Текст книги "Анатомия «кремлевского дела»"

29

Ближе к концу февраля были произведены дополнительные аресты (точных дат мы не знаем, остается лишь делать осторожные предположения). НКВД продолжал расширять круг подследственных. Арестовали, наконец, брата Каменева, Николая Борисовича Розенфельда. Арестовали, как уже говорилось, знакомую Мухановой по дому отдыха ГАБТа Т. П. Денисову, а также ее бывшего сожителя и сослуживца по Правительственной библиотеке Владимира Барута. Взяли и 30‐летнюю Анечку Никитинскую, машинистку-корректора из аппарата ЦИК, которой Енукидзе в 1933 году адресовал письмо из немецкой клиники, где он поправлял здоровье[242]242
  Там же. Д. 103. Л. 130–131.


[Закрыть]. Письмо это, по‐видимому, было изъято НКВД при обыске у Никитинской (так же как при обыске у М. Я. Презента было изъято аналогичное письмо Енукидзе, в котором тот передавал через Михаила Яковлевича привет “миленькой моей Аничке-дуре-дуровне”[243]243
  Там же. Л. 132–133.


[Закрыть]). Никитинская уволилась из Секретариата Президиума ЦИК СССР 26 июня 1934 года и на момент ареста числилась домохозяйкой. (Мы не можем со стопроцентной уверенностью утверждать, что второй ее муж, Ибрагим Вениаминович Яхнин, приходился родным братом Эсфири Вениаминовне Яхниной, по воле судьбы ставшей близкой подругой Павла Ольберга, который, в свою очередь, был младшим братом зловещего “эмиссара Троцкого” Валентина Ольберга, одного из 16 подсудимых на Первом московском открытом процессе “объединенного троцкистско-зиновьевского террористического центра” 1936 года; однако идентичность отчеств и фамилий является весомым аргументом в пользу такой гипотезы; если она когда‐нибудь подтвердится, то можно будет в очередной раз изумиться одному из невероятных совпадений, какие порой преподносит нам жизнь.) Поводом для ареста Никитинской послужили показания Мухановой (полученные еще 16 февраля и подтвержденные 23‐го) о том, что “шпионке” Бенгсон было известно о существовании Анны Ивановны и ее более тесном, чем следовало, знакомстве с Енукидзе. Больше повезло подруге Никитинской, машинистке секретной части Секретариата Президиума ЦИК Евдокии Сколковой, которую, похоже, не тронули, хотя Енукидзе в упомянутом письме и ей передавал привет, да и в протоколах допроса ее фамилия упоминалась – правда, в нейтральном ключе.

Двадцать восьмого февраля 1935 года следователь Каган под руководством Агранова и Люшкова допросил Николая Розенфельда. Видимо, в анкете арестованного Николай Борисович зачем‐то указал, что “автоматически выбыл из партии” в 1920 году, что дало повод Кагану обвинить его в неискренности. Николай Борисович вынужден был признать, что в партии он вообще не состоял. В 1923 году, когда был создан Институт Ленина и его директором назначен Лев Каменев, Николай Борисович начал работать под крылом у сановного брата. В 1926 году Каменев из‐за участия в оппозиции лишился высоких постов в СНК и СТО РСФСР, был снят с поста директора института, назначен наркомом торговли, а потом и вовсе отправлен полпредом в Италию. Пришлось увольняться из Института Ленина и Николаю Борисовичу, но Каменев все же устроил его к Д. Б. Рязанову в Институт Маркса – Энгельса. Там Николай Борисович, по его собственному признанию, числился до начала 1931 года, то есть до ареста Рязанова и слияния ИМЭ с Институтом Ленина, хотя уже с 1929 года он параллельно работал в Музее западной живописи и в Объединенном научно-техническом издательстве. После возвращения Каменева из минусинской ссылки в конце 1933 года, восстановления его в партии и назначения на пост директора издательства “Академия”, Николай Борисович стал заключать с этим издательством договора на оформление книжной продукции. Так продолжалось вплоть до ареста.

