоторых его знакомых, следователь перешел к делу:
Синелобов, судя по протоколу, тут же признал свою вину в распространении “слуха” о самоубийстве (или отравлении) Надежды Аллилуевой. Этот слух он передавал своей жене Марии Федоровне и сестре Клавдии. Сознался он и в том, что вел “антипартийные разговоры”. И это открыло совершенно новое направление в следствии. Алексей признался, что то ли в 1931‐м, то ли в 1932 году помощник коменданта Кремля В. Г. Дорошин дал ему прочесть “завещание Ленина” и сказал при этом: “Смотри, как на самом деле обстоит правда”[164]164
Там же. Л. 18–19.
[Закрыть]. Дорошин являлся для Синелобова определенным авторитетом, так как в свое время был командиром его роты в военной школе ВЦИК в 1920–1921 гг. Вел Дорошин и другие разговоры:
Были еще три случая бесед с Дорошиным примерно в то же время; последний разговор, насколько помню, был после смерти Н. С. Аллилуевой. Эти беседы также происходили во время дежурства. Во время этих бесед Дорошин окольными путями мне говорил о партийном руководстве. Его утверждения сводились к несоответствию существующего партийного руководства завещанию Ленина. Дорошин говорил, что вот Зиновьев руководил всеми коммунистическими партиями, а теперь стал ничем. Вспоминаю еще такой разговор с Дорошиным: я у Дорошина спросил, как он думает, от чего умерла Н. С. Аллилуева, он ответил, что комендант Кремля тов. Петерсон собирал руководящий командный состав комендатуры Кремля – человек 6–7 – и сказал, что Н. С. Аллилуева застрелилась[165]165
Там же. Л. 19.
[Закрыть].
По меркам тех лет любое упоминание, а тем более обсуждение “завещания Ленина” считалось прямым троцкизмом. Неудивительно, что Ягода по результатам допроса доложил Сталину о необходимости ареста Дорошина. 4 февраля Дорошин был арестован, вместе с ним на всякий случай арестовали и единственного близкого друга Синелобова, его сослуживца по школе ВЦИК И. Д. Гаврикова, начхима 2‐го полка Московской пролетарской стрелковой дивизии, в отношении которого никаких инкриминирующих показаний запротоколировано пока что не было (странно то, что на допросе Синелобов назвал начхимом 2‐го полка МПСД совсем другого человека – некоего Ивана Васильевича Константинова). Их принялись допрашивать прямо в день ареста. Однако они не спешили признавать свою “вину”, особенно упорствовал Гавриков.
20
Как уже говорилось, Василий Григорьевич Дорошин занимал должность дежурного помощника коменданта Кремля. Родился в 1894 году в середняцкой крестьянской семье. Еще в детстве работал грузчиком, помогая отцу, затем – на телеграфе “мальчиком”, курьером. В 1914 году был призван в армию, через год дослужился до унтер-офицера. С 1918 года служил в охране Московского телеграфа, в территориальном батальоне, затем поступил на курсы командного состава. В Управлении Кремля служил с 1924 года. В кляузе на Р. А. Петерсона, написанной бывшим секретарем партбюро Управления коменданта Кремля Д. И. Антипасом 6 апреля 1935 года, Дорошин характеризуется следующим образом:
Пользовался огромным доверием Петерсона. Петерсон его посылал на самые ответственные участки охраны. Всегда оскорблял командиров и красноармейцев, называя их дураками и оловянными солдатиками. Петерсон ему присвоил персонально 10‐ю категорию, тогда как другие дежурные помощники имеют К-9[166]166
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 204.
[Закрыть].
На партийной чистке в 1929 году некоторые подчиненные действительно жаловались на грубость Дорошина, а также на якобы присущее ему стяжательство, но Дорошин эти обвинения отверг.
