Текст книги "Анатомия «кремлевского дела»"

31

Первого марта вновь допрашивали Нину Розенфельд. Видимо, после проведенных в СПО совещаний план чекистской работы был несколько уточнен. За Ниной Александровной закрепили новых следователей – начальника ЭКО ГУГБ Л. Г. Миронова и его подчиненного И. И. Чертока (наверное, у Кагана уже кругом шла голова от бесчисленных допросов и его решили немного разгрузить). После ряда вступительных вопросов следователь Черток потребовал показаний о Екатерине Мухановой. И если раньше Нина Александровна делала робкие попытки защитить Екатерину, утверждая, что та – вполне советский человек, то теперь по ее показаниям выходило, что ее собственные “контрреволюционные настроения под влиянием Мухановой значительно усилились”[252]252
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 216.


[Закрыть]. Тут же Черток предъявил ей показания, днем раньше полученные Каганом от ее бывшего мужа Н. Б. Розенфельда, и Нине Александровне пришлось признать сочувствие зиновьевско-каменевской оппозиции и прежнюю “связь” с Каменевым (она, по всей видимости, действительно считала, что Сталин отстранил Каменева и Зиновьева от власти из‐за личных счетов – это на допросе подтверждала и Муханова). Далее, по традиции, речь зашла о “клевете” в отношении руководителей партии и правительства, и следователь зафиксировал “показание” Розенфельд: “Этим мы разжигали злобу и ненависть против руководителей Соввласти”[253]253
  Там же. Л. 218.


[Закрыть]. Что самое интересное – Нина Александровна по‐прежнему продолжала отрицать участие в какой‐либо “контрреволюционной работе”, не отдавая себе отчет, что этому противоречат ее же показания. Но следователь тут же добился от нее подтверждения существования среди сотрудников Правительственной библиотеки “антисоветской группы”, которую моментально переименовал в “контрреволюционную”. Группа якобы состояла из библиотекарш Розенфельд, Мухановой, Бураго, Раевской, Синелобовой и примкнувшего к ним В. А. Барута. Сформировав таким образом группу, что было немаловажным достижением для придания дополнительной значимости расследуемому делу, следователь вновь вернулся к показаниям о Мухановой:

Хотя прямо о своей контрреволюционной деятельности мне Муханова не говорила, или, во всяком случае, я этого сейчас припомнить не могу, но из всего того, что мне рассказывала Муханова, для меня было совершенно ясно, что она с исключительной злобой и ненавистью настроена к руководителям Советской власти, особенно к Сталину, что она способна и готова предпринять активные шаги к участию в убийстве Сталина… Особенно мне памятен разговор, который произошел в середине 1934 года между мной и Мухановой у меня на квартире. Разговор велся в особо острых тонах на тему о пролетарской диктатуре в стране. Муханова заявила, что единственным выходом из создавшегося для нас тяжелого положения [является] устранение Сталина[254]254
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 219–220.


[Закрыть].

Следователь Черток спросил, каким путем предполагалось устранить товарища Сталина, и тут же записал ответ:

Путем убийства Сталина. При этом Муханова сказала: “Хорошо было бы, если бы нашелся такой человек, который произвел бы это покушение”[255]255
  Там же. Л. 220.


[Закрыть].

Сходство окончания этого протокола допроса с концовкой недавнего протокола допроса Мухановой очевидно: обеих женщин вынудили дать показания о существовании намерений или планов убийства вождя. Причем на начальной стадии от них не требовали признания в желании лично убить Сталина – это произойдет позднее, когда подследственные будут в должной мере “подготовлены” к даче таких показаний всем ходом следствия. А пока что террористические намерения формулируются в сослагательном наклонении; к тому же обеим подследственным до поры до времени разрешается свалить основную вину на кого‐то другого. В случае Мухановой – это Бенгсон, в случае Розенфельд – Муханова. Это и правильно – сюжет такого рода требует постепенного развития, а читателя нужно держать в постоянном напряжении.