Когда арестовали его сына Бориса и бывшую жену Нину Александровну, Николай Борисович пытался предпринять все, что было в его силах, чтобы выручить родственников. Будучи в близких отношениях с сыном Юрия Нахамкиса-Стеклова Владимиром, Николай Борисович (по показаниям друга семьи Розенфельдов М. В. Королькова) позвонил тому на квартиру. К телефону подошла жена Стеклова-старшего, которая посоветовала обратиться за помощью к Енукидзе (сам Ю. М. Стеклов работал в ЦИК СССР и был ответственным редактором ведомственного журнала “Советское строительство” и заместителем председателя Комитета по заведыванию учеными и учебными учреждениями). Николай Борисович, не зная, как ему поступить, отправился к бывшей жене брата – Ольге Каменевой, чтобы посоветоваться с ней. Ольга Давыдовна (по ее словам) отговорила от звонка Енукидзе, хотя Николай Борисович ни о чем таком Авеля Сафроновича просить не собирался, а хотел лишь узнать причину ареста родных.

А уж когда Николай Борисович сам оказался на допросе лицом к лицу с верхушкой ГУГБ и СПО (в лице Агранова и Люшкова), он и вовсе пал духом. Трудно с уверенностью судить по протоколу допроса, но все же можно предположить, что он, будучи человеком нежного душевного склада (или попросту “тюфяком”, как назвал его Зиновьев в своих тюремных записках), был не в силах противостоять грубому нажиму следствия. Будучи спрошен следователями о связи с братом Львом, Николай Борисович сначала ответил, что “эта связь имела бытовой и родственный характер, политического в ней ничего не было”[244]244
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 196.


[Закрыть]. Но стоило следователям цыкнуть на него, и он тут же признался, что “в действительности… разделял политические взгляды Каменева, которые он защищал в своей борьбе с партией”[245]245
  Там же.


[Закрыть]. Следователи поднажали еще, и Николай Борисович поспешно добавил:

Признаю, что, разделяя политические взгляды Каменева, я вел контрреволюционную деятельность… В 1927 г. я делал, размножал, распространял ряд рисунков контрреволюционного характера, направленных против руководства ВКП(б)[246]246
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 196–197.


[Закрыть].

Но следователи, пользуясь моментом, продолжал давить: не только в 1927‐м, но и в 1929‐м, и в 1931‐м! При этом они предъявляли растерявшемуся подследственному его же сатирические рисунки “Чердак”, “Обзор на неделю” и т. д., вынуждая того вновь и вновь сознаваться в антисоветской и контрреволюционной деятельности. В итоге добились того, чего хотели, – признания, что Николай Борисович придерживался контрреволюционных взглядов до дня ареста. Назвал он и лиц, в основном известных художников и искусствоведов, которым показывал свои рисунки (только один из них, художник Б. Л. Лопатинский, был впоследствии арестован по “кремлевскому делу” и получил от ОСО 3 года ссылки). Следователи не забыли зафиксировать в протоколе, что среди этих лиц был и брат Николая Борисовича – Лев Каменев.

Далее последовали вопросы о сыне Борисе и бывшей жене. Несчастный Николай Борисович опять предпринял робкие попытки сопротивления, пытаясь представить Бориса аполитичным, но вновь потерпел неудачу. Пришлось показать, что сын – бывший троцкист, получал троцкистскую литературу от матери, приносившей ему иностранные книги и газеты из Правительственной библиотеки. Попали в протокол и товарищи сына – Сергей Седов (младший сын Троцкого) и студент-медик Л. Я. Нехамкин, – которые якобы разделяли троцкистские убеждения Бориса (и благодаря этому открылось новое, “молодежное”, направление следствия). Затем переключились на мать Бориса, и Николай Борисович показал, что Нина Розенфельд “говорила… в связи со смертью Аллилуевой, что Аллилуева умерла неестественной смертью и что виновником ее смерти является Сталин”. Тут же был упомянут и друг семьи, “клубный работник” М. В. Корольков, который присутствовал при антисоветских разговорах. Корольков был впоследствии арестован, и в доступных нам материалах следствия имеется целых семь протоколов его допросов, что позволяет считать его одним из ключевых фигурантов “кремлевского дела”.

Весь ход допроса подвел Николая Борисовича к пониманию, что положение его ужасно и так просто от него не отстанут. Поэтому иного способа облегчить свою участь, кроме сотрудничества со следствием, он не видел – да и не было его. Мучительно было давать показания против близких людей, но сил сопротивляться не было, и пришлось признать, что группа лиц, состоявшая из него самого, его сына и бывшей жены, “распространяла клевету в отношении руководства ВКП(б) и главным образом Сталина”. Это, конечно же, “имело задачей вызвать озлобление против Сталина и создать атмосферу гнева и ненависти вокруг него”. И, сломленный окончательно, Николай Борисович в угоду следствию оговорил себя и других в надежде, что мучения прекратятся и допрос будет закончен:

Я все время, вплоть до моего ареста, являлся врагом советской власти. Распространяя пасквили – контрреволюционные рисунки – на Сталина, участвуя в распространении клеветнических слухов в отношении его, я активно способствовал созданию атмосферы ненависти против Сталина[247]247
  Там же. Л. 204.


