Читать книгу "Нет повести печальнее на свете. Пятая история из цикла «Анекдоты для Геракла»"

Перс пристраивался на пригорочке осторожнее – наверное, потому, что штаны у него тоже было одни, а знакомой Геры, судя по всему, не было. Наконец он умастил свой тощий зад на камушке и выжидающе уставился на Сизоворонкина. Тот не спешил; отпил из Грааля и угостил еще раз Низамию – чтобы развязать ему язык.

– Тот парень, – спросил он, наконец, продемонстрировав исключительную память, – Кайс, или как там его – он еще жив?

Перс поднял голову кверху:

– Только небо может знать об этом.

Лешка досадливо поморщился, и задал следующий вопрос:

– А где находится та пустыня, которую он превратил в свою студию?

И опять перс понял – смышленый попался.

– Далеко, – погрузился он в недолгие вычисления, – на хорошем верблюде можно добраться за полную луну.

Алексей отшатнулся в притворном испуге.

– Нет! На это я пойтить не могу!.. У меня верблюды дохнут – от переохлаждения.

Низамия посмотрел на него с еще большим уважением.

– Тогда не знаю, – пожал он плечами, – лошади там не пройдут. Человек тем более.

– Посмотрим, – загадочно улыбнулся Алексей, – мне бы лишь направление поточнее узнать.

Он попрощался с пересказчиком занимательных историй, пожелав ему найти занятие посытнее, дал напиться из Грааля досыта, и без всякого сожаления покинул этот древнеперсидский городок. Даже гарем во главе со старшей женой не вспомнил.

– Маджнун, – крикнул ему вслед перс, – Маджнун Лейли! Так зовут теперь несчастного поэта.

– Сведенный с ума от Лейлы, – перевел на ходу Алексей.

Уже ночью, в пустыне, в которой пока попадались жалкие безлистые кустики, он остановился и поднял голову к небу, обратившись к нему с безмолвным вопросом. И небо ответило! Почти прямо по курсу – чуть левее – вдруг сочно запульсировала звездочка. Сизоворонин ей поверил. Он вздохнул, приложился к Граалю, и неспешно побежал вперед. Ни пространства, ни времени он не боялся, хотя бездумной траты последнего ему было жаль. Потому что на Олимпе его ждали очаровательные женщины, за верность которых он, к сожалению, мог поручиться только тогда, когда был в состоянии до них дотянуться – не мыслью, а рукой.

История Норвегии полна драматических событий. В середине десятого века все мужчины этой страны отправились на войну и проторчали там до середины одиннадцатого века. А в это время их жены изменяли им со всеми, с кем только могли. С тех пор, в память об этом событии, викинги стали носить шлемы с рогами.

– Да, парень, – Сизоворонкин сбил на затылок свеженькую чалму, убедившись, что никаких рогов на ней не выросло, – ты бы, наверное, не отказался сейчас оказаться на берегу какого-нибудь норвежского фьорда.

Он сказал это высохшему, словно древнеегипетская мумия, парню. Тот, лежал на песке с закрытыми глазами, и хрипло дышал, словно загнанный верблюд, о которого отказался Алексей. На заманчивое, хоть и трудновыполнимое предложение парень не ответил. Быть может, он даже не понял, что на него упала человеческая тень. Сизоворонкин вздохнул, присел перед умирающим на корточки. Пришлось ему поднять голову парня ладонью, чтобы тот не захлебнулся мальвазией. Грааль в который раз показал свои волшебные свойства. Парень оживал на глазах. Где-то на шестом глотке он вдруг сел, заставив содержимого чужого артефакта плеснуться на раскаленный песок. Лешка с понятным любопытством уставился в это место, ожидая, что из песка тут же проклюнется росток. Увы – этого чуда не произошло, зато изумленному Сизоворонкину явилось другое. Парень на глазах превращался из изможденного араба в старого бога, готового рассыпаться в прах. Гефеста – если кто не понял. Лешка совершенно непроизвольно бросил взгляд на длинное ветхое одеяние бывшего арабского поэта – в то ее место, где талия переходила в тощие бедра.