Протокол первого допроса Дорошина датирован 4–5 февраля 1935 года. Следователь Каган начал с вопроса, известен ли Василию Григорьевичу некий Козырев Василий Иванович. Этот Козырев до сих пор нигде в протоколах не упоминался, но сведения о нем у следствия могли быть из двух источников: 1) зачастую сразу после ареста по “кремлевскому делу” допрашивались и жены арестованных для выяснения круга знакомств арестованного; 2) у чекистов имелись кое‐какие оперативные данные, регулярно получаемые от секретных сотрудников, исправно доносивших в ОГПУ/НКВД обо всех услышанных ими подозрительных разговорах. Так что Дорошину пришлось признать факт “антисоветских” разговоров со своим земляком (оба были родом из одной деревни):
Я с Козыревым встречался довольно часто у него на квартире по Средне-Кисловскому переулку, д. № 3, кв. 9, и на моей квартире в Кремле. Козырев враждебно настроен к политике советской власти и партии. В разговорах со мной он высказывал недовольство политикой в деревне, говорил, что коллективизация проводится поспешно в ущерб интересам крестьянства. В наших беседах Козырев указывал, что внутрипартийная демократия подменена политикой зажима и диктаторством тов. Сталина[167]167
Там же. Д. 107. Л. 20.
[Закрыть].
Сознался Дорошин и в распространении “завещания Ленина”, которое он давал читать Синелобову и Козыреву. А также дал показания на коменданта Большого Кремлевского дворца И. П. Лукьянова, который, оказывается, и послужил источником рассказа о том, что
комендант Кремля тов. Петерсон собирал группу товарищей и заявил, что Аллилуева умерла неестественной смертью. После этого я имел об этом разговор с Синелобовым, который мне сказал, что Аллилуеву отравили. Я, кажется, говорил об этом с Козыревым, точно не помню[168]168
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 23.
[Закрыть].
В общем‐то, версий смерти Аллилуевой было несколько, и каждый склонялся к той или иной из них в меру своих аналитических способностей. Признался Дорошин и еще в одной “клевете”, о которой больше никто из подследственных не упоминал.
Да, я еще распространял клевету о тов. Сталине. Во время выпуска особой группы из Военной академии в Кремле состоялся банкет с участием тов. Сталина и членов Политбюро. Я нес охрану во дворце. В числе выпускаемых был командир – кавалерист Горячев. Я рассказывал кому‐то из охраны, кому точно, сейчас не помню, что на Царицынском фронте между тов. Сталиным и Горячевым была стычка, во время которой Горячев чуть не зарубил тов. Сталина шашкой[169]169
Там же.
[Закрыть].
Речь шла о комкоре Е. И. Горячеве, который действительно был в 1930–1932 годах слушателем Особой группы Военной академии им. Фрунзе. В 1938 году Горячев умер, а по некоторым данным – застрелился, опасаясь ареста. Интересно, что существует и иной вариант этой “клеветы”: действие перенесено на 7 ноября 1927 года (последнее открытое выступление оппозиции в Москве и Ленинграде) на Мавзолей Ленина, а роль Горячева отдана “троцкисту” Я. О. Охотникову (расстрелян в 1937 году).
По результатам допроса Дорошина 5 февраля были арестованы И. П. Лукьянов и В. И. Козырев. Протокол допроса Лукьянова датирован 7 февраля, но на самом деле допрашивал его 6 февраля сам Люшков.
Иван Петрович Лукьянов родился в 1898 или 1899 году. На момент ареста занимал должность коменданта Большого Кремлевского дворца (хотя в записке Д. И. Антипаса он назван помощником коменданта здания правительства). Если верить Антипасу,
на чистке партии 1933 г. установлено, что он служил у белогвардейцев, потом перешел в Красную армию, попав в плен. Жена его – дочь попа. Лукьянов являлся авторитетом для т. Петерсона, который иногда с ним советовался. После того, как было установлено, что Лукьянов служил у белогвардейцев, то, несмотря на это, Петерсон его держал при обслуживании заседаний Политбюро, СНК и квартиры тов. Сталина[170]170
Там же. Д. 103. Л. 204.