[Закрыть].

Но следователи поняли, что надо давить еще. Мучения продолжились, пришлось сознаваться самому и уличать других и в более тяжких преступлениях:

Еще в 1932 г., после высылки Каменева и Зиновьева, Н. А. Розенфельд мне заявила о необходимости убийства Сталина, причем она сказала, что сама готова была бы убить Сталина. Она считала, что у руководства страной должны стоять Каменев и Зиновьев. Н. А. и Б. Н. Розенфельды неоднократно указывали, что страна находится на краю гибели, что виновником этого положения является Сталин и что поэтому его необходимо уничтожить. Борис Розенфельд разделял взгляды матери[248]248
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 204.


[Закрыть].

Так слабохарактерного Николая Борисовича вынудили дать показания на собственного сына и бывшую жену как на потенциальных террористов. Возможно, в нем жила надежда, что за одни лишь намерения кара не будет излишне суровой. Поэтому аналогичные показания дал он и на самого себя.

Террористические намерения Н. А. Розенфельд я полностью разделял. Когда я писал свои пасквили-рисунки на Сталина, у меня тоже появлялись террористические намерения в отношении Сталина. При этом я сам себе ставил вопрос: могу ли я лично убить Сталина. Я приходил к выводу, что лично я не был бы в состоянии это сделать. Однако считал, что это убийство необходимо совершить. Считаю необходимым отметить еще один факт, а именно: после убийства Кирова, в то время, когда вся страна была в трауре, меня смерть Кирова совершенно не тронула. Это вытекало из моих террористических настроений[249]249
  Там же. Л. 205.


[Закрыть].

Николай Борисович был женат вторым браком на Елене Васильевне Легран. Елена Васильевна, по утверждению ее первого мужа, разведшегося с ней еще до революции, происходила из рабочей семьи (можно предположить, что она являлась родной сестрой Бориса Васильевича Леграна, советского партийного деятеля, дипломата с бурным прошлым, впоследствии руководившего Государственным Эрмитажем в 1930–1934 годах). Вступила в партию в 1917 году, в первые годы революции работала в Смольном, затем, после переезда правительства в Москву, в секретариате ЦК ВКП(б) (как минимум до конца 1933 года) и позже в “Правде”. На момент ареста Н. Б. Розенфельда Елена Васильевна уже нигде не работала, получая пенсию по инвалидности. От первого мужа, Леона Евграфовича Хосроева, у нее было двое детей – Юрий Львович (Леонович) и Мария Львовна (Леоновна). Под давлением следователей Николай Борисович, испытывая, очевидно, изрядные мучения, вынужден был сообщить под протокол компрометирующие сведения о своем пасынке:

…Сын моей второй жены Легран – Юрий Львович Легран, 25 лет от роду, беспартийный, шофер по профессии, находящийся сейчас в Ташкенте и проживавший в Москве в 1934 г. без прописки у меня, – неоднократно в присутствии меня, своей матери и своей сестры комсомолки Марии Львовны Легран высказывал контрреволюционные настроения. Он говорил, что всех большевиков надо вырезать, заявляя: “Когда же большевиков начнут резать?” При этом он высказывал свои злобные контрреволюционные настроения в отношении Сталина и говорил о необходимости убийства Сталина. Он постоянно сравнивал царский строй с советским строем, причем указывал на преимущества царского строя. Юрий Легран 3–4 года тому назад был связан с контрреволюционером Врангелем, отпрыском рода барона Врангеля, впоследствии сосланным ОГПУ за контрреволюционную деятельность. Юрий Легран высказывал свое желание бежать за границу. Его сестра – Мария Львовна Легран резко спорила со своим братом, возражала против его контрреволюционных настроений, причем брат ее избивал. Она была буквально им терроризирована. Мать Ю. Леграна – Елена Васильевна принимала все меры против настроений сына и порвала с ним[250]250
  Там же. Л. 205–206.


[Закрыть].

После этого Николай Борисович показал, что его сын Борис, “возможно”, бывал в Кремле и, в частности, в Правительственной библиотеке.