32

Параллельно следователи СПО (Каган и его непосредственный подчиненный Сидоров под руководством Молчанова и Люшкова) готовились к оформлению и уточнению состава “контрреволюционной группы” в Правительственной библиотеке. Для этого им было нужно получить у как можно большего числа арестованных библиотекарш показания о злонамеренном распространении “клеветы” по поводу смерти Аллилуевой. Добивались от библиотекарш показаний об их связях (или, по крайней мере, хороших взаимоотношениях) с Мухановой и Розенфельд. Приветствовался и иного рода “компромат”. Так, в протоколе допроса Н. И. Бураго от 2 марта 1935 года зафиксировано следующее показание Натальи Ивановны:

…И Муханова, и Розенфельд проявляли усиленный интерес к руководителям партии и правительства. Для этого Муханова и Розенфельд искали пути и связи с тем, чтобы быть как можно шире осведомленными. Розенфельд неоднократно в этой связи заявляла: “Хорошенькой женщине все дозволено в Кремле”; для того, чтобы добиться своего, “надо поспать одну ночь, только знать, с кем”. Муханова говорила, что она “с удовольствием продалась бы”, если бы это было нужно[256]256
  Там же. Л. 252.


[Закрыть].

Досужие женские разговоры стараниями следователя Сидорова, заместителя начальника 2‐го отделения СПО ГУГБ, приобретали обличье зловещих замыслов с элементами шпиономании. А переживания Мухановой из‐за постоянно нависавшей над ней угрозой “разоблачения” в связи с нежелательным происхождением выдавались за скрытную подготовку каких‐то явно преступных планов. Н. И. Бураго показывала:

Мухановой долго не выдавали постоянного пропуска в Кремль. В связи с этим она нервничала в такой степени, что у нее были на работе нервные припадки… Муханова постоянно пыталась нарушать правила пропуска в Кремль: пыталась пройти без предъявления пропуска, пробовала пройти по чужому пропуску. Когда нам был запрещен проход через Троицкие ворота, она попыталась все же пройти там, сказав мне, что у ворот дежурит ее знакомый, который ее пропустит… Вспоминаю эпизод, который показывает, что Мухановой, по‐видимому, очень хотелось побывать в комендатуре: пропуска для сотрудников выдаются обычно работником комендатуры, который для этого специально приходит в помещение Секретариата Президиума ЦИК. Не успевшие получить должны были по существовавшему тогда порядку сами обращаться в комендатуру. Муханова не получила пропуск у нас несмотря на то, что она имела к этому все возможности, и заявила заведующей библиотекой Соколовой, что ей нужно пойти в комендатуру. Когда я вместе с Соколовой стала удивляться, как это она не смогла получить пропуск в секретариате, Муханова, улучив момент, когда Соколова отвлеклась, зло сказала мне: “Молчите, не вмешивайтесь не в свое дело”[257]257
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 254–256.


[Закрыть].

Следователи, опираясь на полученные ранее показания Розенфельд и Мухановой и как можно сильнее запугивая подследственных, вынуждали библиотекарш признаваться в существовании контрреволюционной группы сотрудниц библиотеки, распространявших злонамеренную клевету. И как только получали, например, от Бураго показание о групповом обсуждении смерти Аллилуевой, тут же предъявляли его, скажем, З. И. Давыдовой (протокол от 7 марта 1935 года). Та, хоть и отрицала участие в таком обсуждении, но все равно под давлением следователей Кагана и Сидорова вынуждена была признать участие в “распространении клеветы” и свои “антисоветские настроения”. В протоколе это признание почти никак не акцентируется, но при внимательном прочтении видно, что именно в этот момент следователям удалось сломить сопротивление подследственной. Дальнейшие показания, зафиксированные в протоколе, явно не имеют ничего общего с действительностью. Давыдова, только что отрицавшая какую‐либо особую близость к Розенфельд и Мухановой, вдруг заговорила чекистскими штампами – Муханова и Розенфельд, дескать, знали о ее антисоветских настроениях и поэтому с готовностью раскрывали ей свои “контрреволюционные убеждения”. Беседы с ними, утверждала Зинаида Ивановна,

начались с передачи мне клеветнических сведений о руководстве партии и правительства. В дальнейшем и Розенфельд, и Муханова говорили о неправильности политики коммунистической партии и советской власти, о тяжелом, катастрофическом положении, в котором находится страна. Муханова говорила о тяжелом положении интеллигенции в Советском Союзе, о том, что интеллигенция угнетена, отстранена от какого‐либо творческого участия в жизни страны. Она постоянно проводила параллель между положением в Советском Союзе и за границей, причем ее выводы всегда сводились к оценке положения в Советском Союзе как гнетущее все живое, как тяжелое, близкое к катастрофе. Розенфельд особенно часто говорила о зажиме в партии, о том, что преследуются лучшие, талантливейшие люди, и приводила в пример Каменева. Общий вывод всех бесед Мухановой и Розенфельд со мной, к которому они все время возвращались, был тот, что во всем “виновен один человек”, что человек этот Сталин. И Муханова, и Розенфельд выражали постоянно в наших беседах злобно-враждебное отношение к Сталину[258]258
  Там же. Д. 108. Л. 45–46.