– Не стальные, – хрипло рассмеялся Гефест, или Кайс, или Маджнун, – рассказал все-таки, старый идиот.

– Почему идиот? – даже обиделся за Зевса Сизоворонкин.

– Потому что сидит на Олимпе, как сыч на болоте, и не спешит сюда – к воле, пусть горькой; свободе, пусть совсем короткой; счастью, подчас недостижимому. Но все-таки это счастье есть, и с ним в душе я умру – в очередной раз.

Алексей поднял голову к потолку; вернее к тому, что служило потолком этой пустыне – к бездонному небу.

– У всех свой рецепт счастья. У меня вот, например, на потолке написано:

«Завтра начинаю бегать по утрам». Утром просыпаюсь, вижу надпись, и радуюсь: «Хорошо, что не сегодня!».

– Счастье? – Лешка поразился поначалу именно этому слову, – какое счастье, если ты лежишь тут, умирающий, а твоя Лейла отдана другому – и может быть, счастлива с ним!

– И пусть! Пусть моя Афродита будет счастлива с ним, как там, на Олимпе – с тобой. Потому что мы еще встретимся – в другом месте, и другом времени. И будем счастливы. Кстати, Лейла уже четыре года, как умерла…

– Вот про это поподробнее, – Сизоворонкин уселся рядом с дряхлым богом и снял мягкие кауши, в которых путешествовал по пустыне, обогнав самого быстрого верблюда по времени раза в четыре, – не про Лейлу, а про новую встречу.

– Ага, – закашлялся Гефест, – это такой пряничек для бывших богов. Реинкарнация – так, кажется, это назовут?

Лешка кивнул.

– Так вот – она касается любого человека; быть может, любой твари… в тварном мире. Но лишь богам, или бывшим богам, подвластна память о ней – перед очередной кончиной. Я сейчас могу окунуться в океан страстей, которые пережил с моей возлюбленной Афродитой. Пусть она – эта страсть – порой была мучительной и кровавой, но она была! Так и передай Зевсу.

– Ага, – кинул Лешка, понимая, что его миссия в этой пустыне заканчивается, – прямо сейчас и отправлюсь.

– Если получится, – совсем хрипло расхохотался в странном предвидении бог-кузнец, он же арабский поэт, – хочешь, я расскажу тебе свою новую поэму?

– Нет! – почти в самом настоящем ужасе замахал руками Сизоворонкин.

Он, к собственному стыду (совсем крошечному, но все же!) совсем не любил стихи. А поэтов любил еще меньше. Быть может, если бы на его тернистом жизненном пути встретилась какая-нибудь поэтесса посмазливей…

Конечно, Лешка признавал, что Пушкин – это наше все. Так то Пушкин! А здесь… Сизоворонкин бросил осторожный взгляд на арабского поэта (он же бог ремесел, среди которых – насколько помнил Сизоворонкин – поэзия не числилась), предполагая, что тот состроил на физиономии смертельную обиду. Но нет! Гефест улыбался. Поймав же взгляд бывшего Геракла, он засмеялся, а потом захохотал.

Он хохотал и разваливался на куски. Остолбеневшему Алексею показалось, что даже из кучки песка, в которую превратился старик, продолжало доноситься издевательское хихиканье.

Сизоворонкин встал, отряхнул революционные шаровары, и совершенно машинально нащупал ширинку там, где ее никогда не было. Тугая струя интенсивно-желтого цвета оросила песок почти в том же месте, где он был еще чуть влажным от мальвазии. И сельскохозяйственное чудо все-таки произошло. Из песка проклюнулся и начал демонстрировать стремительный рост какой-то кустарничек. Всего несколько мгновений, и маленький песчаный холмик оказался в тени густого куста, усеянного мелкими цветами, источающими тонкий нежный аромат. Лешка протянул руку, чтобы сорвать на память веточку, и тут же отдернул ее с громким проклятием – ветка скрывала на своей поверхности мелкие, но дьявольски острые шипы. Настолько острые, что один из них проколол дубленую кожу полубога. Алексей машинально сунул палец в рот.