[Закрыть].
Из записки Антипаса также узнаем о случае “сожительства Лукьянова с подчиненной ему уборщицей”[171]171
Там же. Л. 210.
[Закрыть].
На допросе Лукьянов показал, что знал про разговоры о “завещании Ленина”, и уточнил, что в них принимали участие помощник коменданта Кремля И. Е. Павлов и начальник АХО Управления комендатуры Кремля П. Ф. Поляков. Лукьянов знал Дорошина и Павлова по совместной учебе в школе ВЦИК, а Полякова – по работе в Кремле. Уточнил он также сведения о тайном совещании, созванном Петерсоном:
В день смерти Н. С. Аллилуевой комендант Кремля тов. Петерсон собрал у себя в кабинете меня, секретаря парторганизации комендатуры Кремля Веркунича Ивана Евдокимовича и остальных членов бюро партколлектива комендатуры, фамилии которых сейчас не помню, и сказал нам по секрету, что Аллилуева умерла неестественной смертью[172]172
Там же. Д. 107. Л. 24.
[Закрыть].
Вообще, судя по записке Антипаса, в случаях, когда происходили какие‐нибудь важные политические события, Петерсон всегда сначала собирал своих ближайших сотрудников и информировал их, а уже затем более широкий круг сослуживцев. В число близких ему лиц входили начальники отделов Управления – П. И. Озеров (комендант здания правительства), Лукьянов (комендант БКД), И. А. Поляков (Строевой отдел), П. Ф. Поляков (АХО), Н. Н. Мищенко (Секретный отдел), Ф. И. Тюряков (Гражданский отдел), – и дежурные помощники коменданта Дорошин и Павлов. Очевидно, входил в этот ближний круг и тогдашний секретарь парторганизации УКМК И. Е. Веркунич.
Хитрый Люшков добился от Лукьянова признания вины в том, что тот,
И тут же крепко вцепился своей жертве в горло: признает ли Иван Петрович, что “троцкисты” вели в Кремле контрреволюционную работу? Что они входили в контрреволюционную троцкистскую группу, в которой и сам Иван Петрович участвовал? Люшков жестко давил на подследственного:
Показаниями обвиняемого Дорошина и вашим личным признанием установлено, что вы являлись участником контрреволюционной клеветнической беседы, направленной против руководителей ВКП(б), которую вы сами характеризуете как троцкистскую. Между тем вы отрицаете наличие троцкистской группы и ваше участие в ней. Следствие констатирует, что ваши показания противоречат фактической стороне дела, и настаивает на правдивом ответе на вопрос о вашей принадлежности к к.‐р. троцкистской группе[174]174
Там же. Л. 26.
[Закрыть].
Теперь Лукьянову оставалось открещиваться от участия в разговорах, которые вели члены троцкистской группы, хотя ясно было, что следствие ему не поверит. Последний вопрос следователя на допросе звучал так:
Лукьянов дал на этот вопрос положительный ответ, наверное не вполне отдавая себе отчет, что это был стандартный подход к обвинению в терроре “через намерение”.
Получив показания Лукьянова о “контрреволюционной группе”, чекисты серьезно взялись за Дорошина. Очередной его допрос провел следователь Каган 7 февраля. Он предъявил Дорошину следующий фрагмент показаний Лукьянова:
Участниками клеветнической беседы, направленной против тов. Сталина, являлись… Дорошин… Павлов… [П. Ф.] Поляков… Эта беседа велась после XVI съезда партии в здании комендатуры Кремля, в комнате дежурного помощника коменданта. Во время этой беседы Дорошин или Поляков (точно не помню) свои контрреволюционные клеветнические выпады против тов. Сталина подкрепляли ссылками на имеющееся у них так называемое завещание Ленина[176]176
Там же. Л. 23.