Из знакомых своей бывшей жены Николай Борисович особо отметил Екатерину Муханову, указав, что та была “полностью в курсе террористических намерений” Н. А. Розенфельд. Также он “вспомнил”, что после увольнения Мухановой из Кремля встал вопрос о пребывании на кремлевской работе и самой Нины Александровны, но с помощью Енукидзе этот вопрос удалось уладить.

Протокол допроса Н. Б. Розенфельда от 28 февраля заканчивается мощным аккордом: на вопрос следователей о том, знал ли Каменев о “контрреволюционной деятельности” Николая Борисовича, тот ответил:

Я систематически передавал Каменеву информацию о политических настроениях среды, в которой я вращался. Я рассматривал себя как платного агента Каменева, который на протяжении всех лет революции устраивал меня на работу и помогал мне материально. Моя информация носила характер инсинуаций и клеветы против руководства партии и советской власти. Я был в курсе вражды, которую питал Каменев к Сталину. Каменев был для меня абсолютным авторитетом, и его враждебное отношение к Сталину прямо влияло на формирование моих контрреволюционных и террористических настроений[251]251
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 207–208.


[Закрыть].

Таким образом, благодаря искусным следовательским формулировкам чекисты получили прямой выход на Каменева.

30

Бывший член Политбюро Лев Борисович Каменев был видной фигурой на советской политической арене. Он родился в семье выкреста Бориса Розенфельда, окончившего Петербургский технологический институт и сделавшего успешную карьеру в Тифлисе. Отец приложил все усилия для того, чтобы Лев получил хорошее образование, устроив его в Московский университет, но тот вскоре был изгнан оттуда за организацию студенческой демонстрации. Тогда Льва, успевшего и в тюрьме немного посидеть, родители отправили за границу, и поездка 1902 года оказалась более чем плодотворной – он познакомился с Лениным и со своей будущей первой женой – сестрой Троцкого Ольгой Бронштейн. И стал партийным деятелем, одним из фаворитов Владимира Ильича. Он то возвращался в Россию, то вновь уезжал. В 1914 году он был в очередной раз арестован, но выйти под залог, как в прошлые разы, не получилось из‐за отсутствия нужной суммы, и Каменев отправился в ссылку в Туруханск, где уже находился Сталин. Политический союз Каменева со Сталиным (и с другим ленинским фаворитом Зиновьевым) позже сыграет огромную роль в борьбе большевистских верхов за власть.