– Сегодня гадала. Ромашку, правда не нашла… В итоге: кактус – в хлам, руки в кровь… но вроде любит!!!

– А ведь, действительно, любит, – подумал с капелькой зависти Сизоворонкин, сплевывая комок соленой от крови слюны прямо перед собой, – как-то извращенно, но любит.

– Синьор, – вскричал кто-то спереди и снизу, – за такое не то что шпагой в сердце – оглоблей в задницу будет мало!

Лешка медленно открыл глаза, радуясь, что только что загрузил в память итальянский язык – такой, на котором говорили веке в четырнадцатом-пятнадцатом. «Петушок» – так он охарактеризовал паренька лет тридцати, который пытался вытянуть из длинных ножен означенную выше шпагу. Сизоворонкин оглядел его с ног до головы. Гонористого дворянчика с тощими ногами, до неприличия обтянутыми какими-то рейтузами, заканчивающимися наверху штанишками-колокольчиками, можно было понять. С его физиономии на подбородок, и ниже – на кружевное жабо, которое когда-то было белым – стекал смачный плевок розоватого оттенка. Разгневанный итальянец, наконец, вытянул шпагу, и встал в позу умелого фехтовальщика, став еще больше похожим на общипанного петуха.

– А где оглобля? – спросил Лешка.

Незнакомец резко взмахнул шпагой, сделав почти полный оборот вокруг собственной оси: «А действительно, где?». Потом до него дошло, что его не только оскорбили; сейчас над ним еще и издеваются.

– Защищайтесь, синьор, – вскричал он громче прежнего, – или я наколю вас на шпагу, как поросенка.

В руке бывшего полубога сам собой оказался длинный и тяжелый клинок, который изображало сейчас копье Афины. За плечом – знал Сизоворонкин – висит арбалет, не знающий промахов; так, по крайней мере, утверждала Артемида. Проверить это сейчас не получилось – до стреляющего оружия дело не дошло. Два клинка скрестились, и превратились в один – в широкой ладони Сизоворонкина. А у дворянчика в руке торчал жалкий обрезок, которым не то что свинью – петуха невозможно было заколоть.

– Толедская сталь! – ахнул итальянец, переводя неверящий взгляд с рукояти в руке на длинное лезвие, обиженно звякнувшее о камень.

– А то! – победно усмехнулся Алексей.

Изумление в лице местного дворянина длилось всего несколько секунд; оно тут же сменилось восхищением и жадностью, с которой он уставился на клинок Афины. Сизоворонкин поспешил спрятать шпагу в ножны. Взамен на свет появился другой артефакт – Грааль.

– А не отметить ли нам примирение? – Лешка шагнул вперед, к не успевшему отшатнуться итальянцу.

В руке пришельца из прошлого (или будущего?) вдруг оказался платок гигантских размеров, которым рука полубога в одно мгновение привела физиономию дворянина в порядок.

– Сизоворонкин, Алексей, – протянул он правую ладонь, предусмотрительно опустив из приветствия обе свои профессии – предположил, что ни полубогу, ни бухгалтеру заносчивый дворянин не обрадуется.

– Монтулетти, Витторио, – маленькая, но крепкая ладонь все-таки утонула в длани полубога.

– Витек, значит, – пробормотал Лешка, – где-то я твою фамилию уже слышал.

Впрочем, сейчас было не до воспоминаний. Глаза нового знакомого жадно блеснули в предвкушении церемонии, которой обычно заканчивается любая потасовка – пьянки со всеми вытекающими последствиями.

Алкоголь помогает от всех болезней!

Кроме алкоголизма. Но и его течение алкоголь существенно облегчает.

– Где тут у вас ближайший ресторан находится? Или «Макдональдс», на худой конец?

Витторио нырнул рукой в свои чудные рейтузы – может затем, чтобы проверить, что он не такой уж и худой? Сизоворонкин пообещал себе, что заставит Монтулетти тщательно вымыть руки, прежде чем в них окажется Грааль. До его ушей тут же – словно ждал этого момента – донесся призывный звук льющейся с высоты воды. Он огляделся уже основательней. Небольшая площадь, на которой так быстро началась, и еще быстрее закончилась дуэль, была окружена каменными домами, украшенными вычурными барельефами. Окошки были маленькими; Лешка предположил, что пробраться ему в такое будет очень проблематично. Саму же площадь украшал небольшой фонтанчик, который с одной стороны был очень удачно прикрыт от нескромных взглядов густо вьющейся лозой. Остроглазый Алексей еще и какую-то лавочку под ней разглядел.