[Закрыть].

Все это выглядит не более серьезно, чем “Союз меча и орала” Остапа Бендера, но вождь-читатель, видно, не жаловался на неправдоподобность – других “писателей” у него действительно не было. А “писатели” хоть в литературном плане и смотрелись бледновато, но основное дело свое знали, – пользуясь беспомощным состоянием своей “героини”, заставили ее признаться в том, что она была в курсе “террористических намерений” Мухановой и Розенфельд и помогала им в осуществлении теракта над Сталиным. Заключалась эта помощь в том, что Давыдова через секретаря Енукидзе Л. Н. Минервину якобы пыталась устроить “террористок” на работу в библиотеку Сталина. На самом деле, как будет видно из дальнейшего, это не вполне соответствовало действительности, но чекисты ухватились за тот факт, что Розенфельд вместе с Минервиной действительно подрабатывали в личной библиотеке сталинского фаворита Молотова. Таким образом, зафиксировав в протоколе попытки “террористок” получить доступ в квартиру Сталина, чекисты могли приниматься за конструирование версий покушения на вождя. Практически из ничего, из мелких кляуз и досужих разговоров в обеденные перерывы, чекисты за месяц с небольшим сумели выстроить фиктивный криминальный сюжет, который в конечном итоге привел десятки реальных людей к трагическому финалу. Конечно, сказалась общая обстановка, царившая в верхах, – вождь и его ближайшие подручные жили в замкнутом мирке постоянных интриг и борьбы с мнимыми врагами, которые нередко казались им вполне реальными. Эти настроения чекисты тщательно культивировали, поддерживая у партийной верхушки столь излюбленную ими “озлобленность” в отношении мнимых вредителей, диверсантов, белогвардейцев, оппозиционеров, контрреволюционеров и т. п. В таком режиме “органам” было легче, естественней существовать, функционировать и ощущать свою значимость. Сталину же этот режим нужен был для усиления единоличной власти – он получал хорошо отлаженный механизм, с помощью которого можно было устранить абсолютно любого соперника, настоящего или придуманного, приписав ему преступления, которые тот и не думал совершать. В этом смысле “кремлевское дело” являлось как бы демоверсией последующих открытых судебно-политических процессов. Конечно, возникло оно не на пустом месте, опыт в подобных фальсификациях у чекистов уже был. Например, “дело Демократического союза” 1928–1929 годов (поводом для которого стало убийство высокопоставленного военного Л. Г. Любарским, 18‐летним молодым человеком, не вполне здоровым психически)[259]259
  См. Демократический союз. Следственное дело. 1928–1929 гг.: сб. док. М.: РОССПЭН, Фонд “Президентский центр Б. Н. Ельцина”, 2010.


[Закрыть] или “дело монархической организации католиков” 1933–1934 годов (по которому 18‐летнюю студентку техникума Веру Крушельницкую[260]260
  С. П. Раевский в мемуарах описывает свое знакомство в Ухтпечлаге с Верой (Вероникой) Крушельницкой: “В один из выходных дней мы с Мухановым пошли в клуб… Там собралось много народу из зэков, мы познакомились. Выделялась приятная молодая пара: архитектор Приставка и обаятельная молодая девушка полька Вероника Крушельницкая, которую все звали просто Вера… Приставка предполагал соединить свою судьбу с Верочкой Крушельницкой, что и осуществилось весной 1936 г. … Вероника Крушельницкая и Захар Приставка в конце 1936 г. были спецконвоем отправлены в неизвестность. Вероника Эммануиловна находилась на последнем месяце ожидания ребенка. Молодая чета попала в большую группу лагерников, сосредоточенных в Чибью и приговоренных к высшей мере наказания. Перед расстрелом Верочка родила мальчика. За ним приехали ее родители, которых потом отправили в ссылку в село Муромцево Омской области. Мы так и не узнали, чем была вызвана жестокая расправа с молодыми супругами, вероятно не успевшими еще прочувствовать дарованную им временную свободу. В быту они не общались с главными в то время “преступниками”, называемыми “троцкистами”, были активными “общественниками”, числились на хорошем счету у лагерного начальства. Даже в 1937–1938 гг., когда на глазах у нас производили массовые расстрелы, мы бы все равно недоумевали по поводу такой акции. Эта гибель была для меня, пожалуй, самым тяжелым впечатлением из всего, что пришлось увидеть в годы неволи” (Раевский С. П. Пять веков Раевских. М.: Вагриус, 2005, с. 505–507). По официальным данным, Вероника Крушельницкая была арестована в лагере в конце 1937 (а не 1936) года за “антисоветскую агитацию и террористические высказывания”, 4 января 1938 г. осуждена к расстрелу и 4 марта 1938 г. расстреляна.