[Закрыть].
Дорошину пришлось признать факт разговора, после чего он, что называется, “поплыл”. Охарактеризовав Павлова и Полякова как “неустойчивых членов партии”, которые “пьянствуют и морально разложились”, Дорошин перешел к жесткой самокритике, словно бы копируя булгаковского персонажа Николая Ивановича Босого на допросе в ОГПУ: “Господь меня наказует за скверну мою… брал! Брал, но брал нашими советскими! Прописывал за деньги, не спорю, бывало. Хорош и наш секретарь Пролежнев, тоже хорош! Прямо скажем, все воры в домоуправлении”.
Вообще обстановка в комендатуре Кремля не способствовала повышению боевой дисциплины, личной выдержки и преданности партии личного состава. Скажу больше, что командный состав любой воинской части в вопросах дисциплины, выдержки, идеологической устойчивости стоит выше командного состава комендатуры Кремля, хотя она должна являться образцом железной дисциплины и беззаветной преданности партийному руководству. Я лично этим и объясняю положение, при котором названная выше группа: я – Дорошин, Лукьянов, Павлов и Поляков скатились на антипартийные контрреволюционные позиции. Я считаю, что мой арест безусловно правилен и поможет оздоровлению обстановки в комендатуре Кремля[177]177
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 29.
[Закрыть].
Как известно, показания управдома Босого привели к аресту секретаря правления Пролежнева. Точно так же вышеприведенные показания Дорошина привели к аресту И. Е. Павлова и П. Ф. Полякова.
Следователь поинтересовался, в чем выражалась недостаточная дисциплинированность командного состава комендатуры Кремля, и получил следующий ответ:
Речь шла, по словам Дорошина, о списке семнадцати особо охраняемых членов и кандидатов Политбюро, а также иных “руководящих партийно-советских работников”.
Что же касается секретной сигнализации, то
Возложив ответственность за плачевное состояние охраны и сигнализации на коменданта Петерсона, который “оторван от работы комендатуры”, и на его заместителя Б. П. Королева, “бюрократа, не способного улучшить систему охраны”, Дорошин вновь заговорил о своем перерождении (под влиянием “обработки” его Козыревым в 1933 году), “потере элементов партийности” и переходе на контрреволюционные троцкистские позиции. Под конец следователю Кагану удалось получить от Дорошина важное признание:
Признаю себя виновным в том, что, будучи обработанным Козыревым в троцкистском направлении, я совместно с Лукьяновым, Павловым, Поляковым и Синелобовым фактически составляли троцкистскую группу в комендатуре Кремля и вели контрреволюционную пропаганду против руководства ВКП(б)[181]181
Там же. Л. 32.
[Закрыть].
Правда, Дорошин отрицал наличие у “группы троцкистов” определенной цели, но для следствия установить эту цель было делом техники. Зафиксировав в протоколе наличие группы, следствие позаботилось о немедленном аресте еще не арестованных ее членов. Вечером 9 февраля 1935 года чекисты арестовали И. Е. Павлова и П. Ф. Полякова (в базе данных репрессированных указана дата ареста Павлова – 10 февраля, но, скорее всего, за ним все‐таки пришли в ночь с 9‐го на 10‐е, так как именно десятым февраля оформлен первый его допрос).