– Ага, – решил он, увлекая туда Витторио, – вот тут у нас и будет ресторан. Есть где руки помыть; есть, куда Грааль пристроить.

Это он не про столик, которого рядом с лавочкой не было; это про чистые руки, которые (итальянские, по крайней мере), не захотят выпустить волшебный сосуд – ставь хоть сотню столов рядом.

– Что ты там говорил насчет свиньи? – спросил он Монтулетти, прикидывая, чем сейчас поразить итальянца.

– Свиньи нет, – уныло сообщил Витек, опасливо опуская руки в воду вслед за Сизоворонкиным, – и очага нет, в котором можно было бы зажарить свинью; и дома нет, в котором мог быть очаг, в котором…

– Стоп, – остановил его Лешка, – дальше я уже знаю.

– Вот мы недавно в горы поднялись, решили шашлык пожарить, а костер развести не смогли.

– Ну, наверное, высоко поднялись, кислорода не хватило.

– Ты слышала, что умные люди говорят?! Кислорода не хватило! А ты заладила: «Дрова нужны, дрова»…

– А что такое шашлык? – застенчиво спросил Монтулетти.

– Вот, – сунул ему в руку Грааль Сизоворонкин, предварительно шепнув в него бессмертное «Ахалай-махалай».

Витторио глотнул – раз, второй, третий. После первого глотка у него – как у попа из известной сказки – глаза полезли на лоб.

– Ну, правильно, – кивнул Лешка, – Менделеев-то еще не родился; водку никто не изобрел. А тут ровно сорок – ни градусом меньше.

На глазах итальянца выступили слезы, но он мужественно протолкнул в себя второй глоток. Подпрыгивать до потолка, как в сказке, не стал – тем более, что никакого потолка в «ресторане» не было. А потом активно заработал челюстью, пережевывая что-то настолько восхитительное, что Лешка не удержался, тоже отхлебнул из тяжелого кубка, в который сейчас превратился Грааль. Витторио вытащил изо рта целое ребрышко; покрутил его перед носом и решил, очевидно, что на нем еще есть много чего вкусного. Ребро опять скрылось во рту, снабженном, как видно, очень крепкими зубами. Во всяком случае, сам Сизоворонкин такую кость грызть не решился бы. А Монтулетти похрустел, с трудом проглотил и опять потянулся рукой за Граалем.

Алексей не препятствовал – ни сейчас, ни через десять минут, ни через полчаса. Однако к окончанию первого часа пиршества он решил, что можно, и нужно сделать небольшой перерыв. Кубок уместился в штанах – таких же смешных и кургузых, как у Монтулетти. Итальянец проводил волшебный сосуд тоскливым голодным взглядом.

– Силен, – восхитился про себя Алексей, – сколько же ты постился?

Вслух же он задал другой вопрос – короткий, как шпага Витторио:

– Рассказывай!

– Что рассказывать?

– Все! Как живете, чем дышите, какими сплетнями делятся кумушки…

Итальянец только пожимал плечами.

– Ну, кого убили, наконец, можешь мне сказать? Или тут только ты ходишь, честь свою защищаешь?

– Синьор! – вскочил Витторио, выдирая из ножен обломок шпаги.

– Сядь! – громыхнул Сизоворонкин, удачно сымитировав Зевса, – сядь и рассказывай все, что знаешь об этом поганом городишке!

– Верона не городишко, – оскорблено задрал подбородок к отсутствующему потолку итальянский дворянин, – и не поганый. Тут живут почтенные люди. А из последних дуэлей… если это тебе так интересно, могу назвать поединок, на котором Ромео из рода Монтекки убил на честной дуэли Тибальда, брата красавицы Джульетты из рода Капулетти.