[Закрыть], имевшую несчастье попасть в компанию “золотой молодежи” и познакомиться с сыном Ворошилова, обвинили в террористических намерениях из‐за того, что она бывала на даче и в кремлевской квартире Ворошилова и знала “местонахождение квартиры Сталина в Кремле и дачных местностях”). Или же дело арестованной в 1934 году “контрреволюционной группы анархистов” во главе с анархистом Ефимовым, который “в целях подготовки террористического акта над тов. Сталиным” связался с неким Кузьмой Карповичем Перепелкиным, заведующим архивом Секретариата ВЦИК, коего “пытался использовать для проникновения на работу в Кремль”. По утверждению чекистов, “Перепелкин снабдил Ефимова пропуском на одну из сессий ВЦИК, причем во время своего посещения Кремля Ефимов выяснил у Перепелкина, где расположена квартира тов. Сталина”[261]261
  Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. М.: МФД, 2003, с. 684.


[Закрыть]. Но все же в результате этих дел, как говорится, ни одно из высокопоставленных лиц не пострадало, включая представителей “золотой молодежи”. “Кремлевское” же дело было ориентировано одновременно против Л. Б. Каменева (бывшего оппозиционера) и А. С. Енукидзе (в оппозиции, как уже говорилось, никогда не состоявшего). Во многом энергичному его развороту способствовал не только прямой заказ Сталина, но и осознание “органами” своей неспособности правдоподобно “доказать” вину Каменева на только что прошедшем процессе “Московского центра” и желание взять реванш. К началу весны созрели первые плоды неустанной деятельности чекистов: 3 марта Енукидзе был снят с поста секретаря ЦИК СССР решением Политбюро[262]262
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1055. Л. 92, 94–95.


[Закрыть], также предусматривавшим его назначение на должность председателя ЦИК Закавказской Федерации, каковой оставалось существовать чуть больше полутора лет – до вступления в силу новой Конституции СССР.

33

В начале марта настало время в очередной раз допросить сына Николая Борисовича и Нины Александровны Розенфельд – Бориса. Его, как мы знаем, уже дважды допрашивали сразу же после ареста 28 и 29 января, но то были ознакомительные допросы. Чекисты просто присматривались к молодому человеку, не пытаясь сразу же “расколоть” его. Для начала им нужно было определиться, в каком направлении “раскалывать”, по какому сценарию. К 2 марта этот вопрос был решен, и бригада следователей (начальник СПО Молчанов, его заместитель Люшков и неизменный Каган) тщательно спланировала допрос. Каган сразу же добился от 27‐летнего Бориса, просидевшего к тому времени больше месяца в тюремной камере Лубянки, признания в троцкистских взглядах, которые он якобы разделял вплоть до дня ареста. А затем и в осуществлении троцкистской деятельности. Опираясь на показания отца Бориса, следователь вынудил его назвать под протокольную запись своих единомышленников – 26‐летнего Сергея Седова (младшего сына Троцкого, преподавателя МАИ[263]263
  В протоколе допроса Б. Н. Розенфельда от 2 марта 1935 г. (РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 231–240) зафиксировано, что Седов являлся преподавателем Московского энергетического института, но в опубликованной анкете арестованного С. Л. Седов указал, что до 19 февраля 1935 г. являлся преподавателем Московского авиационного института.


[Закрыть]) и 23‐летнего Льва Нехамкина (студента медицинского института), – с которыми Борис был якобы “связан по троцкистской работе” еще с 1927 года (то есть со времени, когда Нехамкину было всего 15 или 16 лет). Сам Борис до ареста работал инженером союзного треста по рационализации энергохозяйства и топливоиспользования “Оргэнерго” (то ли на ТЭЦ-11 Сталинского района Москвы, то ли на так называемой экспериментальной ТЭЦ ВТИ), куда ему еще в 1932 году помог устроиться руководитель московской конторы Главэнерго Иван Петрович Бакаев, только что осужденный Военной коллегией Верховного суда СССР на процессе “Московского центра”. Работа следователя облегчалась тем, что троцкистские взгляды племянника Каменева были широко известны и даже нашли отражение в доносе всезнающей Бурковой:

В 1927 г. в день выступления Смилги, Каменева и Троцкого – [Борис] выступал (будучи комсомольцем) активно с троцкистскими взглядами, был чуть не разорван рабочими и спасся благодаря тому, что один из троцкистов, чтоб его не узнали, надвинул ему на глаза фуражку и вывел из толпы[264]264
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 103. Л. 17.