Меж тем допрос Дорошина продолжился 8 февраля. На этот раз Василия Григорьевича допрашивал сам начальник СПО Молчанов. Начал он с важнейшего вопроса: что из себя представляет упоминавшийся на прошлом допросе “список 17‐ти”. Странно, конечно, что высокопоставленный чекист был не в курсе, что это за список, – а если знал, зачем спрашивал? Может быть, чтобы подчеркнуть для Сталина вскрытые чекистами вопиющие недостатки в работе кремлевской охраны? Дорошин повторил ответ, данный им на предыдущем допросе, добавив:
Этот список ведется дежурным по управлению комендатуры Кремля и дежурным помощником комендатуры Кремля. Представляет из себя зашифрованную таблицу под номерами, обозначающими фамилии… По зашифрованному цифрами списку мы (я имею в виду дежурных помощников коменданта Кремля и дежурного по управлению Кремля) отмечаем въезд в Кремль указанных в списке лиц, выезд их из Кремля и местопребывание в Кремле. Получаем мы сведения о въезде, выезде и местопребывании путем сообщений в дежурную комендатуру по телефону от охраны с постов. Также по этим спискам получает извещения от постов охраны дежурный по управлению Кремля… Список введен по приказанию заместителя коменданта Королева. Хранится он на столе у дежурного по управлению и дежурного помощника и после суточного дежурства докладывается Королеву[182]182
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 34.
[Закрыть].
Не вполне понятно, какой именно вред могла нанести расшифровка этого злосчастного списка, который и придуман‐то был, скорее всего, лишь для удобства докладов о перемещениях охраняемых лиц, – можно лишь отметить, что фактически она никак не отразилась на безопасности внутри Кремля.
Под конец допроса Молчанов вернулся к показаниям о Козыреве. Дорошин показал, что с Козыревым он встречался и после 1933 года – и в 1934‐м, и в 1935‐м, и настроения Козырева по‐прежнему оставались антипартийными[183]183
Там же. Л. 35.
[Закрыть]. Неожиданно притянутый к делу Козырев, как уже говорилось, был арестован еще 5 февраля, и чекисты готовились к его допросу – с появлением Козырева в числе фигурантов открывалось еще одно новое, чрезвычайно перспективное направления следствия.
21
Но перед тем, как взяться за Козырева, чекисты 6 февраля допросили друга Дорошина И. Д. Гаврикова (правда, машинописная копия протокола допроса, направленная Сталину, почему‐то датирована 8 февраля). Гавриков являл собой тип разгильдяя. Хотел связать свою карьеру с ОГПУ, но был изгнан из школы Транспортного отдела за спекуляцию товарами из закрытого ведомственного кооператива. Да и на партсобрании там выступил неудачно – чуть не обвинили в троцкизме. По службе продвигался медленно, но вместо того, чтобы работать над собой, – “потерял партийную линию”, то есть начал крепко выпивать. В 1932 году был направлен на курсы переподготовки комсостава запаса, а потом – на должность комвзвода во 2‐й полк Московской пролетарской стрелковой дивизии, где через год стал начхимом. На допросе Гавриков подтвердил следователям Кагану и Сидорову факты “троцкистских” разговоров с Синелобовым. Дорошина, Павлова и Полякова Гавриков знал по совместной учебе в школе ВЦИК. Когда следователи перешли к обвинениям, состоялся поразительный диалог, чрезвычайно ярко характеризующий не в меру простоватого Гаврикова:
ВОПРОС: Разве вам не ясно, что и ваши беседы с Синелобовым, и беседы Синелобова в Кремле с Дорошиным, Павловым и другими, имевшие троцкистский характер, являются доказательством фактического существования группы двурушников-троцкистов?
ОТВЕТ: Я не считал и не считаю двурушничеством, если члены партии между собой в узком кругу своих людей ведут откровенные беседы, в которых отходят от партийных установок. У себя дома, в узкой товарищеской среде, можно беседовать откровенно по всем вопросам. Другое дело – на службе или на партийном собрании.
ВОПРОС: Значит, вы считаете допустимым для себя говорить на партийном собрании одно, а в беседе с товарищами другое, расходящееся с линией партии?
ОТВЕТ: Я не вижу в этом двурушничества, не вижу ничего недопустимого для члена партии. Я считаю, что обязанностью члена партии является – придерживаться партийной линии на службе, на собрании, на кружке, а дома и с товарищами я свободен откровенно говорить, что думаю[184]184
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 40–41.