– За что? – лениво поинтересовался Лешка, понявший, что злосчастный плевок привел его по нужному адресу.

– За то, что Тибальд убил Меркуцио – брата Ромео.

Сизоворонкин провел в уме несложное геральдическое действо, и спросил:

– А ты кем приходишься этим почтенным семействам?

– Я в родстве с ними обоими, – поник головой Витторио.

Было видно, что богатые и знатные роды этого родича не сильно жалуют.

– А что, – пришла вдруг в Лешкину голову идея, – сможешь провести меня в дом Капулетти?

Идея эта была простой, и совсем не безумной – в теле и разуме девчонки, историю которой когда-нибудь прославит на века Шекспир, могла скрываться Афродита.

– А может, и не скрываться! – почувствовал он одним местом.

– А что, друг, – попытался он приобнять за плечо итальянца, не давая времени ответить, – родственница твоя, Джульетта, действительно так хороша и скромна, как об этом говорят даже в других городах?

Он, впрочем, тут же отодвинулся подальше, потому что от Витторио нестерпимо несло смрадом давно немытого тела.

– А может, – подумал он, двигаясь еще дальше, – никогда не мытого?

Очень ко времени вспомнился франкский посланник к русскому царю, который усилиями принимающей стороны сподобился все-таки почувствовать собственным телом все прелесть настоящей бани. Один раз, к сожалению… Италия, как оказалось, в средние века мало чем отличалась от Франции. Это прямо сейчас подтвердил Монтулетти:

– Насчет прекрасной – спорить не буду. Хотя, на мой вкус, Джульетта худовата. А вот скромность… Да она с любым готова переспать – лишь бы от него пахло чуть лучше, чем от козла.

– Вот откуда слухи о скромности; долго же ей придется ждать такого, – усмехнулся Сизоворонкин, и тут же воскликнул, – постой! Как с каждым?! Ей же всего лет четырнадцать… или тринадцать?

– Это она сама так говорит, – не менее хитро усмехнулся итальянец, – да еще родители. Вот будет сюрприз ее будущему муженьку… Хотя…

В его глазах проявилась задумчивость пополам с жадностью.

Когда ей предложили выйти замуж, она упала со стула, прыгала по кровати, от счастья минут пятнадцать бегала по квартире и потом ответила:

– Я подумаю.

– А что Ромео? – Лешка подвинулся чуть поближе – вслед за ветерком, который принес долгожданную свежесть.

– На что-то надеется, несчастный. Говорят – моется каждый день. Но это ему не поможет – родители не позволят. Ни Монтекки, ни Капулетти.

– Несчастный Гефест, – вздохнул Алексей, – а может, счастливый? Может, он скрытый мазохист? Тогда несчастна Афродита. Кто ее сделает здесь счастливой? Разве что… я?

Он поднял руку, призывая Витторио к вниманию, а на самом деле незаметно обнюхивая собственную подмышку. Пахло подвигами – то есть здоровым мужским телом, которому костюм, сработанный умелицей Герой, обеспечивал постоянную свежесть. Сизоворонкин подумал, попросил костюм еще раз пробежаться по всему телу дезодорантом и кивнул итальянцу:

– Проведешь меня к родственничкам?

– К которым?

– Капулетти, конечно, – чуть удивился Лешка, – зачем мне озабоченный паренек Ромео?

– Не получится, – пожал плечами Монтулетти, – после этих дуэлей в дом родителей Джульетты закрыт ход любому чужому мужчине.

– Так уж и всякому? – не поверил Сизоворонкин.

– Разве что духовному лицу, – протянул нерешительно Витторио, – отец Лоренцо. Он мало того, что осенен обетом безбрачия, так еще и худой конец свой вряд ли найдет – даже если очень сильно будет его искать.

Парень вскочил со скамьи, и изобразил, как мог, священника. Он растопырил руки, надул щеки, даже прошелся по камням мостовой, переваливаясь с бока на бок, желая показать, насколько толст и неповоротлив отец Лоренцо. Теперь он был похож не на петуха, а на индюка.

– То, что надо, – обрадовался Сизоворонкин.