[Закрыть].

Следователь также зафиксировал в протоколе рассказ Бориса о “контрреволюционных” беседах, которые якобы вели между собой его отец и мать, а также Екатерина Муханова и друг семьи Розенфельдов Михаил Корольков (об этом двумя днями ранее уже показал Николай Борисович Розенфельд). Понимая, что деваться некуда, признался Борис и в распространении клеветы (неестественная смерть Аллилуевой, убийство Кирова по “личным мотивам”, использование теракта над Кировым для расправы с Зиновьевым и Каменевым). При этом источником клеветы об убийстве Кирова Борис назвал своего приятеля 26‐летнего экономиста ПКиО В. С. Палихина, который был тут же арестован и по итогам “кремлевского дела” приговорен Особым совещанием при НКВД к 3 годам ссылки. Возможно, Борис рассчитывал, что чекисты удовлетворятся этими его признаниями и прекратят мучительные допросы, а наказание окажется не слишком жестоким. Но все это было лишь прелюдией к тому ужасному, что еще ждало молодого человека в будущем. Следователь предъявил Борису только что полученные показания его отца о том, что мать Бориса

заявила о необходимости убийства Сталина, причем она сказала, что сама готова была бы убить Сталина… Борис Розенфельд разделял взгляды матери[265]265
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 204.


[Закрыть].

Можно только гадать, что испытал молодой человек, знакомясь с этими показаниями. В протоколе же его допроса от 2 марта 1935 года дело представлено так, будто Борис сам показал о террористических намерениях матери:

В 1932 г., после высылки Зиновьева и Каменева в Минусинск за контрреволюционную деятельность, моя мать – Н. А. Розенфельд в моем присутствии в состоянии аффекта заявила, что она готова убить Сталина[266]266
  Там же. Л. 237.


[Закрыть].

Однако, несмотря на показания отца, Борис настаивал на том, что террористических намерений матери не разделял:

Я ее тогда резко оборвал и просил ее замолчать[267]267
  Там же.


[Закрыть].

Однако следователь и не думал идти на поводу у подследственного и попросту отмахнулся от смехотворных возражений Бориса, которые к тому же опровергались зафиксированными в протоколе показаниями его отца. Борис все же не сдавался и всеми силами старался отвести от себя смертельно опасные обвинения в терроризме, допустив даже, что родители могли его оговорить. Правда, он не смог привести правдоподобных оснований для такого предположения, а следователь тем временем продолжал давить – ведь ход допроса был спланирован заранее, а измученный, испуганный и к тому же застигнутый врасплох чудовищными обвинениями подследственный был не в силах оказать должного сопротивления. Следователь заходил с разных сторон, но бил в одну точку, подкрепляя свои аргументы показаниями матери и отца Бориса, а также Екатерины Мухановой. Тогда Борис избрал единственную доступную ему тактику – отрицать причастность к террору несмотря ни на что. С помощью этой тактики ему удалось продержаться до конца допроса, но опытному следователю было ясно, что подследственный морально сломлен и уже на следующем допросе даст нужные показания. К тому же, по всей видимости, по итогам состоявшегося допроса (а также на основании показаний Н. Б. Розенфельда от 28 февраля) в ночь с 3 на 4 марта 1935 года арестовали Сергея Седова[268]268
  “Милая моя Ресничка!” Сергей Седов. Письма из ссылки. СПб., НИЦ “Мемориал”, 2006, с. 46.


[Закрыть].