[Закрыть].
Неизвестно, на самом ли деле Гавриков ляпнул такое, или следователи Каган и Сидоров, эдакие чекистские Ильф и Петров, сочинили этот диалог для единственного читателя. Могло быть и так и эдак. Как бы то ни было, но следователи тут же навесили на Гаврикова ярлык “двурушника и предателя в рядах партии”. Сопротивление Гаврикова следствию, о котором писал Ягода 5 февраля[185]185
Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 602.
[Закрыть], было сломлено. Ему ничего не оставалось, как пообещать следователям в дальнейшем давать откровенные показания.
22
Теперь можно было приступать к допросу Козырева. Под протоколом допроса от 9 февраля 1935 года[186]186
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 51–60.
[Закрыть] стоят подписи Г. С. Люшкова и Г. А. Молчанова – значит, в основном вел допрос, скорее всего, Люшков как младший по должности. На момент ареста 36‐летний Василий Иванович Козырев учился на 4‐м курсе Военно-химической академии РККА, а до этого работал в Военно-химическом управлении армии. Люшков начал с выяснения круга знакомств Козырева. Чуть ранее была допрошена его жена, которая наверняка рассказала следователям о том, с кем Козырев был дружен, так что Василию Ивановичу было бы трудно отвлечь внимание следствия от своих знакомых, даже если бы он этого и хотел. Поэтому Козырев в числе прочих вынужден был назвать В. Г. Дорошина и М. К. Чернявского, работника Разведупра Генштаба РККА, которого знал еще с 1921 года по совместной учебе на химических курсах РККА в Москве. Последнему суждено было сыграть одну из главных ролей в поставленном чекистами спектакле, премьера которого с успехом прошла в “театре одного зрителя” – вот только актеров убивали и пытали по‐настоящему…
Назвать‐то Козырев своих знакомых назвал, но охарактеризовал их всех как “крепких, выдержанных большевиков”, за которыми он не замечал никаких “уклонов от генеральной линии партии”. Следователи тщетно пытались добиться признаний в контрреволюционной деятельности – Козырев хоть и повинился в том, что были у него в 1930 году “сомнения в правильности линии партии” применительно к коллективизации, что он был “двурушником в партии”, что вел с Дорошиным разговоры о расхождении с позицией партии по коллективизации, и даже признал “распространение клеветы” об “отравлении” Аллилуевой, но продолжал категорически отрицать обвинения в троцкизме. Тем не менее в протоколе оказался зафиксирован ряд лиц, разработка которых могла помочь расширить охват следствия (судя по всему, именно такую задачу ставили себе чекисты в тот момент): преподаватель Военно-химической академии Г. Б. Либерман, инженер А. М. Гусев, слушатель Военно-химической академии А. М. Сосипатров – последние двое бывали у Козырева в гостях (забегая вперед, скажем, что последующие аресты этих лиц практически не повлияли на ход следствия).
Протокол допроса Козырева заканчивается на зловещей ноте вопросом следователя:
Признаете ли вы, что систематически распространяемая вами и вашими единомышленниками клевета против руководителей ВКП(б) вызывала озлобление и порождала в среде ваших единомышленников террористические настроения в отношении руководителей ВКП(б)?[187]187
РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 60.
[Закрыть]
Как мы помним, допрошенный ранее И. П. Лукьянов ответил на этот вопрос положительно, не отдавая, по‐видимому, себе отчета в том, что если в протоколе появилась “озлобленность”, то очень скоро будут предъявлены и обвинения в терроризме. Козырев это понимал и поспешил ответить на вопрос отрицательно. Но было ясно, что следствие все равно не остановится на достигнутом и сделает все возможное, чтобы добыть у подследственного признание в террористических намерениях. В дальнейшем Козырева передали следователю Дмитриеву, опытному чекисту из Экономического отдела ГУГБ, который продолжил дело, начатое ответственными работниками СПО.