Итальянец подробно объяснил, как быстрее добраться до усадьбы Копулетти, а потом с благодарностью принял в руки Грааль. Ударную дозу спиртного, которую Алексей не пожалел на этот раз, даже тренированный итальянский организм не вынес. Лешка ловко подхватил выпавший из его руки кубок, и помог парню принять удобное положение – на той же скамье.

Сизоворонкин напряг память; вспомнил, как монах из ближнего круга Ивана Грозного крестил себя, и всех вокруг, включая некрещеного полубога, и попробовал повторить его движения. Итальянец на лавке только причмокнул губами, когда его осенили православным крестом, и Лешка решил, что репетиция прошла очень удачно. Он тщательно отмыл руки в фонтане – не от крестного знамения, а от миазмов, которые буквально вцепились в ладони после краткого прикосновения к чудному костюму Витторио.

– Впрочем, – усмехнулся он, – я сейчас выгляжу не менее смешно.

Он отдал новую команду творению божественной супруги громовержца, и отправился в гости, к славному роду Копулетти, на ходу превращаясь в «отца Лоренцо»…

– Тук-тук.

– Кто там?

– Полиция, откройте.

– Вы должны подождать, я… какаю.

– Мы это видим, телефонная будка-то стеклянная.

Ворота в родовом гнезде Капулетти были не стеклянными. Они были собраны из толстых дубовых плах, да еще оббиты снаружи листовым железом. Такую даже полубог запарился бы отворять. Поэтому Сизоворонкин ничуть не удивился, когда на его стук кулаком, а потом и каблуком тяжелого сапога, который прилагался (в количестве двух штук, конечно же) к длинной сутане коричневого цвета, выглянул детина ростом и размахом плеч превышавший даже полубога. А вот пузом, уверенно торчащим вперед, он до «отца Лоренцо» сильно недотягивал. Потому что под сутаной у Лешки услужливое творение Геры разместило три шубы и два полушубка – только так из Геракла получился колобок.

Детина был очень недоволен; судя по лицу, его как раз оторвали от увлекательного занятия в «стеклянной будочке». Но при виде духовного лица, которое (лицо) скрывалось под низко надвинутым на голову капюшоном, привратник расплылся в угодливой улыбке. Шустрым оказался паренек. И воротину мгновенно распахнул, и поклонился умело, и даже успел поймать руку полубога и страстно облобызать. «Лоренцо» поспешил вырвать свою руку, и убежал в дом, подхватив для скорости полы сутаны. Единственное, что порадовало сейчас Сизоворонкина – этот здоровяк не был для него конкурентом. Потому что от него тоже несло, как от… Витторио.

Он был таким редким козлом, что его убийцу осудили по статье «Браконьерство».

Привратник остался во дворе, избавив Лешку от непланового убийства и судебных разбирательств. В доме было тихо, как в могиле. Только где-то в глубине, откуда несло мощным запахом прогорклого масла, слышались негромкое позвякивание кухонной посуды и чей-то визгливый голос. Решив, что юной представительнице рода Капулетти такой «ангельский» голосок никак не может принадлежать, лжемонах двинулся по крутой деревянной лестнице на второй этаж – туда, где, как помнил Сизоворонкин, должен был находиться балкон, с которого юная дева слушала по вечерам серенады. Ну, или вопли озабоченных котов – все зависело от времени года. Шекспир оказался прав. Джульетта занимала своей особой большую комнату – четвертую по счету, в которую открыл дверь Алексей. В трех предыдущих его встретили изумленными взглядами давно не юные мужики и тетки.

Героиня мечтаний Ромео и многих поколений других страдальцев обоего пола оказалась девушкой вполне развитых форм. Сходу Лешка дал бы ей лет двадцать-двадцать два. А когда заглянул в карие глаза, с которых Джульетта смахнула длинную прядь волос…

Они устремились цепким взглядом под капюшон сутаны после того, как девичий нос поставил диагноз, предварительно смешно подергавшись, и глубоко вдохнув воздух, напоенный ароматами апельсинов, которые девушка только что трескала, лежа на кровати:

– Ты не отец Лоренцо!