34

Теперь по разработанному чекистами плану следствия пора было приступать к получению показаний непосредственно на Л. Б. Каменева. Для этого следователю Чертоку было поручено провести очередной допрос Нины Розенфельд. Точнее, составить очередной протокол. И такой протокол был составлен 4 марта 1935 года. Опираясь на только что полученные от ее бывшего мужа показания о том, что Каменев “прямо влиял” на формирование его “контрреволюционных и террористических настроений”, следователь поставил перед Ниной Александровной вопрос ребром: “К какому выводу в результате бесед Розенфельда с Каменевым пришли вы и Розенфельд Н. Б.?” И зафиксировал ответ:

Мы пришли к выводу о необходимости активной борьбы с руководством ВКП(б) вплоть до террористических актов… На это в значительной мере повлиял Каменев Л. Б., который, как это мне передавал Розенфельд Н. Б., говорил последнему о необходимости устранения Сталина… Об этом мне сообщил Розенфельд Н. Б. в 1933 году… Разговор происходил у меня на квартире. Я, возможно, об этом говорила Мухановой Екатерине Константиновне[269]269
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 8.


[Закрыть].

Следствие заметно ускорилось, что позволяет сделать вывод о несомненных успехах чекистов в подчинении жертв своей воле. Стоило подследственным сделать первые, пусть и неполные, признания в терроре (точнее – поставить свою подпись под протоколами, в которых имелось хотя бы упоминание о терроре), их способность сопротивляться следствию и сама возможность подобного сопротивления быстро сходили на нет. И вот уже от их имени можно было нагромождать любую ложь, сколь бы абсурдной та ни выглядела. Следствие начало пользоваться этим в полной мере. В тот же день, 4 марта, следователь Каган допросил Екатерину Муханову. Согласно уточненному плану, ему необходимо было отразить в протоколе, что террористические намерения обсуждались Розенфельд и Мухановой до увольнения последней из Кремля в самом конце 1933 года. Он продемонстрировал Екатерине показание Розенфельд о том, что та, возможно, говорила с ней об устранении Сталина в 1933 году (при этом слово “возможно” было, разумеется, из демонстрации исключено), и потребовал подтверждения о том, что разговоры об убийстве Сталина велись и раньше. И Екатерине пришлось вспоминать, что,

кажется, в 1932 г. Н. А. Розенфельд после ссылки Каменева у нее на квартире говорила мне, что Каменев подвергается несправедливым гонениям, что лучшие люди страны заключаются в тюрьмы и ссылаются. Обвиняла она в этом руководство партии и в первую очередь Сталина. Помню, что еще тогда Розенфельд мне говорила, что на Ленина было покушение, совершенное Каплан, а на Сталина вот никак не организуют. Она считала, что нужна русская Шарлотта Корде для спасения русского народа[270]270
  Там же. Л. 10.


[Закрыть].

Дальше в ход пошли уж совсем фантастические измышления – следователь принялся настаивать, что в 1932 году в присутствии Мухановой Н. А. Розенфельд прямо говорила о своей готовности убить Сталина. Этот эпизод подробно отражен в протоколах допросов Николая Борисовича и Бориса Николаевича Розенфельдов, однако ни тот ни другой ни словом не упоминают о присутствии при этом Мухановой. Напомним, что в протоколе допроса Н. Б. Розенфельда (28 февраля 1935 года) данный эпизод выглядит так:

Еще в 1932 г., после высылки Каменева и Зиновьева, Н. А. Розенфельд мне заявила о необходимости убийства Сталина, причем она сказала, что сама готова была бы убить Сталина. Она считала, что у руководства страной должны стоять Каменев и Зиновьев[271]271
  Там же. Д. 107. Л. 204.


[Закрыть].

В протоколе допроса Бориса (2 марта 1935 года) тот же самый эпизод, как мы помним, описан следующим образом:

В 1932 г., после высылки Зиновьева и Каменева в Минусинск [Зиновьев на самом деле был отправлен в Кустанай] за контрреволюционную деятельность, моя мать – Н. А. Розенфельд в моем присутствии в состоянии аффекта заявила, что она готова убить Сталина. Я ее тогда резко оборвал и просил ее замолчать[272]272
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 107. Л. 237.


[Закрыть].

В реальности Нина Александровна, скорее всего, произнесла что‐нибудь вроде “убить его мало!”, прекрасно понимая, что за репрессиями в отношении Зиновьева и Каменева могут последовать большие неприятности для всей их родни. Но следователи прекрасно знали, как протоколировать подобные возгласы отчаяния. И как заставить подследственного признаться в том, чего не было. Мухановой пришлось подтвердить свое присутствие в момент злосчастного возгласа. И это было равносильно признанию в террористических устремлениях еще в 1932 году, чего следствие и добивалось. Теперь “выяснилось”, что на момент знакомства с “английской шпионкой” Бенгсон Муханова по духу своему уже была законченной террористкой. Чекистам оставалось лишь составить подробный план убийства Сталина. И к началу марта у них уже имелись серьезные наработки в этом направлении.