Из ссылки удалось освободиться только благодаря Февральской революции. Сталин и Каменев приехали в Петроград и взяли на себя руководство “центральным органом” большевиков – газетой “Правда”. Теперь Каменев играл одну из важнейших ролей в партии. В апреле 1917‐го, уже после приезда Ленина из эмиграции, Каменев был избран в ЦК. Конечно, у Каменева бывали разногласия с Лениным, порой доходило чуть ли не до исключения из партии (когда Каменев с Зиновьевым выступили против октябрьского вооруженного восстания, считая, что власть надо брать через советы и выборы в Учредительное собрание), но Ленин не любил разбрасываться преданными ему кадрами. После революции Каменев назначался на ответственные посты – сначала председателя ВЦИК, потом – Моссовета. Вскоре после взятия большевиками власти был момент, когда он утратил свое членство в ЦК (опять‐таки из‐за разногласий с Лениным), но вновь обрел его и даже был избран членом Политбюро. Когда Ленин заболел, Каменев вступил в союз с Зиновьевым (тот занимал посты председателя Ленсовета и Коминтерна) и Сталиным ради борьбы с Троцким, которого многие старые большевики считали выскочкой и чужаком в партии. В 1923 году, можно сказать, на пике своего могущества, Каменев знакомится с Татьяной Глебовой, которая позже станет его второй женой. Лев Борисович, как и Зиновьев, в своем воображении видел себя опытным и сильным политиком, но в этом он глубоко заблуждался. После смерти Ленина, на котором держалось шаткое равновесие в верхних эшелонах власти, Сталин стал упорно теснить своих конкурентов, поочередно пользуясь при этом их же услугами. В союзе с Каменевым и Зиновьевым был оттеснен от реальной власти Троцкий, затем настал черед Каменева и Зиновьева – их Сталин потеснил уже в союзе с “любимцем партии” Бухариным. Зиновьев и Каменев пытались противодействовать Сталину силами организованной ими так называемой ленинградской, а потом и объединенной (с Троцким) оппозиции, и Каменев на XIV съезде партии произнес свою знаменитую фразу о том, что “товарищ Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба”. Но Сталину, который умел и маневрировать, и действовать решительно, удалось дважды разгромить оппозиционеров – причем во второй раз был разбит и примкнувший к ним Троцкий. К 1927 году Каменев с Зиновьевым полностью проиграли борьбу за наследие Ленина, а после XV съезда лишились всех своих постов, кремлевских квартир и членства в партии и были отправлены в ссылку в Калугу (а Троцкого выслали в Алма-Ату, а впоследствии – за рубеж). И началась череда унижений, которые были бы невозможны при жизни Ленина. Каменев (как и Зиновьев и многие другие бывшие руководители) был безвозвратно отравлен фимиамом власти и не представлял себе жизни вне партии – он превратился бы в жалкого и безвластного “обывателя”, в объект презрения настоящих партийцев. Лев Борисович привык считать себя человеком особого, высшего сорта, имеющим право распоряжаться судьбами “обывателей”-муравьев, ползающих где‐то там внизу, у его ног. Даже став ссыльным, он не отказался и уже не мог отказаться от этого мироощущения. И через унижение готов был “на брюхе приползти” обратно в партию. Если при этом надо было публично покаяться и отречься от былых взглядов – не беда. Лишь бы вновь встать в одну шеренгу с вершителями человеческих судеб. Покаяние и отречение состоялось в виде статей в “Правде” с осуждением Троцкого и одобрением текущей линии партии, и по прошествии полугода Каменев был восстановлен в ВКП(б), возвращен из ссылки и назначен начальником Научно-технического управления ВСНХ СССР. Но после неосторожного разговора с Бухариным получил партийное порицание и весной 1929 года был переведен на пост председателя Главного концессионного комитета при СНК СССР. Оба поста были малозначительными, а условия работы были таковы, что Каменев на службе просто просиживал штаны, ничем толком не занимаясь. Но Лев Борисович продолжал считать себя важным политическим деятелем, который лишь в силу неудачно сложившихся обстоятельств временно отстранен от рычагов власти и непременно вернется к ней при первой же возможности – ведь без него никак не обойдутся во время экономического и политического кризиса, который неумолимо надвигался.

Наступала эпоха “великого перелома” – Сталин готовился к сплошной коллективизации крестьянских хозяйств. Однако почему‐то не спешил звать на помощь бывших оппозиционеров. Страна вступила в кризис, а к обязанностям Каменева добавилось всего лишь руководство издательством “Академия”. Все же это было ближе к интересам Льва Борисовича, не связанным с партийной работой, чем концессии, и он погрузился в издательское дело и сочинение предисловий к издаваемым книгам. Но кризис бушевал, свирепствовал голод, страна была охвачена крестьянскими восстаниями, и Каменев не мог совсем отвлечься от политики. На отдыхе в Гаграх он встречался и вел беседы с опальными партийными деятелями, а дачу в Ильинском делил с Зиновьевым. В середине сентября 1932 года Зиновьев передал ему для ознакомления “рютинскую платформу” с зубодробительной критикой Сталина. Но Рютин и его сообщники вскоре были арестованы ОГПУ, и чекисты легко установили, кто именно успел познакомиться с документом. В начале октября 1932 года Зиновьев и Каменев были вызваны на допросы в ЦКК, по результатам которых их вновь исключили из партии и отправили в ссылку. Каменев поехал в Минусинск. Амбиций у него поубавилось, но жизнь “вне партии” по‐прежнему была невыносима. Настало время вновь “ползти на брюхе”. В апреле 1933 года было написано письмо в ЦК и ЦКК с просьбой о восстановлении в партии. Человек, который несколько лет назад публично отказывал генсеку в праве быть вождем партии, теперь объявлял Сталина преемником Ленина, каялся за то, что посмел допускать критику личности вождя, и признавал ошибочность и даже преступность своей прошлой политической деятельности. Аналогичную челобитную подал и Зиновьев. Вождь смилостивился, письма были напечатаны в “Правде”, членство в партии возвращено. Бывшим оппозиционерам даже дали возможность выступить на XVII съезде ВКП(б) с критикой своих прошлых ошибок и восхвалением партийного руководства. Появились ли у Каменева вновь надежды на возвращение в политику? Но “съезд победителей” состоялся в начале 1934 года, а в конце года произошло убийство Кирова, запустившее процесс физической ликвидации Сталиным “побежденных” – бывших вождей оппозиции, первыми из которых были арестованы Каменев и Зиновьев.