– По запаху определила? – добродушно прогудел Сизоворонкин, сбрасывая с головы капюшон.

– Геракл, – радостно завизжала Джульетта, и тут же поправилась, – Лешенька!!!

Сизоворонкин не отбивался – ни когда девчонка повисла на его могучей шее, ни когда она с совсем не девичьей силой тащила его к ложу, ни когда смахивала с него, с ложа, остатки апельсинового пиршества, а потом с него самого шубы с полушубками «отца Лоренцо». Сам Алексей мог разоблачиться посредством одной команды, но он все это время мучительно пытался вспомнить – когда это он представлялся богине любви и красоты своим человеческим именем? Не вспомнил, но не сильно этому огорчился – потому что обнаружил себя лежащим на шелковой простыне совершенно обнаженным, а Джульетту-Афродиту – изображавшей скачку амазонкой на диком необъезженном мустанге. Потом они поменялись местами, потом…

Потом обессилевшая и счастливая Афродита спросила: «Апельсин хочешь?».

– У меня ест кое-что получше!

Лешка перегнулся через край ложа, накрыв собственным телом женское, затрепетавшее и слабо пискнувшее под его ста сорока килограммами, и нашарил Грааль в груде одежды, которую вынужден был таскать на собственных плечах. Причем шарил там долго и основательно – так, что Афродита не сразу поняла затуманенным взором, что это ей протягивает хорошо знакомый полубог.

Она поднесла волшебный сосуд к губам, провокационно провела язычком по краю кубка и прильнула к мальвазии, по которой, несомненно, успела соскучиться. Богиня жадно глотала огневку, а Сизоворонкин потрясенно соображал – это надо же было судьбе свести в пару два таких существа.

– Насколько Гефест погружен в свой мазохизм, в свои переживания, в которых тем хуже, чем больше… и ветвистее у него рога… Настолько же радуется жизни и каждому новому мужику эта… Эта…

…А у меня есть подружка, слово забыл. Вначале что-то сказочное, а потом крупа. Эльфогречка? Нет… Гоблинорис? Нет, это уже болезнь какая-то. Гномоперловка… А, вспомнил! Нимфоманка!

– Как ты сказал? – оторвалась, наконец, от Грааля Афродита, – гномоперловка? А вот кто-то кого-то сейчас отперловит…

Ее глаза опять блестели от желания, а руки жадно тянулись к… В этот момент кто-то осторожно постучал в дверь. Сизоворонкин все-таки сказал волшебное слово, и через пару секунд стоял в темном углу полностью одетым – даже последовательность шуб и полушубков не перепутал. Джульетта одевалась гораздо медленней, то и дело демонстрируя скромно стоящему духовному лицу позы – одна провокационней другой. Наконец раздался ее ангельский голосок:

– Войдите.

В комнату вошел отец Лоренцо; настоящий, конечно. Вряд ли еще у кого хватило бы фантазии пробраться к любвеобильной девице так синхронно с Алексеем. Монах свою копию не заметил. С горящими глазами он подступил к Джульетте так экспрессивно, что Сизоворонкин едва сдержал себя, не обрушился на Лоренцо и не взял на душу еще один грех в этом мире. Впрочем, Афродита справилась сама, вытянув руку вперед в таком решительном жесте, что монах махал руками и излагал хитроумный (на его взгляд) план с расстояния в три с лишним метра. Лешка понял, что грех, который пока обошел его стороной, суд, скорее всего, обозвал бы браконьерством.

Он, как и Джульетта, постарался отключить обоняние; весь обратился в слух, и сейчас вспоминал прочитанное когда-то единственный раз творение великого Шекспира.

– Впрочем, – напомнил он себе, – я ведь не слишком жалую поэтов. Разве что Маяковского, да Высоцкого. И то, потому что их стихи можно читать, как анекдоты – коротко, емко и по делу. Не в бровь, а в глаз! И посмеяться можно.

Лешка, кстати, едва не заржал в полный голос, когда Лоренцо протянул Джульетте пузырек с мнимым ядом. Он вспомнил, что вытворяла эта девица незадолго до появления монаха-заговорщика, и задал себе вопрос:

– Разве сможет она представлять сейчас из себя хладный труп? Никогда.

Но Джульетта действительно протянула руку, выхватила кончиками пальцев какой-то бутылек и поднесла его ко рту. С закрытыми глазами («Наверное, представляет, что это Грааль, – усмехнулся Сизоворонкин) она опрокинула содержимое бутылочки в широко открытый рот. И даже не поморщилась. А потом упала, мастерски изобразив из себя мертвую царевну.

– Как ты думаешь, Машка его из армии дождется?

– Вряд ли. Она его с работы-то не всегда дожидалась.

Лешка бросился было к ней – так естественно, с громким стуком затылка о деревянный пол она упала – но быстрее его это сделал юноша, ворвавшийся в комнату чуть раньше целой оравы галдящих людей. Сизоворонкин поначалу решил, что это Витторио очнулся так быстро, и явился сюда на запах Грааля, но нет. Лицо, повернувшееся к нему в смертельной муке, было незнакомым – до тех пор, пока этот юный итальянец, судя по всему называвший себя Ромео, не прошептал, обращаясь именно к Алексею.

– Ну вот, опять. Опять она ушла раньше меня! И где ее теперь искать?

В его искаженном мукой лице стали явственно проступать черты Гефеста, так что Сизоворонкин ничуть не удивился, когда понял – в словах Ромео была не только великая боль и отчаяние, но и какое-то… удовлетворение, что ли? Словно этот парень хвастал сейчас:

– Смотрите люди, как мне плохо! Смотрите, какие ужасные страдания я испытываю. И нет мне жизни в этом мире – мире, где уже нет любимой женщины!

Он вскочил на ноги, и взмахнул длинным кинжалом – картинно и медленно. Так, что не только Лешка мог шагнуть вперед и выбить оружие из рук обезумевшего от горя парня. Но ни Сизоворонкин, ни кто другой мешать Ромео не стали.

– И правильно сделали, – решил Алексей, – иначе, что будут изучать в школах по курсу зарубежной литературы?

Кинжал медленно, с треском, распорол камзол, а потом начал углубляться в человеческую плоть – еще медленней, так что Лешке стало еще труднее сдерживать себя; теперь уже в попытке помочь неопытному самоубийце покончить с собой. Острое лезвие, наконец, достигло какого-то важного органа. Скорее всего, сердца – потому что сильная алая струя хлестнула из раны, залив чуть ли не всю Афродиту. Девушка вскочила с громкой бранью, словно освобождая Ромео место, куда он и улегся – гораздо аккуратнее, чем прежде она сама.

Дополняя картину невольной минуты молчания, на середину комнаты вышел Сизоворонкин. Его суровое лицо остановилось поочередно на всех свидетелях трагедии, и замерло на раскрасневшейся (от румянца, и от крови, пролитой парнем) Афродите. Он словно мучительно думал – что еще сказать, когда все уже изложил своей напрасной жертвой Ромео-Гефест? На самом деле Сизоворонкин не менее трудно вспоминал текст финальной сцены шекспировой трагедии. Наконец он произнес, как сам надеялся, правильно:

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте!

Потом он повернулся, и все так же – в образе итальянского священника – прошествовал на балкон, чтобы ловко спрыгнуть со второго этажа на каменную мостовую.

В спину ему ощутимо ударил возглас Афродиты на языке, который вряд ли мог понять кто-то из присутствующих; разве что Гефест, только что испустивший дух:

– Передай там нашим, Лешенька… Здесь… прикольно.

– Ага, блин – проворчал Алексей, переваливаясь через перила, – один прикололся… только что!

Ловко перевалиться не получилось – наш герой не учел длины сутаны и толщины полушубков, которые она скрывала. Нелепо развернувшись в воздухе, Сизоворонкин шлепнулся на камень лбом. Искры, посыпавшиеся из глаз, и гром, раздавшийся в голове, послужили насмешливым напоминанием о себе далекого олимпийского громовержца. Зевс, козел, еще и анекдот умудрился в меркнувшее сознание запихать:

Кто сказал, что люди не умеют летать? Они просто не умеют приземляться…