Согласно доступным документам, впервые тема проникновения “террористок” в личные апартаменты вождей всплыла в уже упоминавшемся протоколе допроса библиотекарши Н. И. Бураго от 2 марта 1935 года. Давая по требованию следователя Сидорова характеристику своей коллеге З. И. Давыдовой, Наталья Ивановна сообщила:

К характеристике Давыдовой добавлю еще следующее: Давыдова была в неплохих отношениях с Розенфельд Н. А. и Мухановой Е. К., об антисоветских настроениях которых я показывала 9 февраля. Муханову она поддерживала перед ее увольнением. Розенфельд она (как и меня) устроила через Минервину на работу в личную библиотеку Молотова…[273]273
  Там же. Л. 250–251.


[Закрыть]

Через какое‐то время следователь неожиданно спросил у Бураго:

Нам известно, что Муханова пыталась попасть на работу в личные библиотеки членов правительства. Что вы можете показать об этом?[274]274
  Там же. Л. 257.


[Закрыть]

Нам пока неизвестно, у кого именно из арестованных следствие получило эти данные. Наталья Ивановна тут же ответила:

Муханова ко мне с такими просьбами не обращалась. Я знаю, что она просила об этом Давыдову, которая имела возможность устроить ее через Минервину. Кроме того, я знаю из бесед, которые были в моем присутствии, что Розенфельд настойчиво пыталась устроить Муханову через Минервину на работу в библиотеку Молотова. Наконец, Розенфельд при мне говорила Мухановой: “Подожди, Муха, пойдем работать в библиотеку к Сталину”. При мне же Розенфельд спрашивала Давыдову, нет ли работы в библиотеке Сталина и нет ли возможности там получить работу для нее и Мухановой[275]275
  Там же. Л. 257–258.


[Закрыть].

Чекисты всерьез взялись за разработку этой многообещающей версии – ведь только так можно было выстроить хоть сколько‐нибудь правдоподобную версию покушения на Сталина. Позже (7 марта) по этому же поводу была допрошена и З. И. Давыдова. Интересно, что до того, как в 1931 году произошло объединение трех библиотек в одну – Правительственную, беспартийная Давыдова заведовала библиотекой Президиума ВЦИК (это подтверждается сведениями, указанными на стр. 258 Списка абонентов московской телефонной сети за 1929 год). Она рассказала следующее:

Когда в 1931 г. надо было заменить работавшую в библиотеке Молотова Малявину-Донскую, Розенфельд предложила свои услуги Минервиной, работавшей там. В 1933 году Розенфельд пыталась устроить Муханову на работу в библиотеку Молотова. Об этом неоднократно просили меня и Розенфельд, и Муханова. Розенфельд через меня также хотела устроиться на работу в библиотеку Калинина. Два раза я ее туда в начале 1934 г. брала для временной работы… В конце 1933 года А. С. Енукидзе предложил Л. Н. Минервиной работать в библиотеке Сталина. Об этом узнали Розенфельд и Муханова. Они неоднократно после этого просили меня устроить их через Минервину на работу в библиотеку Сталина… Так как Минервина работать в библиотеке Сталина не начинала, окончилась неудачно и попытка Мухановой и Розенфельд попасть на квартиру Сталина… Она сама отказалась от этой работы, поэтому отпал и вопрос о Мухановой и Розенфельд[276]276
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 47.


[Закрыть].

Показания Давыдовой подтверждаются записанными много лет спустя воспоминаниями Ирины Гогуа:

Когда мне предложили идти в библиотеку к Сталину и я отказалась… А дело было так. В один прекрасный день меня вызвала секретарь Енукидзе Любовь Николаевна Минервина и сказала, что меня зовут в кабинет, что там Авель Сафронович и Михаил Иванович [Калинин], но только не заходите, не поговорив со мной. Когда я забежала, она говорит: “Нас с вами распределили в библиотеку Иосифа Виссарионовича. Я отказалась и вам рекомендую”. У меня был уже маленький ребенок, и мне не нужна была никакая библиотека, а тем более эта: я уже знала, что Сталин с книгами работает по‐настоящему[277]277
  Червакова И. Песочные часы: История жизни Ирины Гогуа в восьми кассетах, письмах и комментариях. Дружба народов, 1997, № 4, с. 59–104; № 5, с. 75–119. Электронное издание, https://vgulage.name/books/gogua-i-k-pesochnye-chasy-avtor-chervakova-i/, с. 87.


[Закрыть].

Что касается работы Розенфельд в личной библиотеке Молотова, то этот факт не вызывает сомнений. В фонде Ежова в РГАСПИ отложились документы, полученные при проведении финансовой проверки аппарата ЦИК СССР в марте 1935 года и полностью подтверждающие показания библиотекарш. В частности, сохранились записки, выполненные рукой Л. Н. Минервиной, с просьбой об оплате работы сотрудниц Правительственной библиотеки в личных библиотеках Калинина и Молотова, например такая:

Зам. Зав. Секретариатом Презид. ЦИК Союза ССР тов. Сотскову. Прошу Вас сделать распоряжение Фин. отд. ЦИК Союза ССР об оплате нам работы в библиотеке т. Калинина и т. Молотова в январе – марте т.г. Бураго Н. И. 90 рубл. Давыдовой З. И. 90 рубл. Минервиной Л. Н. 90 рубл. Розенфельд Н. А. 90 рубл. Всего – триста шестьдесят (360) рублей. Минервина. 22/III-34 г.[278]278
  Там же. Д. 104. Л. 16.


[Закрыть].

На записке имеется резолюция: “Фин. Упр. К оплате. В. Сотсков. 22/III”. На обороте записки – расписки в получении денежных средств: “Девяносто рублей (90) получила. Минервина. 22/III-34. Девяносто рублей (90) получила. Н. Розенфельд. 22/III-34. Девяносто рублей (90) получила. Н. Бураго. 22/III-34. Девяносто рублей (90) получила. З. Давыдова. 22/III-34”. Из другой аналогичной записки следует, что за апрель того же года Розенфельд и Бураго получили уже по 50 рублей, а Минервина – 60[279]279
  Там же. Л. 18.


[Закрыть]. По-видимому, суммы варьировались в зависимости от объема выполненной работы.

Однако показания о настойчивом желании Розенфельд и Мухановой поработать в личной библиотеке Сталина выглядят нарочито преувеличенными. Арестованная Л. Н. Минервина на допросе 21 марта 1935 года показала, что Розенфельд действительно просила ее посодействовать в устройстве на работу в библиотеку Сталина, но в каком году это было – точно вспомнить не смогла. Об устройстве же Мухановой на работу к Сталину даже речи не было – Минервина ее даже и к Молотову в личную библиотеку наотрез отказалась брать, мотивируя это тем, что “она работала в Кремлевской библиотеке недавно и ее социальное происхождение вызывало у нашей общественности большие сомнения”. Что уж говорить о Сталине! К тому же, как мы знаем, в конце 1933 года, когда Муханова якобы пыталась попасть в квартиру к вождю, ее в реальности ждало увольнение с работы в связи с неблагонадежностью.

К тому же З. И. Давыдова в том же самом протоколе допроса, где говорится о попытках Розенфельд устроить Муханову в библиотеку Сталина, показывает:

Когда Муханова в самом конце 1933 г. была уволена из библиотеки, переговоры со мною вела Розенфельд, которая настойчиво требовала от меня, чтобы я через Минервину устроила теперь хотя бы одну ее на работу в библиотеку Сталина[280]280
  РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 108. Л. 52.


[Закрыть].

Создается полное впечатление, что попытки устройства Мухановой в библиотеку Сталина суть просто чекистская выдумка. Тем не менее на допросе 4 марта 1935 года следователь Каган вынудил Муханову показать, что Н. А. Розенфельд в 1933 году

просила Минервину (секретарь Енукидзе) устроить нас в библиотеку Сталина. Первая попытка успехом не увенчалась. Розенфельд позже пыталась устроить меня в библиотеку Молотова, где она тогда работала. Мы предполагали, что из библиотеки Молотова легче будет попасть на работу в библиотеку Сталина. На работу в библиотеку Молотова я не попала, так как вскоре была уволена[281]281
  Там же. Л. 12.


[Закрыть].

То есть получается, что женщины-“террористки” сначала просились в библиотеку Сталина, а когда им отказали, они решили зайти с другого бока и попросились в библиотеку Молотова – и все это на фоне разворачивавшегося скандала о якобы сотрудничестве Мухановой с чешской контрразведкой! Верится с трудом. Да и Н. А. Розенфельд на допросе 7 марта 1935 года на вопрос следователя Чертока о том, пыталась ли Муханова поступить на работу в личную библиотеку кого‐либо из руководителей советского правительства, показала: